Место действия — город

Эстер

Для своих восьмидесяти семи она выглядела прекрасно. Элегантная стрижка, свежий маникюр в благородном неброском цвете. Вместо классического пальто ― легкий современный пуховик. Быстрая походка словно отражала настроение:― Эстер возвращалась домой из большого книжного, и в сумке у нее лежало новенькое пособие: «ЕГЭ по математике. Профильный уровень. Сорок тренировочных вариантов». Вот сейчас придет, пообедает и примется за тесты, привычно перекатывая в пальцах остро отточенный «Кохинор».

Она с детства любила точные науки. Ну, может быть, не с самого раннего детства…

***

В четвертом классе Эстер никак не могла справиться с арифметическими задачами. «Два эшелона вышли навстречу друг другу из разных городов. Расстояние между городами 250 километров, через сколько часов они встретятся, если скорость...»

Эшелоны… Эстер почти не помнила, как они с мамой и двенадцатилетним Витькой, маминым племянником, бежали в Москву из места службы отца, на границе с Польшей. Двадцать второго июня кавалерийский полк стали бомбить еще до того, как по радио объявили о начале войны. Отец успел сказать: «Берите документы и первым же эшелоном уезжайте! Делайте, как все». А сам вскочил на коня и унесся на работу. На работу ― так называл он службу… Эстер было три года, отцу — двадцать семь. Больше она его никогда не видела. В тот день их полк сравняли с землей, а позднее пришло лишь одно сообщение: «Без вести пропал…»

Они добирались две недели. Когда эшелон бомбили, выбегали и ложились в поле. Не всегда удавалось вернуться в вагон — мест не хватало. Пересаживались в другой поезд, подолгу ждали на разъезде.

Однажды Эстер чуть не потерялась. Толпа нахлынула, увлекла ее за собой, а потом разошлась — рядом не оказалось своих! Девочка шла и оглядывалась: где же мама?

Вдруг чьи‑то крепкие руки подхватили ее и подняли над головами:

— Чья девочка?! Маленькая беленькая девочка!

Как она нашлась, Эстер не помнила. Но после этого мать уже не разжимала руки. Было больно — мать быстро тащила ее куда‑то, а Витька бежал следом, волоча их узлы.

Но они все‑таки добрались — все целые и невредимые. Витька, самый младший брат матери, снова был дома — в Напрудном переулке у бабушки Марии. Так неудачно завершилось его лето в Польше. А как гордо он собирался на каникулы к «взрослой» сестре и ее мужу, хвастался перед мальчишками…

Эстер с матерью поселились в двенадцатиэтажном ведомственном доме на набережной, как семья офицера, поскольку отец был выпускником Краснознаменной академии имени Фрунзе.

Служебная квартира оказалась коммунальной, но небольшой — всего с одними соседями. Располагалась она на втором этаже, что было очень удобно: даже лифт не требовался. Мебели в комнате было немного: диван с откидными валиками и кожаной спинкой в деревянной раме, буфет с красивыми застекленными дверками и деревянные стулья. На каждом предмете ― овальные бирки с инвентарными номерами. Окно комнаты выходило на Москву‑реку. Эстер любила забираться на широкий гранитный подоконник и смотреть вдаль, на противоположный берег. Особенно по вечерам, когда включался закат. Небо над рекой наливалось то теплым золотом, то становилось бархатно-лиловым, а вода, словно зеркало, ловила и множила эти последние лучи.

Мать устроилась комендантом в этом же доме и по ночам поднималась на крышу — сбрасывать зажигалки.

Когда война закончилась, Эстер было семь с половиной лет. Но в школу в сентябре она не пошла ― не в чем. У них в тот год были одни галоши на двоих с матерью. Поэтому она переступила порог класса только в восемь с половиной и была старше, чем другие девочки.

Это дало небольшое преимущество в росте ― впрочем, с годами оно растаяло, ведь Эстер не стала высокой. Но куда важнее было другое: ее неудержимое желание учиться. Еще до школы она научилась выводить буквы, старательно копируя почерк с обратной стороны отцовских фотографий. Он присылал их с учебы, еще до войны… Вот он в буденовке, вот — в бурке и папахе. И на каждой карточке — словно послание сквозь время: ровные, изящные строки, написанные рукой отца: «На память любимой жене Зинаиде. Храни и вспоминай». Их хранила Эстер. И выводила карандашиком на листе эти слова, чтобы было похоже.

Мать писала так себе — и почерк корявый, и ошибок полно. Училась-то всего два класса. Но, несмотря на это, она всегда посылала много писем ― родне, знакомым. Завершала послания неизменной фразой: «Жду ответа, как соловей лета».

Эстер училась хорошо ― аккуратная, приветливая девочка с толстыми косами и светлыми завитками у лица. Но четвертый класс принес испытание — задачи по математике, которые никак не желали поддаваться. Она перечитывала условия, складывала и умножала цифры, но ответы не сходились. Мать не могла ей помочь. И вот уже несколько раз Эстер входила в класс с несделанной работой, садилась, заливаясь краской, пока одноклассницы бойко отвечали у доски. Особенно блистала Эля, которая жила в том же доме, и папа у нее был полковник.

***

«Эшелоны идут с разными скоростями. Через сколько часов они встретятся?» Она представляла эти поезда: в них едут офицеры — одни на службу, другие в отпуск, к своим дочкам. Потом составы встретятся, пассажиры выйдут, будут курить и обмениваться новостями. Но как вычислить, когда это случится?

И Эстер придумала.

Она взяла учебник, лист бумаги, карандаш и приоткрыла входную дверь. Совсем немножко, чтобы не сильно сквозило: подъезд с гулкими пролетами лестниц и изогнутыми перилами круглый год хранил прохладу и спокойную тишину. Облокотясь о косяк, она стала ждать. Когда к лифту подходили соседки с авоськами или мимо с топотом проносились мальчишки, роняя из карманов свои «сокровища», Эстер осторожно прикрывала дверь. А как только снова становилось тихо, приникала к узкой щели.

И вот — удача! Она увидела, как снизу поднимается высокий стройный офицер, с плоским портфелем в руке. Лифт в доме начинался со второго этажа — прямо напротив квартиры Эстер. Волнение сковало ее на мгновение, но девочка быстро взяла себя в руки и решительно шагнула навстречу мужчине.

— Здравствуйте, дяденька! Помогите мне решить задачу. Никак не получается, — обратилась к нему Эстер тоненьким голосом.

Военный удивленно взглянул на девочку, но остановился.

— Что за задача? — спросил он с легкой неуверенностью.

— Эшелоны, — ответила Эстер, подошла к окну и раскрыла учебник.

Задача поддалась офицеру не сразу. Раздумывая, он даже расстегнул шинель, снял фуражку, задумчиво поскреб в затылке. Но потом, видимо, сообразив, начал торопливо и четко писать карандашом по бумаге. Протянул готовое решение Эстер, заулыбался, щелкнул ее по носу и, довольный, устремился наверх по ступенькам, забыв про лифт.

На следующий день в классе девочка вызвалась рассказывать, как решила задачу. Она испытывала настоящую гордость: с заданием справились не все.

Эстер радостно подумала, что теперь знает способ всегда иметь готовую домашнюю работу, но тут же сочла это нечестным. Вернувшись домой, она просмотрела все похожие задачи из учебника. Внезапно ей открылся принцип — и этого хватило на целую четверть. А через пару месяцев снова начались трудности.

***

В новой задаче все ели пирог, причем дробями: «Саша съел одну треть, Маша ― одну четверть, а папа ― половину того, что осталось». И нужно было узнать, сколько же весил пирог изначально. Дроби — тема новая. Эстер понимала: со временем во всем разберется, но, чтобы быстро достигнуть успеха, понадобится подсказка. И она уже знала, к кому обратиться.

На этот раз Эстер решила ждать в кухне — у окна, выходящего прямо на подъезд. Она намеренно пропустила того молодого офицера, который помог ей в первый раз: не хотелось, чтобы он подумал, будто она безнадежно глупая. Вместо него она выбрала солидного мужчину с нарядными погонами. Выбежав на лестницу, девочка вдруг испугалась: военный оказался очень пожилым. Но пути назад уже не было. Эстер разложила на подоконнике учебник и листок в клеточку.

Офицер двигался неторопливо, держался спокойно. Он явно никуда не спешил и без стеснения здоровался с соседями, проходившими мимо лифта. Объяснив решение задачи, он попросил Эстер показать ему школьную тетрадь. Девочка смутилась, но принесла. Военный внимательно перелистал страницы, сделал замечание о том, что после сокращения «см» не нужно ставить точку, посоветовал чертить поля пошире и поаккуратнее, а потом вернул тетрадку.

Эстер переписала решение и провела весь вечер за учебником. Она не остановилась, пока не перерешала все похожие задачи с дробями и не сверила их с ответами. На следующей неделе получила за контрольную работу пятерку.

Тот день стал поворотным: Эстер открыла для себя математику. Прежде непонятные формулы вдруг обрели смысл, засияли внутренней красотой. Четкие правила и стройные закономерности увлекли ее — теперь ей хотелось постигать все самой. Больше не было нужды ждать офицеров у лифта.

***

Эстер поднялась к себе на второй этаж по знакомой до мелочей лестнице — старые ступеньки, перила с затейливыми изгибами. Это был все тот же сталинский дом — бывший офицерский, с массивными кирпичными стенами, высокими потолками и окнами с широкими подоконниками.

Квартира теперь принадлежала ей одной. Сын давно перебрался в другой город, внуки тоже выросли, завели свои семьи.

Чаще всего Эстер общалась по видеосвязи с Кириллом — правнуком, подвижным тринадцатилетним пареньком с живыми глазами и постоянной улыбкой, полной доверия к миру. Жил он слишком далеко, но обычно по вечерам его лицо появлялось на экране ноутбука, и тогда квартира снова наполнялась звуками, смешными школьными историями и вопросами, на которые Эстер любила отвечать неторопливо и обстоятельно, вспоминая свои собственные детские годы.

Но в последнее время все чаще случалось так, что Кирилл вместо вечернего видеозвонка коротко писал: «Ба, давай в мессенджере, ок? У меня сейчас тренировка, потом надо уроки доделать». И Эстер, слегка вздохнув, вчитывалась в аккуратный синий экран телефона, где сообщения вспыхивали короткими, торопливыми строчками.

Но вот беда: хотя внуки и купили ей телефон последней модели, справляться с этими технологическими чудесами становилось все труднее. Каждое следующее обновление будто нарочно усложняло привычную рутину: меню переезжало, кнопки прятались, а функции, которыми она только‑только научилась пользоваться, вдруг исчезали без следа.

Особенно тревожили внезапные уведомления и новые чаты ― с незнакомыми именами, с обезличенными номерами. Они непрерывно звякали, пиликали, вспыхивали на экране, и Эстер каждый раз вздрагивала, торопливо хватала телефон, всматривалась в строчки: «Неужели дети? Или Кирилл что‑то написал?» Сердце замирало на секунду — и тут же опускалось, когда она видела: опять не они.

Чаще всего это оказывались рассылки: «Уникальная прогулка с гидом по тайным местам Москвы!», «Скидка 50% на омолаживающие процедуры в лучшей клинике города!» А то и вовсе леденящее душу: «Срочно! Выгодно продайте вашу недвижимость — деньги в день обращения!» — словно кто‑то знал, что она одна в этой квартире, и пытался прощупать ее слабые точки.

Эстер вздыхала, не понимая, как избавиться от всей этой ерунды. Вот бы заблокировать и удалить всех непрошеных гостей, чтобы они никогда не появлялись в сообщениях! Кирилла спрашивать не хотела, старалась выглядеть современной бабушкой, и ей было неудобно расписываться в том, что она не может справиться с телефоном. Ведь она всю жизнь легко разбиралась в технике, а ее главным увлечением по‑прежнему оставалась математика. С числами и формулами она вела себя уверенно, это были ее друзья, а вот с телефоном порой чувствовала себя школьницей, которая не может сложить простейшие цифры.

Она вспомнила, как легко было раньше, когда в детстве выходила в подъезд, и офицеры, жившие по соседству, могли разом решить все ее проблемы…

А почему, собственно, раньше? Разве нельзя воспользоваться старой схемой, вот только обратиться придется к кому-нибудь иному. И не надо отрывать от дел Кирилла или мучиться с видеоуроками.

Эстер решительно выпрямилась, внимательно посмотрела в зеркало, поправила прическу, положила в карман брюк телефон, открыла входную дверь и выглянула в подъезд…

Сверху приехал лифт, из него вышла соседка с пятого этажа, и Эстер успела тихо отступить назад, в темноту коридора. Соседка не заметила, что дверь чуть приоткрыта, и, грузно переваливаясь, спустилась к выходу. Дверь внизу хлопнула, и стало тихо.

Ждать пришлось довольно долго. Тишина подъезда то и дело нарушалась звуками: где-то высоко лаяла, подвывая, собака, видимо, оставленная дома одна; доносился монотонный голос из глубины квартиры напротив. Но вот снизу раздался стремительный топот — по ступенькам взбежал мальчишка. Высокий, нескладный, в черной куртке и невероятно широких черных штанах. На голове — мягкий трикотажный капюшон, тоже черный, но явно не от куртки, а от толстовки.

— Молодой человек! — распахнула дверь Эстер, стараясь придать голосу твердость.

Парень сначала не заметил ее: машинально нажал кнопку вызова лифта, уставившись в экран смартфона. Эстер на мгновение замялась, но потом решительно шагнула вперед и легонько тронула его за рукав.

Мальчишка замер, оглянулся, поднял взгляд из‑под капюшона, на секунду задержал его на Эстер и только тогда вытащил из ушей наушники.

― Извините, молодой человек, если у вас есть десять минут, не могли бы вы мне помочь? ― Эстер улыбнулась, стараясь выглядеть уверенно, и протянула ему свой телефон.

Парень оживился.

― Ого, последняя модель! А что это у вас звук клавиш не отключен? ― Он с увлечением провел пальцем по экрану, ловко открывая настройки. ― Сейчас исправим… Вот, видите? ― Легким движением выключил звуковой сигнал. ― Так гораздо лучше, правда?

Эстер кивнула, с любопытством наблюдая за его уверенными движениями.

― А еще у вас куча лишних уведомлений, ― продолжил он, быстро прокручивая список приложений. ― Давайте разберемся, что действительно нужно, а что можно отключить. Вот эти рекламные рассылки, например… ― Он пару раз ткнул в экран. ― Теперь они вас не потревожат.

― Как ты быстро все находишь! ― не сдержала восхищения Эстер.

― Практика, ― усмехнулся парень. ― А теперь давайте посмотрим, как сделать так, чтобы важные сообщения не терялись. Можно создать отдельную папку для семьи и друзей… Вот так, видите? Теперь они всегда будут вверху списка.

Он показал, как добавлять контакты в избранное, настраивать приоритетные уведомления и даже как быстро отвечать на сообщения с помощью шаблонов.

― Теперь все будет проще, ― подвел итог парень. ― Если что‑то забудете — просто позвоните мне. ― Он быстро ввел свой номер в контакты.

― Вот, сохранил как «Артем». Теперь просто нажимаете на имя ― и всё.

Эстер растроганно взяла телефон.

― Ты, наверное, программистом хочешь стать? ― спросила она.

― Нет, офицером, как дед, ― ответил Артем.

Лифт подъехал, и парень зашел внутрь. А Эстер осталась наедине с экраном — теперь он не казался пугающим и непонятным, напротив, стал каким‑то близким, почти своим.

Парижские мужчины

Магазин только открылся. Мужской отдел: продавщица и покупатель, который просматривает стопку трикотажной одежды, склонившись над низким столом. Заглядываю ему через плечо: вдруг там то, что я ищу? Оказывается, он подбирает цвет тонкого светлого свитера. Оттенков слоновой кости несколько, выбрать сложно. Он и сам одет примерно в такой же свитер примерно такого же цвета, и ему идет. Лет тридцать, очень симпатичный, слишком загорелый для конца весны, с красивой стрижкой и ухоженными руками. Так, надо и мне сосредоточиться на своей задаче. Решаю, что свитер мне не нужен, лучше пусть это будет летний пиджак — льняной или из хлопка.

Первое утро в Париже я встретила на Рю-де-Ренн, в магазине. Мне хотелось начать путешествие с покупки подарка мужу на серебряную свадьбу, которую планировали отметить через месяц. Было приятно закончить все дела и переключиться на ритм такого нового для меня города. По магазинам мы отправились вместе с дочерью. Надо сказать, в Париже я оказалась, чтобы навестить ее, пока она здесь учится.

Едва зайдя в магазин, дочь улизнула в соседний отдел, и мне приходится подыскивать подарок самой.

Вешаю перед собой два понравившихся пиджака и перевожу взгляд с одного на другой. Теперь уже мужчина, которого я увидела у входа, наблюдает за мной. У него появилось время — свитер он выбрал, но нужного размера не оказалось, и, видимо, продавщица ушла посмотреть в подсобке.

Конечно, я и сама справилась бы с выбором, но тут до меня доходит, что покупатель одного роста и комплекции с моим мужем. И стоит тут совершенно без дела, приветливо улыбаясь. Вот удача! Я протягиваю ему два пиджака и прошу примерить их — французского я не знаю, поэтому говорю по-английски. Мне показалось, что у молодого человека мелькнуло на лице какое-то странное выражение, но он быстро взял себя в руки и стал натягивать один из пиджаков. Он был явно расстроен и смущен, потому что хлопковый летний пиджак ну совсем не украшал его элегантный образ со свитером.

Тут из соседнего отдела наконец-то вернулась дочь. В руке — пакетик с покупкой. Оценив обстановку, она что-то быстро объяснила бедолаге на французском, явно слегка иронизируя на мой счет. Тот заметно повеселел, артистично прошелся по залу, сначала в одном, потом в другом пиджаке, изображая манекенщика. Определившись с выбором, мы поблагодарили консультанта за помощь и отправились на кассу.

Пока шли до метро, я терялась в догадках: чем же занимается такой стильный молодой человек? Может, телеведущий или актер? Но дочь сказала, что тут все примерно так выглядят — и художники, и инженеры.

Потом, забрав у меня пакет с пиджаком, чтобы мне не пришлось гулять с ним весь день, она унеслась по делам в неизвестном направлении. А я, с картой города в одной руке и путеводителем в другой, осталась одна.

***

Для начала надо купить «карт оранж» — проездной на неделю на все виды транспорта, в него даже вклеивается фото, которое я припасла заранее.

Проездные продавал молодой человек, ровно настолько же впечатляющий, как и мой помощник в магазине. Он, конечно, был одет в специальную форму, но стрижка, элегантные очки, ухоженные пальцы, достоинство во взгляде и готовность прийти на помощь были на высоте. Мне не сразу удалось понять, что и куда вписывать в транспортную карту и где вход на нужную станцию. Билетный кассир охотно помог, даже оставил свой киоск и сопроводил меня немного, задав нужное направление. Ему явно нравилась эта незамысловатая работа.

***

К вечеру первого дня я ужасно устала. На улице, несмотря на конец апреля, стояла почти летняя жара. Хорошо, что на мне было любимое легкое платье в стиле ретро. Я сшила его сама, поэтому сидело оно идеально. Тонкие ромбы на серой ткани перетекали один в другой, создавая неброский узор. Бежевые туфли на небольшом каблуке дополняли картину. Но больше всего мне льстило, что мой удобный, простой и привычный московский наряд в столице моды оказался отмечен — я то и дело ловила на себе одобрительные взгляды парижанок. Одетые в основном во что-то черное, они стремительно проносились мимо, но успевали оценивающе оглядеть меня. А одна даже сказала мне: «Сэ манифик!» Можно было вообразить о себе слишком много, но я поняла, что привлекаю внимание тем, что выгляжу как-то не по-местному. Надо бы присмотреться к дамам, ведь я в Париже!

Зайдя отдохнуть после долгой прогулки в сад Тюильри, я решила понаблюдать за ними. Следующей моей остановкой должен был стать Лувр, тем более что по пятницам он открыт до десяти вечера. Дав себе на отдых целый час и купив горячий блин у колоритного продавца, я уселась на скамейку среди подстриженных кустов и изящных скульптур.

Женщины в лучах заходящего солнца казались одетыми в унисон. Почти на всех я заметила элегантные, но простые по крою рубашки или лаконичные топы, несмотря на жару — преимущественно темные брюки или юбки с черными колготками, а в руках ― сразу по две сумки. Показалось даже, что не все из них сегодня расчесывали волосы. Это не выглядело небрежно, скорее подчеркивало индивидуальные особенности. Да, парижанки изящные, стройные, полные шарма, но такие, будто они ничего для этого специально не делают. Загадка, заключенная в этой естественности и простоте, была мне недоступна.

Но я уже спускаюсь через прозрачную пирамиду в Лувр, покупаю билет, беру буклеты со схемами залов и иду, глядя влево-вправо, пытаясь решить, с чего начать.

***

Внезапно ко мне бросается высокий мужчина и что-то быстро говорит по-французски. Он, кажется, чем-то расстроен, буквально заламывает руки. Спрашиваю по-английски, что случилось, и понимаю, что в английском он не силен. Секунду поколебавшись, мужчина все же старается объясниться, используя то английские, то французские слова. А вся проблема заключается в том, что египетский зал сегодня закрыт. Для меня это никакая не проблема, мне все равно не обойти музей полностью за один вечер, но я вежливо сочувствую и собираюсь отправиться дальше.

Он не дает мне уйти и, немного успокоившись, уточняет: когда я пришла? А, только что? Видимо, он меня с кем-то путает. Нет-нет, просто он тоже только что вошел и предлагает провести для меня экскурсию. В голове мелькают кадры из фильма «Плащ Казановы». Но Бернар, да, теперь он Бернар, говорит, что это бесплатно, он просто обожает Лувр, бывает тут каждую пятницу и у него есть абонемент. Все это я понимаю из смеси слабых английских и непонятных французских фраз. Я, конечно, никуда не хочу идти с этим настойчивым торопливым человеком. Но мое промедление он истолковывает по-своему: хватает за руку и тащит в греческий зал. Ведь египетский закрыт!

Немного странно мчаться по Лувру, на слух ухватывая названия картин и фамилии художников, взявшись за руки с незнакомым мужчиной, когда ты еще утром покупала подарок любимому мужу на серебряную свадьбу. Но я успокаиваю себя тем, что, возможно, для Парижа это нормально. К тому же от скорости мне становится смешно и, чтобы не расхохотаться, стараюсь получше рассмотреть моего персонального гида. Темные кудрявые волосы, крупные черты лица. Не красавец. Хотя Бернар и моложе меня лет на десять, на лбу четко обозначены морщины, явно потому, что его брови каждую минуту удивленно взлетают вверх.

Конечно, он бесподобно ориентируется в Лувре, глупо это не использовать, хотя языковой барьер не позволяет ему рассказать что-нибудь существенное, и он лишь перечисляет шедевры. Бернар предлагает назвать те картины, которые я обязательно хочу увидеть, и он составит маршрут, чтобы все было включено. Но я полагаюсь на его выбор. Мы стремительно движемся по залам, пока не подлетаем к разделу итальянской живописи, где выставлена Мона Лиза. Бернар останавливается и говорит, что будет ждать здесь, у входа в зал. Я не собираюсь проталкиваться к знаменитому портрету через толпу туристов и смотреть сквозь пуленепробиваемое стекло, поэтому говорю, что уже видела Мону Лизу и тоже не пойду.

Тут снова взлетают брови Бернара. ― Ты же сказала, что сегодня первый день в Париже?

Я объясняю, что видела портрет в Москве в семьдесят четвертом году. Его привозили в Пушкинский музей. Правда, я умолчала, что мне тогда было четырнадцать лет и пришлось простоять многочасовую очередь, чтобы десять секунд полюбоваться Джокондой.

Бернар переспрашивает: «В каком-каком году?» ― и недоверчиво смотрит на меня. Потом, тряхнув головой и решив, что он чего-то недопонял, предлагает отправиться к Микеланджело. Его шаги замедляются, теперь мне не приходится торопливо семенить, я наконец могу отдышаться и посмотреть по сторонам. Но оказалось, что это просто новый этап нашего знакомства. Бернар как ни в чем не бывало кладет руку мне на плечо. Что это? Так в Париже принято? И что будет дальше? Не сбросив эту руку мгновенно, я выгляжу сейчас так, как будто для меня нормально гулять в обнимку с человеком, которого я вижу в первый раз. А может, ему просто удобно опираться о мои плечи: он высоченный, а во мне чуть больше полутора метров. Меня начинает напрягать эта игра, но я не знаю, как выйти из ситуации достойно.

Бернар не спеша объясняет мне, чем занимается. Возможно, он программист, но я точно не разобрала, а переспрашивать не хочется. Теперь он просит рассказать поподробнее о себе. «Кем ты работаешь?» Я знаю разные английские синонимы слова «бухгалтер», но он не понимает. Ну, в общем, в офисе. «А, теперь ясно». Следует вопрос: замужем ли я? Показываю обручальное кольцо. Он кивает и говорит, что разведен. «Диворсе». Здесь во французском и английском одинаковые корни, тоже киваю. О нет, не разведен, живет раздельно — «ви сепареман». Ну ладно, это я тоже поняла. Дальше вопрос, есть ли у меня дети? Для краткости исключаю сына и говорю, что я приехала к дочери. Она учится в Париже в университете. Переспрашивает: «Ты учишься в университете и у тебя маленькая дочь?»