Хлябь Обетованная

3.

Он лежал на боку, уткнувшись лицом в серую пористую массу, похожую на старый поролон или перепревший мох. Первым делом мозг выдал сухую сводку: пальцы шевелятся, позвоночник цел. Но где-то под ребрами застряло странное ощущение «сквозняка» — будто он воздушный шарик, который медленно стравливает воздух через невидимую дырочку. Егор сглотнул вязкую слюну и сел.

Прямо перед ним застыл разбитый «Рафик». Рваная стойка, выбитое стекло, повисшая на одной петле дверь. Рядом дымился кусок покрышки. Черный дым на фоне белесой мглы казался слишком контрастным, почти нарисованным.

Где-то в стороне, в тумане, послышалась возня. Всхлип, шорох, какое-то бормотание.

Егор повернул голову на звук. Он вглядывался в молочную стену, и чем дольше он это делал, тем отчетливее там проступали тени. Мгла нехотя расходилась, являя подробности: вот Тётя Седа на карачках, судорожно подгребающая к себе сумки; вот кооператор и “бэмби”, копошащиеся в жиже в попытках распутать конечности. Девушка с этюдником сидела чуть поодаль, обхватив плечи руками, и её фигура в этом тумане казалась самой резкой. --- Когда они успели достать вещи? Он отогнал неважную мысль, и тут же увидел, что его спортивная сумка тут рядом с ним.

Егор моргнул, чувствуя, как плывет зрение. На периферии, разбитый корпус машины стал медленно погружаться в клубы тумана. Острые края металла вдруг стали какими-то... мыльными. Силуэт «Рафика» на краю взгляда начал терять четкость, словно его накрыло слоем грязного целлофана. Детали — ручки, осколки фар — смазывались, впитываясь в серый фон.

Ему было не до железа. Он потянулся к Рафику — водитель сидел ближе всех, тупо глядя на свои ладони. Как только Егор сконцентрировался на нем, Рафик стал осязаемым, настоящим, вплоть до каждой ворсинки на его кепке. А всё остальное — туман, тающее за спиной железо, дымящаяся резина — отошло на второй план, став несущественным и зыбким.

— Эй... — Егор попытался встать, ноги были тяжелыми. — Все живы? Посмотрите на меня.

Он шел к ним, и с каждым его шагом туман перед ним неохотно сдавал позиции, материализуя куски реальности, в то время как мир за его плечами бесшумно превращался в серую кашу.

Тишина вползала в уши, как липкий кисель, но её быстро сожрали звуки. Первой «включилась» Бабка.

Она сидела на карачках, разгребая свои баулы, и вдруг завыла — тонко, по-собачьи. Одна из её трехлитровых банок не выдержала полета. Густой, агрессивный запах чеснока, хмели-сунели и жгучего перца ударил в нос, разрывая стерильную вонь озона и гнили. Красная лужа аджики медленно растекалась по серому мху, выглядя в этом бесцветном мире как настоящая кровь.

— Вай, мера аствац! Чтоб ты ослеп, выродок! — Бабка перешла на визгливый русский, мешая его с армянскими проклятиями. — Всю душу вытряс! Коньяк побил, аджику побил! Чем я племянника кормить буду, ирод?!

Она замахнулась на водителя пустой сумкой, но не ударила, а просто зашлась в лающем кашле.

Рафик — гонщик хренов в кепке-аэродроме — даже не шелохнулся. Он сидел, вкопавшись задом в жижу, и тупо разглядывал свои ладони, словно видел их впервые. Его кепка сползла на глаза, придавая ему вид побитой куклы.

Тут «проснулся» Кооператор. Он вскочил, пошатываясь, и начал лихорадочно обхлопывать карманы своей спортивной куртки. Его “Соска Бэмби” — всё еще валялась рядом, мелко дрожа и вцепившись в штанину его «адидаса».

— Слышь, ты! — Кооператор сделал три неверных шага и со всей дури пнул сидящего Рафика в плечо. — Вставай, мразь! Ты куда нас завез?! Где дорога, я тебя спрашиваю?!

Рафик только глухо ойкнул и завалился на бок, продолжая смотреть в никуда.

— Ты знаешь, сколько я за этот заезд отвалил?! — Кооператор сорвался на крик, лицо его стало багровым даже в этом мертвом свете. — Полтинник зеленью! У меня там люкс! У меня девки, кабак забит! Где мои бабки, сука?!

Он снова замахнулся ногой, намереваясь попасть водителю по лицу. Соска сзади заголосила, добавляя децибелов в этот безумный хор.

Егор наблюдал за этим секунду, чувствуя, как свист под ребрами — этот чертов «сдувающийся шарик» — становится болезненным. Этот зоопарк начинал его утомлять. В голове щелкнуло: «Буйный. Сорвать истерику. Иначе затопчут друг друга».

Он сделал шаг вперед. Ноги вязли в мху, но шаг был твердым.

— Успокоились! — гаркнул Егор так, что Бабка подавилась проклятием, а Кооператор застыл с занесенной ногой.

Голос Егора прозвучал неожиданно мощно, резонируя в тумане.

— Всем сесть на задницу. Быстро.

В тумане воцарилась тяжелая, испуганная тишина. Только запах аджики продолжал резать глаза. Девушка с этюдником, которая до этого момента была лишь неподвижной тенью, медленно подняла голову и посмотрела на Егора.

Егор замолчал, давая тишине сделать свою работу. Кооператор замер, всё ещё тяжело дыша, но ногу опустил. Бабка притихла, пытаясь накрыть собой уцелевшие банки, как святыню.

Он стоял, глядя на них, но мысли его были заняты другим. Внутри него, под коркой военного самообладания, билась холодная, расчетливая рациональность.

«Высота — минимум тридцать метров, — считал он. — Угол падения — критический. Скорость — приличная». По всем законам медицины катастроф, этот «Рафик» должен был превратиться в братскую могилу. Внутренние разрывы, открытые черепно-мозговые, месиво из костей и железа. А что на деле?

Он посмотрел на свои руки. Грязные, в серой пыли, но целые. Посмотрел на Рафика — тот сидел в метре от места столкновения, и на его лице не было даже царапины от выбитого стекла. Кооператор прыгал как заведённый, соска выла в полный голос. Даже у старухи, которая должна была рассыпаться от одного удара, только шаль сбилась.

И эта банка... Запах аджики резал глаза, напоминая о реальности. Одна банка. Из целого баула — одна.

«Так не бывает», — сухо констатировал Егор. Физика здесь не просто дала сбой, она была выключена.

Он перевёл взгляд на девчонку с этюдником. Она смотрела на него снизу вверх. В её взгляде не было той животной паники, что у остальных. Она словно ждала подтверждения своих догадок.

Егор понял, что тишина затянулась. Группа ждала решений. Кооператор и водила инстинктивно признали в нём старшего — не по должности, а по тому, как он держал спину и как смотрел на них, «сверху вниз».

— Значит так, — Егор заговорил тише, но веса в словах прибавилось. — Проверяем себя. Руки, ноги, ребра. У кого что болит — говорить сейчас.

— Да всё болит! — огрызнулся Кооператор, но уже без прежнего запала. — Тряхануло же...

— Крови нет, — оборвал его Егор. — Посмотри на себя. Ты из мясорубки вылез без единой дырки в шкуре.

Кооператор замолк, оглядывая свои руки. Бабка тоже перестала причитать и начала ощупывать свои бока. Рафик поднял голову, поправил кепку и впервые посмотрел на туман за спиной Егора.

— Командыр... — хрипло выдавил водитель. — А где горы? Там же обрыв был... И река внизу.

Егор не обернулся. Он и так знал, что там ничего нет, кроме клубов белесого тумана.

Он оглядел свою «гвардию». Зрелище было жалкое, но деваться некуда.

— Поднимаемся. Сидеть здесь нельзя, — он не стал объяснять почему, просто чувствовал, как этот зуд под ребрами начинает подталкивать к действию. — Собирайте всё, что уцелело. Идем искать выход.

— Куда идти, командир?! — Кооператор вцепился в локоть Соски, озираясь по сторонам. — Дороги нет, одни сопли серые вокруг.

— Найдем, — отрезал Егор.

Бабка, услышав про «идти», вдруг перестала причитать и вцепилась в свои баулы так, что костяшки побелели. — Ва́й, мера́ аства́ц! (Вай, боже мой!) Как идти? Куда идти? — Она заговорила быстро, на гортанном, певучем языке. — Инчпе́с карели́ э айс аменэ тохне́л? (Как можно всё это оставить?) У меня тут добро! У меня банки, у меня шмотки племяннику!

Егор замер на секунду. Он отчетливо слышал армянскую речь, чужую фонетику и незнакомые слова, но в голове смысл разворачивался чистым, понятным текстом. Это было похоже на телепатию или на то, как будто он всю жизнь прожил в Ереване. «Странно, — отметил он, — контузия? Или этот туман так на мозги давит?».

— Бабуля, — Егор подошел к ней. — Сама ты это не дотащишь. Либо бросаем, либо...

— Чи тохни́! (Не оставлю!) — Бабка чуть ли не села на свои сумки. — Айс анасу́нэ тох тани́! (Пусть эта скотина тащит!)

Она ткнула пальцем в Водилу. Тот поднял голову. В его глазах была такая бездна вины и шока, что он даже не пытался спорить. Он встал, шатаясь, и покорно потянулся к тяжелым клетчатым сумкам. Егор кивнул: справедливо. У Водилы своего багажа не было — только кепка и чувство вины за то, что уронил их всех в эту клоаку.

— На, тяни, иро́д! (Тяни, ирод!) — Бабка сунула ему в руки ручки баулов, продолжая честить его на своем языке.

Егор отошел на пару шагов в сторону. Он закрыл глаза. Нужно было выключить зрение, которое только путало.

Он замер, стараясь не дышать. Под ребрами, там, где зудело и тянуло, возник четкий вектор. Это не было направлением на «север» или к «дороге». Это было просто ощущение натяжения. Там, впереди, было что-то, что требовало его присутствия.

— Значит так, — он заговорил негромко, обращаясь ко всем сразу. — Я не буду врать: я не знаю, где мы, и не знаю, в какой стороне дорога. Ситуация дерьмовая, и я в ней ориентируюсь не лучше вашего.

Кооператор хотел было что-то вставить, но Егор предупреждающе поднял руку.

— Но сидеть здесь и ждать, пока нас засыплет этим туманом — еще хуже. Я чувствую... ну, назовем это интуицией... что нам стоит попробовать пойти вон туда. — Он указал рукой в серую пустоту. — Гарантий никаких. Та сторона ничем не хуже любой другой, но мне кажется, там есть шанс на что-то зацепиться. Если у кого-то есть идеи получше — говорите сейчас.

Все промолчали. Даже Бабка перестала ворчать, глядя на Егора с надеждой.

— Раз идей нет — двигаемся. — Егор подошел к Художнице. Она стояла, вцепившись в свой ящик, а рядом в жиже тонул её чемодан. — Давай сюда чемодан.

— Я сама... — быстро сказала она, отстраняясь.

— Давай, говорю. У меня сумка легкая, а ты с этим добром в этом киселе через пять минут ляжешь. Давай, не спорь.

Он не стал дожидаться согласия, просто подхватил чемодан. Чемодан был неудобный, — Но хоть с ручкой, усмехнулся про себя Егор.

— Бабуля, подъем. — Егор глянул на Рафика, который уже стоял, навьюченный баулами как ишак. — Держись за мной. Главное — не растягиваться.

— Тэ́сненк (Посмотрим)... — проворчала Бабка, поправляя платок. — Ми́айн тхерк (Только бы не в яму). Ба́ци айт, ко айс кашэлэ́ (К тому же, это твоё враньё)...

Егор снова поймал себя на том, что понимает её ворчание до последнего слова, хотя она и не думала переходить на русский. В голове просто возникал готовый смысл. «Потом разберусь, — подумал он. — Сейчас главное — ноги».

— Пошли, — коротко бросил он.

Они двинулись. Егор первым, пробивая плечами вязкий воздух, за ним — Художница и Кооператор со своей подругой, а замыкал шествие груженый Водила. Под ногами всё так же почва проваливалась по щиколотку, и с каждым шагом Егор чувствовал: они не просто идут. Они словно процарапывают направление в окружающем “нигде”.

Софья старалась дышать ровно, но кисель под ногами выматывал. Каждый шаг требовал усилия, словно она шла по колено в подтаявшем зефире. Она смотрела в спину идущему впереди человеку. Имени его она не знала, но он был единственным, кто в этом месиве сохранял подобие стержня.

Он шел ровно, не оборачиваясь, уверенно перехватив её чемодан. Софья невольно сравнила его со своими сокурсниками из «Грековки». Те тоже помогали — поднести холсты до трамвая или передвинуть мольберт — но в их движениях всегда было много игры, какой-то нарочитой картинности, мол, «смотри, какой я рыцарь». Они были как карандаши серии «М» или «2М» — мягкие, жирные, легко размазывались.

Этот же был другим. «Карандаш ТМ», — подумала она. Самый надежный инструмент в коробке. В его помощи не было театральности — он просто забрал груз и пошел впереди, став для неё единственным ориентиром в этом белом безумии.

Софья посмотрела по сторонам. Как художник, она привыкла искать свет и тень, но здесь законы композиции не работали. У тумана не было источника света — серое марево светилось само по себе.

«Имприматура, — мелькнуло в голове. — Первый слой краски на холсте, затирка, за которой еще ничего нет».

Мир вокруг казался ей огромным, пустым подрамником. На секунду ей стало страшно: если она перестанет смотреть на эту широкую спину впереди, то её собственные контуры начнут расплываться, как акварель под дождем. Софья поняла, что ей жизненно необходимо, чтобы этот человек продолжал идти и не сворачивал, потому что без его четкой линии они все окончательно превратятся в серые пятна.

Туман вокруг оставался всё тем же — плотным, белесым, мертвым. Но изменилось то, что было под ногами.

Сначала Егор почувствовал это через подошвы ботинок. Вязкий, чавкающий мох, который выматывал силы каждым шагом, вдруг сменился чем-то упругим.

— Твердо! — выдохнул Кооператор, чуть не упав от неожиданности. — Слышь, командир, тут асфальт!

Это была дорога. Широкая, метров пятнадцать в поперечнике, полоса пересекала серую пустыню и уходила в обе стороны в бесконечность. Но цветом она отличалась от всего остального. Она была не серой, а грязно-розовой, с темными бурыми прожилками, словно кто-то пролил на землю марганцовку.

Егор присел на корточки и коснулся поверхности ладонью. Материал был гладким, теплым, но при сильном нажатии слегка проминался, тут же восстанавливая форму. Это не было похоже ни на бетон, ни на асфальт.