Окончательная регистрация

Часть 3. «Место нашей встречи»

Димаш Кудайберген — «Я скучаю по тебе»

Kevin Kern — «Childhood Remembered»

Увиденное так поразило меня, что я невольно сделал пару шагов вперед, переступив порог, а когда сообразил — дверь за мной захлопнулась и исчезла. И я остался посреди пустого пляжа.

Широченная песчаная полоса разбегалась в разные стороны. Море волнами накатывалось на берег. За линией пляжа виднелись дома, частные, совсем небольшие.

Место я узнал мгновенно.

Чёрное море.

Севастополь.

Любимовка.

Интересно, слова травиата могли повлиять на меня и мой Покой? Как оно работает?

Никогда не считал это место родным, хотя тут жила бабушка по маминой линии и меня многое с ним связывало.

Я огляделся.

Сейчас здесь все по-другому, я знал. Появились кафешки, спасательные вышки, шезлонги с зонтиками. Сам пляж стал ухоженнее. Да и дома в поселке изменились — советский частный сектор стал больше походить на современный коттеджный. Но мой Покой оказался копией Любимовки именно из детства, какой она была в начале нулевых.

Я недолго постоял у моря, глядя на прибой. По небу ползли белёсые тучи. Недавно прошел шторм, и воздухе висели влага и густой запах водорослей. Я заметил выброшенную на берег медузу, слегка потрёпанную, и вернул её обратно в воду — не знаю, был ли в этом смысл, ведь я не в реальном мире, но не оставлять же её. Медуза оказалась противно-склизской, так что пришлось пополоскать руки в морской воде, по-летнему тёплой, и волны щедро окатили меня пеной, замочив кроссовки и джинсы.

Все было таким… настоящим. Казалось, я снова живу. В библиотеке я не ощущал ничего, ни боли от ножа, ни мягкости кресла, здесь же чувства постепенно возвращались, хоть и казались не такими острыми и яркими, как при жизни. А может мне просто чудилось, что я всё это ощущаю? Но думать над этим не хотелось — главное, чувствую хоть что-то. Влажный песок пружинил под ногами. Сырой ветер трепал волосы и холодил шею. В кроссовках хлюпало, но разуваться не хотелось — да и какой смысл, что мертво заболеть не может. Наоборот, это обыденное хлюпанье только добавляло жизни всему вокруг и напоминало о детстве — сколько раз я вот так бегал в сырых кроссовках после неудачной ловли мелких крабиков или криля.

Я побрёл в сторону посёлка — туда, где когда-то жила моя бабушка. На мгновение задержался у небольшого домика за простым деревянным забором — лет семь назад он сгорел, вместе с хозяйкой. Поглядел на пустую лавочку у калитки, на черепичную крышу, и пошёл дальше. Сперва узкой тропинкой, потом по дороге вглубь посёлка — так же, как в детстве бегал купаться.

Почему именно это место стало моим Покоем? Не сказать, чтобы ребёнком я часто здесь бывал — мы с родителями жили в самом Севастополе, в Любимовку выбирались от случая к случаю. Родители чаще, а я — только на шашлыки по праздникам или по поводу — помочь с мелким ремонтом в доме да собрать персики или черешню. Летом я предпочитал городские пляжи, в Любимовке друзей у меня не было. Казалось, бабушка приезжала к нам чаще, чем мы к ней. Любимовка стойко ассоциировалась у меня с Наташкой и её семьей — это было их место. Намёк, значит?

Баб Нелин дом оказался точно таким же, как в детстве. Потом его подремонтировали и продали, но здесь он был прежним — белёные стены, серая шиферная крыша, синие оконные рамы. Забор и калитка тоже были синими — краску пора было обновить, местами она облупилась. Я толкнул калитку и опешил — заперто. Потянулся через неё, пытаясь нащупать щеколду — она не поддавалась, будто заклинила. Ладно, забор не такой высокий, можно и перелезть. Через пару минут я стоял во дворе и осматривался. Среди листьев громадной черешни краснели ягоды. На дорожке, что вела к дому, тускло поблёскивали лужи. Между оконными створками торчал кончик тюлевой занавески — словно окно захлопнулось от сквозняка.

Подёргал входную дверь — тоже заперто. Поднажал, даже пару раз с силой толкнул её плечом — никакого результата. Вот это уже странно. Даже не странно — не логично, что ли. Впервые пожалел, что бабушка не хранила ключей под каким-нибудь горшком или за дверным наличником. Оставалось окно. Головой я понимал, что пораниться мне не грозит, травиат это наглядно продемонстрировал, но все равно мешкал — вдруг эта неуязвимость распространялась только на библиотеку? Чувства ведь вернулись, наверное, боль будет вполне настоящей, хоть и не такой острой, как при жизни. С другой стороны — я уже умер, чего бояться! С силой ударил локтем по ближайшему стеклу. Боль была несильной. Наверное, будь я жив, я бы взвыл — все равно что врезал в кирпичную стену. Стекло не разбилось, только зазвенело. Все чудесатее и чудесатее. Видимо, входа в баб Нелин дом мне не было. И всё же я хотел убедиться окончательно — подобрал с земли влажный булыжник и со всей силы запустил им в окно. Стекло задрожало, зазвенело, но даже не треснуло, а камень отлетел от него и, против всех законов физики, вернулся не ко мне, а на то самое место, откуда я его взял.

Пару минут я топтался на месте, размышляя, нужен ли вообще мне дом. Вряд ли призраки спят и тем более вряд ли нуждаются в комфорте и крыше. Потом вспомнил последние слова травиата. Может то, что изначально я оказался именно на пляже, не было случайностью? Может, всё проще?

Обратный путь занял больше времени — я осматривался, иногда дергал чужие калитки и двери, в пару окон запустил булыжниками, но всё повторялось в точности, как в бабушкином доме. Наверное, со стороны я походил на мародёра, который пытается найти себе еду и пристанище в опустевшем после апокалипсиса городе. В каком-то смысле так оно и было.

Только подходя к пляжу я начал понимать, что не так с этим местом. Оно казалось живым и настоящим. Всё здесь было таким, каким я запомнил в детстве. Те же трещины и выбоины на асфальте. Те же изгибы тропинки. Те же деревья и кусты. Те же цветочные клумбы из автомобильных покрышек. Те же качели и лесенки на детской площадке, выкрашенные красно-синим. Те же бельевые верёвки на облупленных столбах. Не такие же, не просто очень похожие — именно те самые. Казалось, каким-то чудом я вернулся в те дни, когда был подростком, и вот-вот за забором покажется бабушка Неля и недовольно позовёт меня обедать… промчится, перекликаясь и противно трезвоня, ватага местных пацанов на великах… из-за угла покажется улыбчивый дед-почтальон с вечной карамелькой за щекой, казалось, они никогда у него не переводились… на дереве застрекочет сорока… Но здесь никого не было, кроме меня. Наверное, надо благодарить провидение, или кто за всё это отвечал, что я не оказался в Севастополе, во дворе, где прошло моё детство и где каждый камень что-нибудь значил. Где всё напоминало о родителях, о друзьях, о радостях и разочарованиях. Видеть те места такими же живыми, но пустыми, словно кропотливо сделанная декорация, было бы совсем невыносимым.

По пляжу гулял ветер, накат на море усилился, стало не по-летнему зябко, и я порадовался, что на мне шерстяной джемпер. В такую погоду инстинкт гонит под крышу: на уютный диван, к интересному сериалу и чашке горячего чая. У меня ничего этого не было. Зато была надежда, что это временно.

На сам пляж я возвращаться не стал. Поглядел издали, как волны шумят и накатывают на берег, как чайки молчаливо кружат в небе — надо же, здесь были птицы, хоть какая-то жизнь. Всё это умиротворяло. А мне нужно было немного спокойствия и уверенности в себе для последней проверки.

Вдруг вспомнилось, как почти двадцать лет назад я бежал на этот самый пляж, но встал как вкопанный на этом же месте…

…Впереди искрилось под ярким солнцем и манило прохладой море, а я думал только об одуряющем запахе вишни и сдобы, что доносился из открытых окон небольшого домика под черепичной крышей. Минуту назад я вообще не был голоден и мечтал только о том, чтобы вдоволь накупаться в море и вернуться домой к ужину и полуфиналу Чемпионата мира по футболу (Германия против Италии — шутка ли!), но в один миг всё это вылетело из головы, а живот свело от жгучего желания откусить сразу половину горячего пирожка с вишней — я был уверен, что пахнет именно ими. Из дома доносилась задорная «Hips Don’t Lie1» Шакиры — чуть ли не главный хит того лета, и ноги сами понесли меня вдоль забора. Я зачем-то заглядывал во двор, как будто пирожки могли печь прямо на улице, и ничего вокруг не замечал.

— Рано ещё, через полчаса приходи.

Я запнулся, уставился на девчонку, что сидела на лавке возле калитки. Наташка. Правда, в тот момент я понятия не имел, как её зовут. Обычная девчонка. Нос в веснушках, карие глаза как будто золотились на солнце, тёмные волосы собраны в высокий и уже растрепавшийся хвост, кожа на плечах облазила. Ничего особенного в ней не было, разве что книга в руках — толстый томик Драйзера, «Американская трагедия». Кто вообще читает Драйзера, ещё и летом, тем более во сколько… тринадцать? четырнадцать лет? Скорее тринадцать — Наташка выглядела совсем девчушкой.

— Через полчаса, не раньше, — равнодушно повторила она и уткнулась в книгу. Как будто я был не первым, кого привлек запах пирожков. Как будто именно для этого она здесь и сидит — сообщать всем, когда те, наконец, испекутся…

Я тряхнул головой, отгоняя воспоминания — не время. Подошёл к лавочке, той самой, на которой сидела тогда Наташка, нежно провёл пальцами по деревянной спинке. Выдохнул прежде чем толкнуть калитку. Та скрипнула и отворилась.

Что и требовалось доказать.

Посреди двора я остановился. Ноги будто увязли в песке, хотя дорожка была выложена мелкой плиткой.

Воспоминания набросились на меня, точно изголодавшиеся блохи. Не столько события, сколько ощущения и звуки.

…Тихий Наташкин смех…

…Обжигающе-горячая вишня на губах…

…И терпкость вина…

…Радость, похожая на пузырьки лимонада…

…Мурашки от вечерней прохлады…

…Полуголые ветви вишни над головой и голубое небо между ними…

…Морские капли на загорелом плече…

…И солёный вкус моря…

…И тепло Наташкиных пальцев…

…Остывающий песок под спиной, свернутое полотенце под головой, небо, усыпанное мерцающими точками, и «Смотри, смотри, звезда падает! — Вообще-то это просто метеор. — Вот ты зануда, красиво же! Романтика! — Мне кажется, ты слишком много книжек читаешь. — Тебе бы тоже не помешало...»

До дома я не дошёл — не смог. В реальном мире его больше не было — этого дома. Все вокруг было, все другие дома, улицы, сады и клумбы — пусть изменились, но они продолжали существовать. А этого дома уже несколько лет как нет. Он такой же призрак, как и я.

Захлестнуло.

Я развернулся и ломанулся на пляж, на ходу стаскивая с себя одежду. Джемпер… Футболка… Кроссовки… Джинсы… Бросил все небрежной грудой прямо на песке. На мгновение задумался, оставлять ли бо́ксеры, но кого мне стесняться. Остался в чём мать родила и бросился в море, прямо в невысокую волну, так же, как любил делать подростком. Вода оказалась теплее, чем я ожидал — обычно такая бархатистая вода бывает в конце лета, когда цветёт и серебрится планктон. Вынырнув, я долго плыл вперёд — чем дальше от берега, тем спокойнее было море. Оно волновалось, но не захлёстывало волнами, даже наоборот, помогало плыть. Устав, я лёг на спину — было приятно ощущать, как расслабляются мышцы, слышать, как постукивают на дне камешки — в детстве мы думали, что это крабы общаются, щёлкая клешнями. Назад возвращался нехотя. Море словно противилось, не хотело отпускать, тянуло назад. Наконец, я плюхнулся на мокрый песок, чуть ли не на самой кромке прибоя. Бросил взгляд на одежду, но тут же понял, что мне совсем не холодно, несмотря на ветер, и уставился на розовеющий горизонт.

Воспоминание вспыхнуло в голове само собой…

— …А почему не купаешься? Жара ведь.

Наташка глянула на меня исподлобья:

— Анюте может понадобиться помощь.

— А у вас праздник какой-то?

Она уставилась в ответ, явно не понимая моего вопроса.

— Ну, музыка, пирожками угощаете…

Наташка дёрнула головой и уткнулась в книгу, и я решил, что не ответит. Ошибся.

— Просто Анюта всегда очень много печёт. Вдвоём нам никак столько не съесть. А музыка… ну, помогает ей, что ли.

Я присел рядом с Наташкой на лавочку, не понимая, что делать дальше. Разговор явно не клеился, но мне обещали угощение — просто так уйти казалось невежливым. Но искупаться тоже хотелось, до ужина оставалось не так много времени.

— Интересная книжка?

Наташка прикрыла её, заложив пальцем нужную страницу. Поглядела на меня изучающе.

— Ты баб Нелин, что ли? Олег, кажется?

Я кивнул. Удивительно, она знала, кто я, а вот я понятия не имел, с кем говорю.

— Ты купаться шел? Вода — огонь.

Прозвучало не очень приветливо. Общаться Наташка явно не хотела.

— Ладно, — я пожал плечами, встал и зашагал к морю. Что я, правда, веду себя… как не знаю кто. Всё ради пирожков? Да обойдусь, моя бабушка тоже вкусно пекла. Правда, никогда у нас в доме не было такого дурманящего запаха, от которого рот слюной наполнялся.

— Позже заходи, — донеслось мне в спину…

Эх, Наташка…

Вдруг захотелось её увидеть — сейчашнюю, взрослую, такую родную. С короткой стрижкой — ну как короткой, чуть ниже плеч, а тогда её волосы почти до талии доставали. С неизменными крупными локонами — мне больше нравились прямые, но Наташка упрямо их завивала. Захотелось вдохнуть такой родной запах её духов — свежих, с легкой апельсиновой сладостью. Я даже зажмурился, потянулся к ней всеми мыслями, надеясь — вдруг снова сработает, вдруг я опять окажусь рядом с ней в нашей спальне или где Наташка сейчас находится. И плевать, что я голый — никто же меня не увидит. Я старался. Очень. Но ничего не выходило.

Почему-то стало стыдно. За то, что не вернулся к ней в тот день, когда погиб. Кажется, мы что-то планировали, какую-то ерунду: заказать пиццу, посмотреть новый сериал, я должен был заехать в магазин за йогуртами и сыром на завтрак. И за все, что внезапно на неё свалилось: похороны, наследство, переоформления счетов и документов, вынужденное одиночество и необходимость дальше идти одной и самой решать то, что она всегда терпеть не могла решать. Как будто я её бросил. Как будто предал.

Купаться больше не хотелось. Зато внезапно захотелось курить, хотя я бросил черт знает сколько лет назад, да и курильщиком никогда не был, так, дурил по юности. Я просто сидел, смотрел, как алеет небо — я и забыл, какими красивыми бывают черноморские закаты… как солнце опускается в воду… как чайки качаются на волнах… как небо темнеет и появляются звёзды… Потом лёг на остывший песок, уставился в темноту. Холодно не было, так, свежо. Но одеваться было лень, простыть мне больше не грозило, и я просто лежал и пялился в небо. Зажигать фонари в посёлке было некому — и пусть, их свет всё равно не дотянулся бы до моря. Было очень тихо — цикады не стрекотали, слышался только шум прибоя. Ночь казалась кромешной, будто никого не осталось, только я и прибой. И ещё звёзды. Сколько же их было на небе — не счесть! Никогда раньше не видел их в таком количестве. К середине ночи ветер утих, и море тоже успокоилось, вода стала гладкой и глянцевой, а запахи водорослей и соли — как будто гуще.

Самым лучшим для меня было бы уснуть. Я просто не представлял, на что ещё тут тратить время, а сон всегда помогал привести мысли в порядок, перезагрузиться. Как будто каждый день — новый чистый лист. Но уснуть не получалось. Хотя я попытался, какое-то время лежал с закрытыми глазами, стараясь дышать глубоко и ровно. Дышать… Зачем призраку дышать? И зачем ему отдых? А ощущения и чувства — для чего? Чтобы дольше мучиться? В какой-то момент я сдался и стал смотреть на звёзды, гоняя по кругу одни и те же воспоминания и мысли: о детстве, о семье, о Наташке, о нашей жизни в Севастополе и потом в Петербурге...

Когда надоедало лежать — садился или бродил по пляжу вдоль прибоя. Заблудиться я не боялся — удивительно, но Наташкин дом был хорошо заметен, как те люминесцентные звёздочки, которые лепят на потолок. Как будто луна специально светила прямо на него. Поэтому я всегда мог найти к нему дорогу. А в голове бродили по кругу одни и те же мысли-воспоминания. И я бы хотел не думать, но тоже не получалось, как и уснуть.

Одиночество — вот, что я чувствовал. Давящее, мешающее дышать, словно чужая рука на горле. К рассвету это стало очевидным. Я смотрел, как небо меняет цвет, светлея, смотрел на гладь воды, а спиной ощущал такой настоящий и такой пустой поселок. И некуда было деться от этой пустоты, куда ни иди — везде так. Ни души, ни другого призрака. Только я один. Когда травиат сказал про одиночество, я не придал значения. Но хватило одной ночи, чтобы понять и ужаснуться. Как же я буду здесь... Хотелось сказать «жить», по привычке, но это слово ко мне больше не относилось. И сколько времени это продлится? Такое вообще можно вывезти? На поверку Покой оказался не покоем вовсе, а слепленным специально для меня филиалом ада. Кто бы это ни придумал, ничего лучше в качестве наказания он придумать и не смог бы.

Одиночество всегда меня пугало и тяготило, но здесь проблема была больше — я ненавидел оставаться один! У Наташки были книги, в которых она растворялась, когда оставалась одна, я же нуждался в живом общении так же, как нуждался в воде и пище. При жизни я мог хотя бы пойти на улицу, в парк, в торговый центр — туда, где были люди, просто побродить, разглядывая незнакомые лица, ловя обрывки разговоров, мог поболтать со случайным прохожим или с консультантом в магазине. Да просто поддержать какой-то срач в комментариях в интернете — уже общение, как бутерброд на бегу, удовольствия немного, но насыщает и отгоняет голод! Но здесь… в этой пустоте…

Нет, не так.

В ПУСТОТЕ.

Кричать хотелось.

Кто придумал назвать это Покоем? Наверное, оголтелый интроверт и мизантроп. Покой — последнее, что я сейчас чувствовал.

Был бы здесь хоть один человек! Кто угодно! Пусть не настоящий, пусть призрак. Даже не такой как я, а… кто-то вроде NPC в компьютерных играх2. Главное, чтобы можно было переброситься парой слов, понаблюдать, чем он занимается, просто побыть рядом.

— Это... Необычно...

От звука голоса я чуть не подпрыгнул. Сердце рвануло куда-то за горизонт, потом опомнилось, вернулось и ухнуло в песок. Я резко развернулся... и уставился на травиата, не понимая, что то происходит.

Он изменился. Современный костюм, в котором он был во время нашей встречи в библиотеке, исчез. На травиате была свободная рубаха, некогда белая, но застиранная и посеревшая; неприлично тесные брюки, причем двухцветные — правая штанина синяя, а левая — красная; поверх всего этого — что-то вроде туники, которая доходила почти до колен. Пояс и сапоги. Непритязательный и странный наряд. Здесь, на пляже Любимовки, он казался вовсе неуместным. «Пятьсот с лишним лет» — вспыхнуло в памяти. Это что же… Шестнадцатый век? Пятнадцатый? Голова отказывалась чётко соображать. Это его привычный облик?

— Как вы тут оказались? — выдавил я.

Минуту мы тупо глядели друг на друга. Травиат казался таким же удивлённым и явно не понимал, что произошло.

— Я хотел спросить о том же… — он отвёл взгляд, чтобы оглядеть окрестности.

А я так и сидел на песке, пялясь на него и открыв рот от неожиданности. Ещё и голый! Спохватился, завертелся в поисках одежды — та оказалась в нескольких метрах. Я суетился, спешно натягивая трусы и брюки. Травиат как будто не обращал на меня внимания, только глянул вскользь, но даже бровью не повел, мой вид его не не удивил и не смутил — никаких эмоций не вызвал. Казалось, ему интереснее мой Покой.

— Что это за место? — спросил он, когда я натягивал кроссовки. — Я имею в виду, это ведь реальное место?

Я смахнул с лица волосы, глянул на него снизу вверх, кивнул.

— Крым. Севастополь.

Понимания на его лице не прибавилось.

— Это в России.

— Россия! Один из моих потомков ездил туда, он был помощником какого-то архитектора. Так значит вы русский!

Во взгляде травиата промелькнуло что-то вроде симпатии — первая его эмоция в мой адрес.

Я поднялся с песка, отряхнул джинсы, потом ладони. Кивнул.

— Русский. А вы?

— Флорентиец.

Я заулыбался. Италию я по-настоящему любил. Частично из-за Наташки — её бабушка, Анюта, верила, их предки оттуда родом, у неё даже хранилась какая-то старинная резная шкатулка, вроде как времен Крымской войны — семейная реликвия. И все странности характера и излишнюю эмоциональность они объясняли сардинской кровью3. Но и до знакомства с Наташкой Италия незримо присутствовала в моей жизни. В детстве я зачитывался мифами о Трое и Энее и увлекался Римской империей. Отец обожал фильмы с Челентано и часто их пересматривал. Мама любила старую итальянскую музыку — Эль Бано, Тото Кутуньо, Пупо, Рафаэлла Кара. Сам я тоже слушал, но совсем других исполнителей — Тициано Ферро, Манескин, Эмму Марроне. С Наташкой мы много где побывали: Рим, Неаполь, Милан, Флоренция, Турин, Венеция — лишь верхушка айсберга. Поэтому согрело, что моим наставником здесь оказался именно итальянец, ещё и из пятнадцатого века — это же период Возрождения, если не путаю.