Окончательная регистрация

Часть 4. «Пьяный честнее трезвого»

Хронотоп — «Нахлобучило»

Ólafur Arnalds — «Near Light»

Не знаю, сколько бы я маялся на пляже и бродил вдоль ограды Наташкиного дома, не появись травиат. Он не колебался и не боялся. Толкнул калитку, ненадолго задержался в саду — из простого любопытства, разглядывая мощёную дорожку под ногами, треугольники кирпичей, заменявшие бордюр, самодельные клумбы, на которых щедро цвели мята и шалфей, потом открыл входную дверь в дом, осторожно заглянул внутрь прежде чем войти, кажется, даже принюхался. Я шёл следом, словно покорный барашек за пастухом. Следовал за взглядом травиата и словно видел всё впервые: расхлябанную дверную ручку, скрипучую половицу сразу за входом, плетёный цветастый коврик, старую, ещё советскую модульную мебель, ярко-красный газовый баллон в углу, покрытый ковром раскладной диван у окна… Дом был небольшой: крохотный предбанник, за ним — совмещённая с гостиной кухня и две спальни. Машинально я прошёл в Наташкину, оставив травиата осваиваться и разглядывать вещи. Анюта — Наташкина бабушка — любила собирать всякую ерунду. Она родилась в Севастополе, но в молодости вместе с мужем-военным поездила по миру, успела пожить не только в союзных республиках, но и в Восточной Европе, и полки были заставлены разномастными матрёшками и резными нэцкэ, керамическими фигурками «под хохлому» и слониками из «натуральных камней», тарелками с ручной росписью в восточном стиле и копеечными статуэтками-достопримечательностями из гипса и пластика, нашлось место даже китайской вазе из эмали и паре тяжеленных барочных подсвечников… Была ещё и отдельная полка с самыми разнообразными чашками и кружками — Анюта особенно ценила необычные, и мы непременно привозили ей из поездок что-нибудь с местным колоритом. А уж фотографий было не счесть! Они стояли на полках, висели на стенах: от совсем старых, размытых и пожелтевших, с дамами в длинных платьях и элегантных шляпках и статными кавалерами в царских мундирах, до современных цветных, с маленькой забавной Наташкой и её родителями. Травиату было чем заняться, было что поразглядывать. Я же замер на пороге Наташкиной спальни.

Тихо тикали ходики. Едва ощутимо пахло розами — на компьютерном столе, возле монитора, стоял засохший букетик. Рядом с ним — та самая резная шкатулка-реликвия. Подушка и покрывало на кровати примяты. Рядом на табуретке, которую использовали вместо прикроватного столика, недочитанная книга и недопитая чашка чая. Окно было приоткрыто, и ветер раздувал кружевную занавеску. Комната выглядела живой, словно Наташка была здесь минуту назад, читала, а потом выскочила в сад нарвать черешни, и в любой момент вернётся. Я даже внутренне напрягся, готовясь услышать звук открывающейся двери и Наташкины шаги.

За спиной что-то звякнуло, заставив меня вздрогнуть и обернуться — травиат вертел в руках статуэтку Пизанской башни, разглядывая.

— Простите, — улыбнулся он, заметив мой взгляд, и вернул статуэтку на место. — Здесь… занимательно. Чем-то напоминает дом, где я вырос.

Серьёзно? Я медленно обвёл взглядом простой белый кухонный гарнитур, без изысков и финтифлюшек… такой же стол под клетчатой клеёнкой и табуретки… самый заурядный диван… кухонный фартук из мелкого квадратного кафеля и светлые обои в цветочек на стенах — бумажные, выгоревшие на солнце… ситцевые занавески на окнах… Анюта любила всё это, отказывалась что-либо менять, хотя бы поклеить современные обои. Но чтобы травиат… А ему и правда нравилось — во взгляде сквозило тепло, с губ не сходила едва заметная улыбка — она угадывалась по морщинкам вокруг глаз и губ.

— Я думал, в пятнадцатом веке всё было как-то иначе…

Он усмехнулся, пригладил волосы:

— Вы правы, да, конечно. И все же… Мы жили в Муджелло…. Земля Медичи, так её называли… У нас был крошечный дом, даже меньше этого. Просторная кухня. Грубая мебель — отец сам её сколотил. Глиняная посуда на полках… И большая печь… Вы правы, да, сравнивать глупо… — повторил он, наверное, заметил моё растущее удивление. — В моём детстве всё было иначе. И всё же, я вдруг почувствовал себя… дома…

Он мотнул головой, словно отгоняя эту странную мысль, и подошёл к фотографиям на стенах. А я вернулся в Наташкину комнату, встал возле кровати. Не знаю, что я надеялся увидеть… Смятая подушка, засохшие цветы, недопитый чай… Я взял книгу — «Американская трагедия» Драйзера. Ну конечно… Я отшвырнул её на кровать. Уставился на букет — теперь понятно, что это за цветы. Не думал, что Наташка хранила их так долго. Не думал, что она вообще их хранила. И почему мой Покой стал именно тем летом? Явно не потому, что моя ошибка случилась именно тогда — я был ребенком, Наташка — и того младше, и мы ничего не сделали! Наше общение и дружбой сложно было назвать. Даже слово «общение» — слишком масштабно. Так почему же? На что мне намекали?

Я вернулся в кухню. Наверное, слишком стремительно, потому что травиат обернулся, вопросительно уставился на меня.

— Выпить хотите? — вместо объяснений спросил я.

— Есть тосканское?

Я понял, что он о вине. О чём ещё мог подумать итальянец, услышав предложение выпить.

— Сомневаюсь.

Бара или чего-то подобного не было, алкоголь Анюта хранила на кухне. Да и запасами это назвать трудно — она почти не пила, даже по праздникам едва могла осилить одну-единственную рюмку. Но алкоголь в доме всегда держала, для готовки, а точнее — для теста и крема. И точно. Две початые бутылки затерялись среди растительного масла, соусов и уксуса. Одна — с водкой, вторая — с хорошим французским коньяком.

— Есть только это, — я выудил обе бутылки и показал травиату. — Хотя…

Как же я мог забыть. Поставил бутылки на стол и потянулся к другому шкафчику, где хранилось всё для кофе и чая — и не ошибся, там оказалась бутылка Амаретто, почти пустая. Если Анюта вдруг хотела выпить, она выбирала кофе с ликёром. Вручную молола зёрна, варила их в большой турке, давала настояться, а потом осторожно переливала в кружку, но не в обычную, а обязательно из коллекции, и добавляла чуть Амаретто.

— А это… — травиат хмурился, разглядывая этикетку.

— Миндальный ликёр, — вопрос меня удивил. Неужели амаретто ещё не было при его жизни? Трудно представить что-то более итальянское. Кроме вина, конечно.

— Амаро… — он кивнул. — Хорошо, я хотя бы примерно знаю вкус.

— Знаете вкус?

— Предположу, что этот напиток совсем иной, нежели те, что мне доводилось пробовать, но всё же…

Я качнул головой, давая понять, что не понимаю. По правде, какое-то понимание начало закрадываться, но оно мне совсем не нравилось. Хотелось услышать правду от травиата.

— Всё здесь — наши воспоминания. Запахи, вкусы, ощущения. Покой подстраивается под нас, но создать то, чего мы не познали или не видели при жизни, не сможет. Зато воплотит любую фантазию, даже самую нереальную. Конечно, если это для чего-то необходимо.

Я кивнул. Отвечать не хотелось, просто дал знать, что понял. Чем дальше — тем меньше мне нравилось это место. Интересно, можно ли отсюда сбежать? Травиат застрял тут на пятьсот лет, во всей этой пустоте — гнусная перспективка, не хотелось так же. И всё же как-то ему удалось попасть ко мне в гости. Смогу ли я наведаться в его Покой? Он что-то говорил о доме — стало быть, это в Италии?

Бокалов не было, только стаканы, поэтому я взял Анютины коллекционные кружки — если уж нарушать правила, то доводить все до полного абсурда, да и был в этом определенный символизм. Для травиата выбрал ту, что мы привезли из Рима, и он с любопытством повертел её в руках, разглядывая рисунок Колизея и Форума.

— Рим меня не принял, — усмехнулся он.

— Доводилось бывать? — я невольно начинал перенимать его манеру общаться, чуть старомодную, слегка манерную, но отчего-то уютную. Словно мама или бабушка замотала тебя, уже взрослого, в свой шарф, откровенно женский, неподходящий под твой хмурый образ, но мягкий и очень теплый.

Травиат кивнул, но дальше рассказывать не стал. Может и к лучшему — я любил Рим больше других итальянских городов. Вряд ли меня порадуют ужасы позднего средневековья. Или уже Возрождения? Историк из меня такой себе.

Я отошёл к холодильнику — чего-чего, а еды у Анюты всегда было вдоволь, кухню она любила и готовила сразу помногу. Больше всего мне хотелось её фирменных пирогов с ягодами или Наполеон, но увы, сладкого вообще не было. Зато нашлись борщ и винегрет. Борщ у Анюты тоже был восхитительный, такой густой, что больше походил на второе, чем на суп: с мелкой белой фасолью и нарезанной кубиками говядиной. А в винегрет она добавляла домашнюю квашеную капусту. Я покосился на травиата — нет, вряд ли он когда-то пробовал что-то подобное, значит не оценит традиционную русскую кухню. Ладно, проявим гостеприимство — друзьями в моей ситуации разбрасываться не стоило.

Травиат молча наблюдал, как я режу лимон, делаю бутерброды с сыром и колбасой, разливаю напитки: ему — остатки Амаретто, себе — водку. Он взял кружку сразу же, обеими руками, принюхался и на миг довольно зажмурился — надо думать, аромат ему понравился. Хотя, если верить тому, что он сказал, унюхал он что-то своё, пятьсотлетней давности.

Я замялся. Ситуация требовала тост, но что тут скажешь? За что пить? Не за здоровье же… За знакомство? За искупление грехов? За Покой?

Травиат истолковал мою задумчивость по-своему:

— Смелее, приятель. Вкус вы почувствуете, разумеется, — он подался вперёд, легко стукнул мою кружку своей. — А вот опьянеть не сможете, — с усмешкой добавил он. — Всё здесь — лишь фикция. Воспоминание о жизни — не больше.

— Тогда какой в этом смысл? — я так и замер с кружкой возле рта.

— Все настолько плохо?

Я хмыкнул.

— Знаете, что хорошо гасит боль душевную?

Травиат вопросительно приподнял брови.

— Боль физическая.

— Осмелюсь предположить, что говорите вы это со знанием дела.

Я помотал головой.

— Не особо. Но бытует мнение, что это помогает.

По крайней мере в фильмах и книгах — так точно. Что сделает герой, которого бросила любимая? Напьется и подерётся. Водка — вот она, дело за малым. Я глянул на травиата и усмехнулся — придёт же в голову такая глупость. Я и в юности дрался от силы пару раз. От конфликтов не бегал, но и сам не нарывался.

Травиат понял меня по-своему:

— Это приглашение на кулачный бой?

— Давайте просто выпьем. Вдруг нам повезет, и мы опьянеем.

Впрочем, может оно и к лучшему? Пьют ведь не только ради отключки и обнимашек с унитазом. Иногда важен сам процесс.

И отсалютовал ему кружкой и выпил. Залпом. Водка оказалась чуть тёплой, противной. Я, конечно, ненадолго сунул бутылку в морозилку, даже обернул мокрым полотенцем, как советуют умники из интернета — помогло мало. Но сейчас это оказалось как нельзя кстати, даже напомнило о том самом первом разе, когда я попробовал водку, в скрытом от чужих глаз закутке за школьным стадионом, где мы часто зависали с пацанами. Закуски не было, как и посуды, мы глотали водку прямо из бутылки, кашляли, морщились, но чувствовали себя очень взрослыми. Настоящими мужиками. Помню, тогда я подумал, что никогда больше не буду пить.

Травиат глотнул амаретто, поставил кружку на стол.

— А что будет, если вы выпьете это? —я подвинул к нему тарелку с сыром и взглядом я указал на коньяк.

Травиат скривил губы и пожал плечами:

— Ничего. Пробовали жевать бумагу? Никакого вкуса. Пустота.

Мда. Все унылее и унылее. Только теперь я стал понимать, как сильно любил жизнь. Не только все эти мелкие удовольствия: бокал монтепульчано за ужином, домашние пирожки с вишней, запах чистого постельного белья, разговоры ни о чем, стекающие по стеклу дождевые капли, шелест и мерцание рекламного билборда, раздражающие гудки машин в пробке, банальный хруст французской булки, наконец. Больше чем это всё я любил возможность попробовать что-то новое: взять в магазине незнакомую бутылку вина, заказать в ресторане что-то экзотическое, встретить новых людей, посмотреть новый фильм, поехать туда, где никогда раньше не был! Как жить без всего этого? Всё, что мне доступно здесь — снова и снова повторять то, что уже пережито. Я никогда не жил прошлым и не хотел начинать! Если единственная возможность покончить со всем этим, покинуть этот чёртов Покой — вернуть долги и исправить ошибки — что ж, я достаточно замотивирован. Я готов! Просто скажите, что делать? Я сделаю, без вопросов! Даже если дальше — полное забвение и ничто.

Но что, чёрт возьми, я должен сделать?

Единственное, что я уже понял — я застрял тут из-за Наташки. И, наверное, это было справедливым. Но я уже не мог ничего исправить — прошлое ведь не перепишешь!

— Чей это дом? — травиат снова разглядывал комнату. — Простите, если я слишком бестактен.

— Моей жены. Точнее Анюты, её бабушки. Таким этот дом был, когда я с ними познакомился. В общем-то, с годами он мало изменился.

Сколько же Анюте тогда было? Около шестидесяти, не меньше. Понятия не имею, почему пожилую женщину все звали ласковым детским именем, но весь поселок обращался к ней только так, даже Наташка, и Анюта не возражала. Да другое обращение ей просто не пошло бы. Маленькая, стройная, с короткими волосами, выкрашенными в огненно-рыжий, и сама — живая и юркая, точно белка. И одевалась совсем не как сверстницы, никаких цветастых балахонистых платьев или халатов — джинсы и футболки, модные спортивные костюмы Juicy Couture, кроссовки, массивные солнечные очки. Со спины её легко можно было принять за девушку. Анюта.

Время от времени на неё находило, и она готовила, как на роту солдат: первое, второе, третье и гору десертов. Потом шла на пляж и угощала всех подряд, и своих, и чужих, просто так, бесплатно: вкуснейшими пирогами, плюшками и пирожными. А когда умерла, то на поминки даже готовить не пришлось — все соседи пришли с домашней едой: кто с запеканкой, кто с пирогом, кто с блинами, несли супы, пюре, котлеты. Как благодарность за все годы бесплатных угощений.

— Расскажите, если хотите…

Знать бы о чем… Или с чего начать…

В тот день за пирогами я так и не вернулся — хотел было, но в последний момент передумал. Вспомнил безразличную Наташку и постеснялся, что ли. Не было в её голосе приветливости и желания порадовать — привычная рутина, не более того. Бабушка снова наготовила сверх меры, а ей раздавать и пристраивать излишки. Мне не хотелось навязываться и клянчить.

Наташка пришла сама, когда уже стемнело. Поскреблась в окно моей комнаты — я как раз перещёлкивал каналы на телевизоре, без какой-то цели, просто чтобы скоротать время перед футболом. Сперва даже не разобрался, что происходит, откуда звук, а потом увидел прильнувшее к стеклу лицо. Наташка сунула мне в руки газетный сверток, едва я распахнул окно, бросила короткое «тут с вишней и с абрикосами» и скрылась в темноте — точно видение. Я даже «спасибо» не успел сказать. Какое-то время постоял у окна, разинув рот и сжимая в руках чуть тёплый свёрток. Потом опомнился, вернулся в комнату, развернул газету — комната сразу наполнилась ароматом сдобы и ягод. Пирожки были красивые: румяные, пышные, затейливо слепленные. Вытянутые, с косичкой-гребешком — вишнёвые. Полукруглые, похожие на огромные вареники, с аккуратной оборочкой по краю — с абрикосом. Я съел по штуке, а потом начался футбол и стало не до пирожков — матч выдался очень напряжённым, мои (болел я, конечно, за Скуадру Адзурру4) выиграли лишь на последних минутах второго дополнительного периода, забив два гола. Только утром я отправился искать Наташку — хотелось поблагодарить… А потом думал, что не стоило этого делать…

Травиат молча слушал мой поток сознания, вертел в руках кружку с остатками амаретто.

Я посмотрел на Наташкину спальню. Дверь оставалась открытой, и я видел край компьютерного стола и засохший букетик роз. И вдруг начал что-то понимать.

Этот дом. И Анюта.

Благодаря им я познакомился с Наташкой.

Из-за них же потом, много лет спустя, наши отношения треснули и чуть не надломились.

Я взглянул на травиата.

— Кто был вашим наставником?

— Джеффри Монмутский5.

Понятия не имел кто это. Но уточнять не стал — не так уж важно это было. Интереснее другое — если мой новый знакомый провёл здесь пятьсот лет, то где предел? Что если я не смогу исправить то, что сделал при жизни? Застряну здесь навсегда, как и травиат?

— А ваш Покой? Какой он? — я улыбнулся ему и вернул его же фразу. — Простите, если я слишком бестактен.

Он вяло усмехнулся, но отвечать не спешил. Уткнулся взглядом в кружку, словно хотел что-то там отыскать. Подсказку или истину. А может просто тянул время? Он ведь привык никуда не спешить.

— Вы сказали, чей-то дом? — я напомнил о себе. — Чужой? В Италии?

— Во Флоренции.

— Почему вы здесь?

Вопрос был на грани, и я бы не удивился, если бы травиат разозлился или насупился, но выражение его лица почти не изменилось. Он так же глядел на меня со смесью симпатии и сожаления, почти как тогда в библиотеке. Разве что добавилась чуточка удивления.

— А вы?

— Пока не разобрался. Помогите мне, раз уж вы мой наставник. — Я убрал в сторону кружки и тарелки, освобождая пространство между нами. Подался вперед. — Что нужно сделать, чтобы застрять здесь на пятьсот с лишним лет?

Травиат ответил не сразу. Поглядел на меня, обвёл взглядом комнату. Потом отставил в сторону кружку.

— История долгая. Длинною в жизнь. Но вы угадали, мой друг, мне давно хочется кому-нибудь её рассказать.

Я улыбнулся и кивнул:

— Мне кажется, сейчас самое время для таких историй.

Часть 5. «E fiorirà il sogno a noi negato

6

»

Josh Groban — «Un Giorno per Noi»

Roxana — «Breath of Wind»

Май 1473 года

Густой перезвон Санта-Марии-дель-Фьоре плыл над Флоренцией, отражался от черепичных крыш, каменных стен и брусчатки, заполнял город так, что казалось, это звучат не колокола Колокольни Джотто, а сам солнечный свет и утренний воздух.

Дамиано заворочался во сне, но не проснулся, только поглубже зарылся лицом в подушку. Когда в дверь тихо поскреблись — не ответил.

Лучия юркнула в комнату, а вместе с ней — и запах свежеиспеченного хлеба.

— Дамиано! Дамиано, вставай!

Тот промычал в ответ что-то невразумительное и спрятал голову под подушку.

Лучия покачала головой, огляделась. Положила на маленький, заваленный нотами и обрывками бумаги столик завернутую в платок краюху хлеба, ещё теплую, отворила единственное крошечное окошко — перезвон колоколов тут же заполнил комнату.

— Луче… Ну за что… — Дамиано выглянул из-под подушки, бросил на Лучию сонный взгляд, и снова упал лицом вниз. — Я всю ночь мешки с мукой таскал…

— По остериям ты всю ночь шатался, Прясвятая Дева, сохрани и смилуйся, — Лючия перекрестилась. — Помяни моё слово, маэстро Жакомо тебя погубит!

— Маэстро Жакомо поможет мне прославиться. Помяни моё слово, он познакомит меня с Медичи.

— Маэстро Жакомо самому бы с ними познакомиться… Сколько вы с ним шатаетесь по остериям — проку нет. И что вы там пытаетесь найти? Неужели самих Медичи? Не думаю, что они настолько любят дешевое вино. И сколько заведений вы осчастливили этой ночью? Владельцы винных окошек7 должны быть вам благодарны.

— Я вина не пью…

— В отличии от маэстро Жакомо…

— И это всё для дела…

— Конечно…

— Лучия, ворчишь, как заправская жена!

Она вытянулась в струнку, уставилась на Дамиано, уперев руки в боки. Если бы в этот миг он смотрел на неё, то углядел бы тень мечтательной улыбки, но Дамиано так и лежал, уткнувшись лицом в подушку.

Перезвон за окном усилился. К колоколам Санта-Марии-дель-Фьоре присоединилась звонница соседней Санта Кроче.

— Вставай, говорю! — Лучия затрясла Дамиано за плечо. — Отец ждать не будет! А мадонна Ардингелли8 — и подавно!

Это сработало. Дамиано подорвался, сел, ошалело уставился на Лучию. Лукреция Ардингелли! Это же сегодня! Как он мог забыть! Ждал целую неделю — и чуть не проспал! Чёрт подери Жакомо! Схватил протянутую Лучией рубаху, натянул, путаясь в рукавах. Согнулся в поисках башмаков.

— Перекуси! — Лучия протянула ему хлебную краюху. — Испекли для Пацци. Я специально для тебя стянула…

— Нет времени! — отмахнулся Дамиано, натягивая льняную тунику. Схватил виелу9.

Лучия всё же изловчилась и всучила ему хлеб, но Дамиано сунул его за пазуху и помчался по коридору, потом вниз по лестнице. Чуть не столкнулся выходящим из кухни хозяином пекарни — отцом Лучии.

Дамиано на ходу отвесил поклон и выкрикнул чуть громче, чем было нужно:

— Мессер Фарни, прекрасное утро!

Стоило предупредить Лучию, чтобы не спускалась следом за ним — хозяин не одобрял их невинной дружбы, Лучия была его единственной дочерью, так зачем лишний раз его злить.

Тот лишь покачал головой и погрозил пальцем. А Дамиано, сунув под мышку виелу, молитвенно сложил ладони, заранее прося за всё прощения, и толкнул спиной дверь.

Город уже проснулся, и на неширокой улице становилось тесновато. Торговцы катили брички, спеша на воскресный рынок, мальчишки-посыльные носились с письмами и мелкими поручениями. И Дамиано тоже помчался, лавируя между горожанами, изредка перебрасываясь приветствиями или колкостями. Из открытых дверей Церкви Сан-Проколо уже доносилось пение, и Дамиано прибавил ходу. За мрачным Палаццо-дель-Подеста свернул на ещё более тесную улочку, потом на другую, уже совсем узкую, двоим не разойтись. Утро, казалось, здесь только наступало, до того мало света добиралось до брусчатки мостовой, но звон колоколов оставался таким же густым и сочным. Мелькнула крохотная площадь, поворот, другой — и Дамиано остановился у дверей незаметной Санта-Маргерита-де-Черки, фамильной церкви семейства Донати. Выдохнул — кажется, успел, служба ещё не началась, прихожане только собирались. Места перед церковью не было, обычная флорентийская улица, не самая просторная, и Дамиано встал в стороне, почти вплотную к стене, чтобы никто не толкнул ненароком, подбородком прижал виелу к плечу, скупо взмахнул смычком и заиграл, мелодичное и воздушное, удивительным образом переплетающееся с колокольным перезвоном, словно тот был специально задуманным аккомпанементом. Люди замедляли ход, задерживались у дверей церкви, улыбались, кто-то даже бросал под ноги Дамиано мелкие монеты. Он не обращал внимания, глядел в проход, откуда должна была появиться Лукреция Ардингелли — это для неё он играл, рискуя потом получить нагоняй от хозяина. Её внимание могло изменить всё. Дамиано не верил слухам, но дружба Лукреции Ардингелли и Лоренцо Медичи ни для кого не была секретом. В остериях о них болтали всякое, порой скарбезное, но после нескольких чарок кьянти у многих язык с головой не дружит — вот Дамиано и не верил сплетням. Зато верил, что если его заметят, если он попадет в дом Ардингелли — там и до покровительства самих Медичи недалеко.