Бессонница

Глава

Час ночи. Я лежу. Не сплю.В комнату заходит жена. Говорит:— Ты что, опять не спишь?— Нет, — отвечаю. — Я тренируюсь.— В чём?— В засыпании.Она уходит. Хлопает дверью. Я остаюсь.Говорят, раньше помогали овцы. Считай овец — и уснёшь. Но овцы — народ ненадёжный. Они посмотрели на мою жизнь, на мои метания, на мои «всё надо решать» — и разбежались. Кто в лес, кто по сусекам. Одна, говорят, в Госдуму подалась.И остался я один. В темноте. С мыслями.И решил я: раз овцы ушли, буду считать бегемотов.Бегемот — животное серьёзное. Бегемот не суетится. Бегемот — это уверенность. Это вес. Это «я тут, и мне не надо никуда».Но тут выяснилось: я не помню, как выглядит бегемот.В памяти — что-то большое. Что-то, что занимает много места и не спрашивает разрешения. Но это, в принципе, может быть и холодильник. И начальник. И ипотека.Первый бегемот получился неуклюжий. Сидит в углу. Сопит.— Ты настоящий? — спрашиваю.— Настоящий, — говорит бегемот. — Но ты на меня из усталости смотришь. Поэтому я как бы не в фокусе.— А почему ты серый?— Потому что ты не выспался.— А почему ты в тапочках?— Это ты в тапочках. Я — босой.И я понял: дело не в бегемоте. Дело в том, что в голове.А в голове — проблемы.Их много. И они не спят. Они ходят по комнате, как гости, которые не знают, когда уходить, и ещё просят чай.И я решил: сначала — лес.Где-то я слышал: представь себя в лесу. Лес — это покой. Лес — это тишина. Лес — это когда деревья растут, а ты не обязан им мешать.И я закрыл глаза. И начал рисовать лес.Сначала — деревья. Высокие. Прямые. Как колонны в банке.Потом — траву. Зелёную. Мягкую. Как ковёр в рекламе.Потом — воздух. Свежий. Чистый. Как в кондиционере.Но тут выяснилось: в лесу тоже есть проблемы.Деревья — не те. Трава — не там. Воздух — не такой.— Почему дуб такой кривой? — спрашиваю.— Потому что ты его из тревоги растишь, — отвечает бегемот.— А почему трава шуршит?— Потому что ты её слушаешь.— А почему в лесу моя бывшая?— Потому что ты её не отпустил.И я понял: лес не помогает. Потому что он — не настоящий. Он — попытка.И я решил: проблемы — в небо.У меня были шарики. Воздушные. Разноцветные. И прищепки. Золотые.Я брал проблему. Например: «Почему я не тот?». Привязывал к шарику. Золотой прищепкой. И шарик — вверх.И улетало.Брал другую: «А что, если всё не так?». Золотая прищепка. Шарик — вверх.И вроде легче.Но тут появилась прищепка. Простая. Пластмассовая. Из детского конструктора.— А если этой? — подумал я. — Золото — это для важных. А это — для повседневных.И я привязал проблему. Пластмассовой прищепкой.Шарик взлетел.И остался. Под потолком.Я привязал другую. И другая — туда же.Я привязал третью. И третья — в компанию.И тут я заметил: они не улетают. Они — там.И они начинают разговоры.— Ты кто? — спрашивает один шарик.— Я — «не дожал».— А я — «мог бы».— А я — «в следующей жизни».И они начинают меняться местами. Соприкасаться. Шуршать.Один шарик даже лопнул. От перенапряжения.И я понял: я не отправил проблемы. Я их организовал.Раньше они были внутри. Теперь они — снаружи. Но они — здесь.И бегемот, который сидел в углу, вздохнул.— Ну вот, — сказал бегемот. — Управление.— А что делать? — спросил я.— Ничего, — сказал бегемот. — Просто лежать.— А они?— А они привыкнут.И я лёг.И бегемот лёг.И лес, который я пытался вырастить, свернулся в уголок. Как коврик.И шарики под потолком ещё немного пошуршали, пошептались, поменялись местами — и притихли.Один шарик, самый маленький, с надписью «а вдруг?», медленно подплыл к моему лицу.И я замер.— Что ты? — спросил я.— Я — последняя, — сказал шарик.— Последняя что?— Последняя проблема.— А где остальные?— Они улетели.— Куда?— В лес.— Зачем?— Там овцы.И тут я понял: овцы не разбегались. Они просто ушли в лес. И забрали с собой мои проблемы.И я заснул.Потому что главное — не шарики. Не прищепки. Не бегемоты. Не лес.Главное — перестать пытаться быть богом для своих мыслей.А овцы... Овцы вернутся. Когда поймут, что их никто не считает.Но это — уже другая история.

Как Леся Питерский нашел свой меридиан.

(Опыт естественно-научного наблюдения с элементами лирики)В Иркутске, который географы называют столицей Восточной Сибири, а местные — просто «городом», на пятом этаже панельной пятиэтажки, ориентированной окнами на северо-восток, существовала экосистема, требующая отдельного картографирования. Квартира, где обитали три представителя фауны, была замкнутым биотопом со своими климатическими зонами: тёплый диван в гостиной, холодный подоконник на кухне и нейтральная полоса коридора, где происходили основные геополитические события.Первым аборигеном был Тоша — кот сибирской породы, чья лохматая серая шерсть напоминала облака над Саянами, а внушительные габариты позволяли сойти за медведя-подростка, решившего вести оседлый образ жизни. Тоша обладал важностью коренного сибиряка, знающего цену морозам и человеческому теплу, и относился к жизни с той неторопливой серьёзностью, с какой геолог относится к керну — мол, всё уже видели, всё знаем, но надо ещё раз проверить.Второй обитательницей была девочка йоркширского терьера, которая по паспорту значилась как Клэр. Имя французское, светлое, прозрачное, как горный ручей. В нём слышалось «clarus» — ясный, чистый, открытый. Все ждали, что Клэр станет воплощением гармонии: эмоционально стабильной, коммуникабельной, с тонким чувством справедливости. Может быть, где-то в параллельной вселенной так и случилось. Но в нашей, иркутской, реальности французское благородство разбилось о суровую сибирскую практичность.Клэр оказалась маленьким диктатором в пушистом теле. Её повадки с первых дней перечеркнули всю романтику имени. Она не была ясной — она была хитрой. Не прозрачной — а проницательной до цинизма. Не открытой — а настойчивой до зубовного скрежета. Харизма у неё, безусловно, имелась, но это была харизма полевого командира: она мгновенно проверяла границы, настойчиво двигалась к цели и умело манипулировала всеми, включая людей. Через неделю все забыли, что её звали Клэр. Осталась Жуля. Жуля — имя короткое, ударное, звучащее как выстрел. Или как рык, который она издавала, когда что-то шло не по её плану.Зимой Жуля реализовывала свой архитектурный талант: она собирала покрывало с дивана в огромную кучу, вила из него подобие гнезда, забиралась в центр, сворачивалась клубочком и засыпала. Это гнездо было её крепостью, откуда она наблюдала за порядком в доме и периодически издавала командные сигналы, если порядок нарушался.И вот в эту устоявшуюся географию вторглась третья точка — кот по имени Леся, которого дочка, учившаяся в Питере на географа, привезла из приюта. Географы вообще народ сострадательный: они привыкли описывать чужие земли и проникаться судьбами их обитателей. Леся был рыжий, с белой манишкой, как у полярного исследователя на официальном портрете, и белыми носочками, будто он только что вышел из Невского, обходя лужи. Дочка взяла его студенткой, в промозглой комнате на Васильевском, а когда пришло время возвращаться в Иркутск, рука не поднялась сдавать кота обратно. Приют — это казённый дом с казёнными правилами, и душа Леси навсегда сохранила отпечаток той жизни: он любил одиночество, уединение и долгое созерцание каких-нибудь мелких предметов, в которых искал, вероятно, тот самый смысл, который люди ищут в книгах.Перелёт из Петербурга в Иркутск занял несколько часов, но Леся летел будто сквозь время: из эпохи дождей и Достоевского — в эпоху солнца и геологических разломов. Первые две недели он картографировал квартиру изнутри, выбирая самые недоступные точки: под ванной, за шкафом, между стеной и батареей. Он не прятался — он осваивал пространство тактически, как разведчик перед наступлением. А когда вышел, хозяйка — географ по образованию, но не по должности — сразу отметила его походку. Косолапый перекат, неуклюжесть, будто он шёл по топографической карте, не совпадающей с рельефом местности. Диагноз «плоскостопие» был поставлен быстро и безапелляционно.Но со временем в этой походке проявился странный шарм. В ней стали видеть не болезнь, а аристократическую ленцу — намёк на графские крови, на те времена, когда дворяне на балах изображали усталость от жизни. Особенно контрастно эта графская ленца выглядела в минуты, когда Леся нёсся на кухню за едой. Он превращался в баллистическую ракету, не способную, однако, рассчитывать траекторию. Чашка с водой, стоявшая на тумбочке у кухонной двери, была его постоянной жертвой. Она падала с завидной регулярностью, вода разлеталась по линолеуму веером, а Леся замирал посреди этого потопа с видом Наполеона, обнаружившего, что его армия увязла в грязи. Он поворачивал голову, смотрел на хозяйку, и в его взгляде читалось: «Я ли виноват, что здесь поставили чашку, а там уже открылась бездна?»Прошёл месяц. Леся, будучи географом по духу, освоил главную топографическую особенность квартиры: хозяйка возвращается с работы в одно и то же время, и её приближение можно вычислить по ослаблению запаха. Животные, как известно, измеряют время носом — по концентрации улетучивающихся феромонов. У Леси эти внутренние часы оказались хронометрами швейцарской сборки: он начинал метаться у порога за одиннадцать минут до звонка. Тоша, сибирский барин, взирал на эту суету со своим коронным снисхождением: беготня, мол, недостойна статуса, встречать надо лёжа. Но Тоша был мудр и уважал чужие привычки, поэтому просто уступал Лесе коридор, как более широкую полосу отчуждения.В быту они исповедовали разные философские школы. Тоша с упорством геолога, пробивающего шурф, драл когти о диван — систематически, методично, оставляя на обивке параллельные ряды, похожие на геологические разрезы. Леся считал это варварством, несовместимым с представлениями о культурном пространстве. Он церемонно шёл к когтеточке, купленной по рекомендации зоопсихолога, и демонстративно точил когти там. После этого он бросал на Тошу взгляд, в котором читалась укоризна почти как у Ломоносова, смотревшего на невежество современников. Тоша в ответ лишь приоткрывал один глаз: «Всё пройдёт, и диван, и когтеточка, и мы сами».Бегать с Тошей Леся не любил. Он был кот-одиночка, почти отшельник. Он находил фантик или сухой листочек, уединялся в углу и погружался в созерцание. Он смотрел на фантик так, будто это был спутниковый снимок неизведанной территории, и решал — куда он, этот фантик, движется, и каково его географическое предназначение. Тоша в такие минуты думал о том, что мир необъятен, а жизнь коротка, и поэтому лучше поспать.С Жулей у котов сложились отношения, требующие отдельного трактата по политической географии. Они замечали её в основном на кухне, когда все трое сбегались к мискам. Там начиналась локальная война за ресурсы, и каждый пытался заглянуть в чужую чашку. Однажды хозяйка рассыпала на полу клубнику. Жуля прибежала первой и с такой театральностью, с таким упоительным чавканьем принялась есть ягоду за ягодой, будто брала интервью у каждого кусочка. Её мордочка изображала неописуемое блаженство — смесь экстаза и победы. Леся и Тоша смотрели на неё с завистью, которую пытались скрыть за напускным равнодушием.Иногда коты пытались задираться с Жулей. Особенно Леся, который ещё не до конца осознал иерархию. Он подходил к её гнезду на диване, принюхивался, пытался задеть лапой покрывало. И тогда Жуля издавала короткий, утробный рык. Не лай, не скулёж, а именно рык — низкий, горловой, похожий на звук работающего двигателя внутреннего сгорания. Это было не предупреждение — это был приказ. И Леся замирал на полпути, потому что в этом рыке читалось то, что географы называют «абсолютной отметкой»: выше нельзя, дальше не пройти, граница закрыта. Тоша, знавший Жулю дольше, даже не пытался. Он просто смотрел на Лесю и чуть заметно улыбался: «Я же говорил, новичок».Самое удивительное в этой истории — лояльность Тошы. Сибирский барин, привыкший к единоличному владению теплом и едой, принял Лесю как данность, как приток, впадающий в Ангару. Он не воевал, не метил углы, не устраивал драк. Он просто решил, что этот косолапый питерец — теперь часть ландшафта. Жуля, со своей стороны, тоже пыталась наладить контакты: она приносила к котам мячики, бегала вокруг них, виляла хвостом, приглашая к игре. Но Леся и Тоша синхронно поворачивали головы и смотрели на неё с выражением, которое можно перевести с кошачьего как: «Общение возможно и допустимо, но не сейчас. Мы думаем. Мы созерцаем. У нас — более высокие материи». Жуля вздыхала, возвращалась в своё гнездо и начинала его перенастраивать, что-то там перекладывая, чтобы соответствовало её архитектурным замыслам.Вечером, когда, по научной литературе, кошек следовало гладить раздельно — одну в спальне, другую в гостиной, чтобы избежать конкуренции, — происходило нарушение всех правил. Леся, Тоша и Жуля являлись в гостиную одновременно и укладывались втроём, как три притока, сливающиеся в одну реку. Они знали: если лечь вместе, то никого не пропустят, все получат свою порцию ласки. И хозяйка гладила их по очереди — косолапого питерца, лохматого сибиряка и пушистого диктатора, — а они лежали, зажмурившись, в удивительной гармонии. Леся от удовольствия засыпал, и розовый кончик его языка вываливался наружу — крошечный флаг на карте блаженства.Днём, когда квартира пустела, Леся и Тоша забирались на подоконник и смотрели на птиц. Тоша — с философским спокойствием, как на привычные объекты наблюдения. Леся же при виде воробья замирал, забывая дышать, и в этом замирании было столько восторга, будто он увидел не птицу, а золотое сечение Вселенной. Он мог сидеть неподвижно часами, и казалось, что его душа, как спутник, выходит на орбиту и оттуда наблюдает за миром, который стал для него родным.И в этой трёхмерной, сложной, почти географической системе, где каждый был сам по себе, но все вместе составляли одно целое, царил тот удивительный порядок, который не опишешь ни в учебниках, ни в диссертациях. Потому что он был живой. И чашка с водой всё ещё стояла на тумбочке, и Леся, пробегая, всякий раз смотрел на неё с тревогой: «Сейчас? Или позже?» И когда она падала, и вода разлеталась по полу, все уже знали — это просто Леся, это его подпись, его меридиан, его личная география падений.А вечером они лежали втроём. Потому что дружба — она как ландшафт: её нельзя нарисовать по линейке. Её можно только прожить. Каждый день. Вместе. Даже если один из тебя — граф с плоскостопием, второй — барин с диваном, а третья — йорк, который по паспорту Клэр, но который всех уже давно построил коротким рыком.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.