Белый призрак

Глава 1. Наследство на холме

Старый «Рейндж Ровер» кашлял, захлебывался и стонал так, словно каждый из десяти километров разбитой гравийной дороги отнимал у него год жизни. Дэвид вцепился в руль побелевшими пальцами, пытаясь удержать тяжелую машину в глубокой колее, продавленной лесовозами. За окном мелькали стволы корабельных сосен, смыкавшиеся над дорогой плотным зеленым сводом. Солнце уже цеплялось за их верхушки, окрашивая салон автомобиля в тревожные багровые тона.

Дарья смотрела прямо перед собой. На ее коленях лежала пожелтевшая гербовая бумага с витиеватой печатью нотариуса — уведомление о вступлении в права наследования. Мистер Элайджа Торнхилл, двоюродный дед по материнской линии, которого она видела один раз в глубоком детстве на похоронах собственной бабушки, оставил ей все. Не просто счет в банке или коллекцию фарфора, а этот кусок леса, эту гору и дом, который притаился на самой ее вершине.

— Ты уверена, что мы не заблудились? — голос Дэвида звучал напряженно. Он всегда говорил таким тоном, когда чувствовал потерю контроля. Его мир состоял из ипотечных графиков, квартальных отчетов и переполненного серого офиса в центре мегаполиса. Этот лес был для него враждебной территорией.

— Навигатор умер два километра назад, — ровно ответила Дарья. — Но дорога здесь одна. В конце концов, куда можно ехать по единственной дороге в лесу, кроме как к дому?

Она пыталась сохранить спокойствие, но внутри нее натянулась невидимая струна. Радость от внезапного избавления от долгов за крошечную студию на окраине города давно испарилась, оставив после себя липкую, иррациональную тревогу.

Дорога сделала резкий поворот, вырвавшись из плена деревьев на открытое пространство. И машина встала. Не заглохла — Дэвид вовремя успел нажать на тормоз. Они просто замерли, глядя вверх.

Дом не стоял на холме. Он его подминал под себя. Черная громада викторианской готики, ощетинившаяся десятком каминных труб, похожих на трубы броненосца. Асимметричные башни-бельведеры пронзали небо, кружевное чугунное литье балконов проржавело до цвета запекшейся крови. Фасад, сложенный из темного камня, зарос диким плющом так густо, что казался частью самого ландшафта, древним курганом, случайно принявшим геометрическую форму. Окна первого этажа были заколочены грубыми сосновыми щитами, но стекла верхних этажей тускло отражали умирающий свет дня.

Дэвид заглушил мотор. Наступившая тишина была оглушающей. Исчез гул двигателя, исчез шум ветра в хвое — казалось, сам лес затаил дыхание. Пахнуло сыростью, прелой листвой и чем-то еще, сладковато-химическим, напоминающим запах старых лекарств.

— Боже мой, Даша… — выдохнул Дэвид. В его голосе больше не было раздражения, только чистый, первобытный страх. — Это же декорация к фильму ужасов. Мы не можем здесь жить. Давай вызовем оценщика, продадим это пепелище и купим нормальную двушку в новостройке. С подземным паркингом.

Дарья открыла дверь. Сухая трава на поляне хрустнула под ее кроссовками. Воздух действительно был ледяным, хотя календарное лето едва перевалило за середину. Она подошла ближе, задрав голову. Каменные горгульи по краям покатой крыши смотрели на нее слепыми глазницами.

— Это наш дом, Дэвид, — сказала она, не оборачиваясь. — Наш единственный шанс начать сначала. Твоя фирма почти банкрот. Мой контракт истек через неделю. Нам некуда возвращаться. А здесь… здесь хватит места, чтобы дышать.

Ключ, тяжелый, латунный, позеленевший от времени, висел на шелковом шнурке вместе с письмом нотариуса. Замочная скважина находилась под массивным медным молотком в виде головы ворона. Когда Дарья вставила ключ, замок щелкнул с такой неожиданной легкостью, будто механизм смазывали вчера. Массивная дубовая дверь, толщиной в двадцать сантиметров, поддалась со вздохом старой древесины.

Внутри пахнуло пылью. Настоящей, вековой пылью, которая никогда не знала влажной тряпки промышленного пылесоса. К ней примешивался стойкий аромат воска, табака и сухих роз. Огромный вестибюль поглотил остатки дневного света. Витражное окно-розетка высоко над входом бросало на мраморный пол разноцветные пятна: кроваво-красные, трупно-синие и болезненно-желтые.

Широкая лестница с резными перилами уходила во тьму второго этажа. Справа располагалась гостиная, слева — столовая. Дарья прошла вперед, провела рукой по массивному буфету из красного дерева. Под слоем пыли обнаружилась идеальная полировка. Кто-то ухаживал за этим домом. Кто-то приходил сюда совсем недавно.

— Здесь есть электричество? — крикнул Дэвид с порога. Он топтался на месте, боясь заносить внутрь дорогие кожаные чемоданы. — Я даже телефон поймать не могу. Сети нет.

— Нотариус сказал, что проводка старая, но рабочая, — отозвалась Дарья. — Нужно найти щиток. Наверное, в подвале.

Они двигались по первому этажу, зажигая прихваченные из машины фонарики на телефонах. Лучи выхватывали из мрака тяжелые бархатные шторы, портреты суровых усатых мужчин в золотых рамах, клавиши черного рояля, затянутые тонкой паутиной. Дом дышал. Скрипели несуществующие шаги наверху, где-то далеко капала вода, и постоянно слышался тихий, монотонный шорох, словно тысячи лапок скреблись по штукатурке за стенами.

На кухне они нашли керосиновую лампу. Стекло было идеально чистым. Дарья повернула фитиль, и теплый дрожащий свет залил помещение, мгновенно сделав его уютным. Газовый котел в углу тихо гудел, выдавая тепло. Вода из крана пошла ржавая, но пошла.

Пока Дэвид, чертыхаясь, пытался раскладывать вещи в кабинете на первом этаже — спальню он категорически отверг из-за слишком тяжелого, давящего балдахина, — Дарья решила подняться наверх. Ей нужно было увидеть свою комнату. Комнату, которая по завещанию отходила лично ей.

Ступени лестницы стонали под ногами, но не угрожающе, а скорее жалуясь на вторжение. Второй этаж встретил ее длинным коридором, стены которого были оклеены выцветшими обоями с рисунком из почерневших роз. Двери спален выходили в обе стороны. Все они были заперты на простые английские замки.

Но в самом конце коридора, там, где он упирался в круглую башню, была еще одна дверь. Она отличалась от остальных. Дуб потемнел почти до черноты, бронзовая ручка покрылась коростой окислов, а саму древесину пересекала глубокая вертикальная трещина, забитая чем-то похожим на засохшую смолу.

И от этой двери веяло холодом.

Настоящим, физическим морозом, от которого пар изо рта Дарьи превратился в белое облачко. Летний вечер снаружи плавился от остаточного тепла, но здесь, перед этой дверью, температура упала ниже нуля. Ледяные иголки впились в кончики пальцев, когда Дарья протянула руку к ручке.

— Что ты делаешь? — Дэвид появился сзади бесшумно. Он тоже увидел свое дыхание. — Не надо, Даш. Закрой ее. Просто оставь эту комнату закрытой.

— Почему? — прошептала она, завороженная видом трещины. Ей показалось, что оттуда сквозит не просто холодный воздух, а само время. — Она единственная открыта. Остальные я пробовала — заперты наглухо. Ключ остался только от этой.

— Мне не нравится этот дом, — честно признался Дэвид. — Мне не нравится, как он смотрит. Чувствуешь? Как будто кто-то стоит за спиной.

Ощущение взгляда между лопаток стало невыносимым. Дарья резко обернулась. Коридор позади был пуст. Только тени от керосиновой лампы в ее руке метались по стенам, искажая пропорции. Портрет седого мужчины с бакенбардами на стене вдруг показался живым — уголок его нарисованного рта дернулся вниз в презрительной гримасе.

Дарья снова повернулась к черной двери. Страх боролся в ней с каким-то болезненным любопытством, с чувством странного родства. Дед Элайджа жил здесь один тридцать лет. Что он прятал в этой комнате?

— Я войду, — сказала она.

Замок щелкнул без сопротивления. Дверь открылась внутрь, увлекая за собой волну стылого воздуха.

Комната оказалась детской. Или комнатой безумца.

Стены от пола до потолка были покрыты сложной резьбой. Но это не были узоры мастеров-резчиков. Дерево покрывали сотни, тысячи переплетенных человеческих фигур. Мужчины, женщины, дети, животные — они сливались друг с другом в бесконечном акте совокупления, боли и экстаза. Резьба была настолько мелкой и детальной, что казалась живой; при свете фонарика казалось, что мышцы на деревянных телах сокращаются. В центре этого деревянного ада, прямо напротив входа, висела огромная кровать под истлевшим балдахином.

А посреди кровати сидела кукла.

Она была ростом с пятилетнего ребенка, сделанная из фарфора старинной выделки. Девочка в голубом шелковом платье. Ее стеклянные глаза следили за каждым движением Дарьи. Но самым страшным было лицо. Кукольник потратил невероятное мастерство, чтобы изобразить абсолютное, нечеловеческое страдание. Левый глаз куклы был полуприкрыт, уголки губ опущены, а на фарфоровой щеке темнело пятно, поразительно точно имитирующее старый синяк.

Дарья шагнула внутрь. Холод здесь был почти твердым. Он обжигал легкие.

— Господи Иисусе, — выдохнул за ее спиной Дэвид. — Это какой-то музей пыток. Выходим. Немедленно.

Он схватил жену за локоть, но Дарья сбросила его руку. Ее внимание привлек предмет, лежавший на прикроватном столике рядом с куклой. Старинный медицинский саквояж из телячьей кожи. Рядом с ним стояла бутылка темно-зеленого стекла и стакан. Жидкость внутри стакана давно высохла, оставив на стенках рыжий кальциевый налет.

— Он умер здесь, — тихо сказала Дарья. — Прямо в этой постели. Нотариус написал, что смерть наступила во сне от естественных причин. Ему было девяносто три.

— От инфаркта убегают в теплые страны, а не запираются в холодильнике с сатанинскими игрушками, — нервно огрызнулся Дэвид, пятясь к выходу. — У твоего деда были серьезные проблемы с головой. Пойдем отсюда. Мы будем спать в гостиной. На диване.

Они закрыли дверь. Замок щелкнул, отрезая волну мертвого холода. Но ощущение чужого присутствия никуда не делось. Оно лишь сменило дислокацию. Теперь оно спускалось сверху, с третьего, нежилого мансардного этажа, где гулял ветер и хлопали незакрепленные листы кровли.

Спустившись вниз, они молча поужинали консервированным супом, разогретым на походной газовой плитке. Свет дали только к полуночи — пара голых лампочек Ильича под потолком вспыхнула желтым, моргая в унисон с порывами ветра за окном. Электричество работало, но зарядки на телефонах таяли с пугающей скоростью, садясь вдвое быстрее обычного.

Первую ночь Дарья попыталась устроиться на скрипучем кожаном диване в кабинете. Дэвид сидел в кресле, сжимая в руках тяжелый чугунный канделябр, который он снял со стены. Сон не шел. Каждый раз, стоило Дэвиду закрыть глаза, дом издавал новый звук: то долгий, протяжный стон старых перекрытий, то звук осторожных шагов по чердаку прямо над их головами, то тихий детский плач, доносящийся, казалось, из вентиляционных решеток.

Ближе к трем часам ночи Дарья поняла, что больше не может лежать. Одеяло сбилось, кожа покрылась мурашками, хотя центральное отопление работало на полную мощность. Она села, кутаясь в старую шерстяную шаль, найденную в ящике комода. Взгляд ее упал на письменный стол деда.

Поверхность стола была абсолютно пустой, если не считать тяжелой чернильницы и пресс-папье. Но дерево вокруг замка верхнего ящика было стерто. Десятилетиями чьи-то пальцы касались именно этого места.

Дарья осторожно потянула ящик на себя. Он открылся беззвучно. Внутри не было бумаг или счетов. На дне, на подложке из бордового бархата, лежал один-единственный предмет.

Медицинский стетоскоп старого образца, с двусторонней головкой. Металл пожелтел от йода и времени. Рядом с ним — стопка тонких картонных карточек. Дарья взяла верхнюю. Плотный картон, каллиграфический почерк:

«Пациент № 402. Анна-Мария. Шесть лет. Диагноз: кататонический ступор. Назначено: изоляция, фиксация, гидротерапия (температура воды +4°C). Прогноз: безнадежна».

Следующая карточка:

«Пациент № 415. Себастьян. Восемь лет. Диагноз: острая деменция травматического генеза. Агрессивен. Попытка побега пресечена. Назначено лоботомия. Инструмент подготовлен».

Дарья перебрала всю стопку. Двадцать семь имен. Дети. Все карточки заканчивались одной датой: семнадцатое октября тысяча девятьсот пятьдесят восьмого года. И короткой пометкой, выведенной другой, нервной рукой поверх ровного почерка врача: «Они перестали кричать. Теперь они поют».

Холод коснулся затылка. Дарья медленно подняла голову. Зеркало в тяжелой раме над камином, которое до этого момента просто отражало желтый свет пыльной лампочки, пошло рябью. Изображение исказилось. Гостиная в зеркале стала глубже, темнее, а лампа превратилась в тусклый газовый рожок.

Из глубины зазеркалья, из-за плеча собственного отражения, на Дарью смотрел старик. Тот самый, с портрета в коридоре — Элайджа Торнхилл. Только теперь его глаза не были нарисованными. Белесые, мутные бельма уставились прямо на нее, а рот расползался в широкой, приглашающей улыбке.

Его сухие, похожие на птичьи когти руки легли на плечи отражению Дарьи.

Воздух в комнате стремительно кончился. Лампа под потолком лопнула с сухим треском, погрузив кабинет в кромешную тьму. В ту же секунду откуда-то сверху, из-под самых стропил, грянул хор. Сотни детских голосов, чистых и звонких, затянули колыбельную. Мелодия была невыразимо прекрасной и абсолютно неправильной, потому что ни одно человеческое горло не способно издавать звуки такой частоты и силы одновременно в заброшенном доме.

Дэвид вскрикнул, роняя канделябр. Железо ударилось о паркет. Хор оборвался на верхней ноте.

Тишина вернулась, став плотной, осязаемой, звенящей в ушах.

Дарья сидела неподвижно, вслушиваясь в бешеный стук собственного сердца. Медленно, стараясь не делать резких движений, она снова посмотрела в зеркало. Там была только она. Помертвевшая от ужаса женщина с растрепанными волосами. Темнота за ее спиной была пуста.

— Что это было? — прохрипел Дэвид из угла. Его голос сорвался. — Что это за гребаный дом, Даша?

Дарья не могла ответить. Она смотрела на свои ладони. Они были ледяными. И дело было не в сквозняке. Холод исходил изнутри, поднимаясь от желудка к груди, заполняя собой те пустоты, которые раньше занимали мечты о новой жизни, ипотека и офисная рутина.

Этот дом не хотел их пугать. Старый викторианский особняк на холме вообще не воспринимал их как живых людей. Для этих черных стен, для пропахшего карболкой дерева и для мертвых детей, поющих в вентиляции, Дарья и Дэвид были всего лишь новыми экспонатами. Свежими пациентами, прибывшими на вечную госпитализацию.

Она аккуратно положила медицинские карточки обратно в ящик и задвинула его. Затем встала, перешагнула через скорчившегося мужа и вышла в темный коридор.

Ее босые ноги сами понесли ее к лестнице. Вверх, мимо спальни с тяжелым балдахином, мимо десятков закрытых дверей. К той самой черной двери в торце коридора, от которой тянуло могильным холодом.

Пальцы сами сомкнулись на ледяной бронзе ручки. Дарья не чувствовала страха. Место животного ужаса заняла звенящая, ясная пустота. Она понимала, почему мистер Элайджа Торнхилл прожил здесь один до девяноста трех лет и умер счастливым. Чтобы выжить в этом доме, нужно было перестать быть человеком. Нужно было позволить чему-то другому смотреть на мир сквозь твои глаза.

За дверью, в комнате, заполненной запахом антисептиков и гниющих роз, фарфоровая девочка с подбитым глазом ждала ее визита. Она перестала плакать много десятилетий назад. Теперь она хотела научить Дарью петь.

Дарья нажала на ручку, открывая путь в наследство.

Глава 2. Дом, который дышит

Утро не принесло облегчения. Оно просочилось сквозь щели в заколоченных окнах первого этажа серой, болезненной взвесью, превратив пыльный воздух кабинета в подобие мутной воды. Дэвид сидел на краю дивана, сгорбившись и обхватив голову руками. Его дорогой костюм для переездов помялся, а под глазами залегли густые фиолетовые тени. Он выглядел старше лет на десять.

Дарья стояла у окна гостиной, глядя на мокрый от утренней росы гравий подъездной дорожки. Хор детских голосов больше не звучал, но тишина дома давила на барабанные перепонки сильнее любого шума. Она физически ощущала вес этого здания — миллионы тонн старого камня, черного дерева и скрытого безумия, нависшие над их головами.

— Это был сон, — глухо произнес Дэвид, не поднимая глаз. — Массовая галлюцинация из-за усталости и нехватки кислорода. Старые дома, спертый воздух… Вентиляции тут нет со времен царя Гороха. Мы надышались плесени.

— У нас была нехватка кислорода одновременно? — Дарья обернулась. Ее голос звучал ровно, почти отстраненно, что пугало Дэвида гораздо больше, чем если бы она кричала. — Ты сидел в углу с канделябром. Я нашла медицинские карты твоего прадеда. Или двоюродного деда. Двадцать семь детей, которых он замораживал заживо во имя науки. Тела мы пока не нашли, но они где-то здесь, Дэвид. Стены просто пропитаны этим.

Дэвид поднял на нее воспаленные глаза. В них плескался первобытный страх мужчины, чей мир рушится, а привычные инструменты логики отказываются работать.

— Не называй его моим родственником, — отрезал он. — Моя фамилия Миллер. Этот сумасшедший мясник к моей крови отношения не имеет. И я отказываюсь верить в поющие вентиляции. Нам нужно вызвать полицию. Сказать, что мы вскрыли комнату, нашли документы о пропавших детях…

— И что мы им скажем? — перебила Дарья. — Что наследники приехали в старый дом, испугались сквозняка и решили упечь единственного владельца в тюрьму посмертно? У нас есть завещание. Юридически этот дом чист. Если мы вызовем копов или репортеров, сюда набегут черные риелторы и мародеры. К тому моменту, как следствие разберется, что дети умерли задолго до рождения Элайджи, от поместья останутся только голые стены. Эта земля стоит миллионы, Дэвид. Лес, вид, удаленность от города. Это наш единственный билет в нормальную жизнь. Нужно просто… потерпеть. Навести порядок.

Слово «порядок» прозвучало в этой гулкой комнате как издевательство. Но оно сработало. Дэвид Миллер был человеком алгоритмов. Хаос парализовал его, структура возвращала способность двигаться. Он медленно кивнул, тяжело поднялся и поплелся на кухню.

— Сначала кофе, — буркнул он. — Потом ищем щиток в подвале. Если котел работает, значит, проводка жива. Будем разбирать коробки внизу. На второй этаж ни ногой. Третий тем более. Ту детскую спальню заварим снаружи стальными листами.

День начался с попыток вернуть дому статус недвижимости. Они работали молча, разделившись. Дэвид таскал из машины оставшиеся тюки, вооружившись молотком и фомкой сбивал доски с окон библиотеки. Дарья осталась внутри, пытаясь победить вековую грязь.

Она открыла тяжелые бархатные шторы в столовой. Сквозь грязное стекло открылся потрясающий вид: бескрайнее зеленое море тайги, прорезаемое серебряной лентой далекой реки. Солнце наконец пробило пелену тумана, залив массивный дубовый стол потоками золотого света. На мгновение Дарье показалось, что она ошиблась. Что вчерашний кошмар был лишь следствием дорожной усталости. Дом был величественным. Мрачным, да, но полным достоинства.

Эта иллюзия рассыпалась в прах ровно в одиннадцать утра.

Они завтракали консервированным беконом, разогретым на походной плитке прямо посреди огромной кухни. Дэвид пытался шутить про апокалиптический кемпинг, когда сверху, с третьего этажа, раздался звук. Это был не скрип балок. Это был четкий, ритмичный, тяжелый удар металла о дерево. Бам. Пауза. Бам. Пауза. Словно кто-то методично забивал гвоздь.

Дэвид замер с вилкой в руке. — Слышала? — Да. — Чердак. Там старые вещи. Может, ставни бьет ветром. — Ставни изнутри чердака? — Дарья отложила вилку. Звук прекратился так же внезапно, как и начался. — Пойдем посмотрим.

— Исключено, — Дэвид побледнел. — Даша, я серьезно. Мой лимит героизма на эту неделю исчерпан вчера ночью. Там сгнивший пол. Провалишься — переломишь позвоночник. Пусть себе гремит.

Он остался на кухне, демонстративно громко звеня посудой, чтобы заглушить собственные страхи шумом бытовой рутины. Дарья вышла в вестибюль. Лестница на третий этаж казалась пастью голодного зверя. Перила покрывал слой жирной, липкой пыли. С каждым шагом вверх подошвы ее кроссовок тяжелели, словно притягиваемые невидимым магнитом.

Чердачная дверь была закрыта на массивную железную щеколду. Дерево вокруг нее было исцарапано глубокими бороздами — не когтями животных, а ногтями человека, пытавшегося выбраться наружу или, наоборот, удерживающего кого-то внутри. Щеколда поднялась неожиданно легко. Петли даже не скрипнули.

Здесь пахло горячим битумом, старой ватой и сухим птичьим пометом. Свет лился через круглое слуховое окно, освещая клубы пляшущей в воздухе пыли. Чердак представлял собой идеальный прямоугольник, заваленный призраками прошлого. Под скошенными сводами крыши стояли ряды деревянных манекенов без голов. Вдоль стен громоздились клетки для почтовых голубей, ржавые остовы детских колясок начала века и десятки сундуков.

Звук удара исходил из дальнего левого угла.

Дарья пошла на него, переступая через горы пожелтевших газет. Источник звука оказался старинным пианино красного дерева. Крышка инструмента была откинута, обнажая пожелтевший костяной ряд клавиш. Одна из педалей — правая, демпферная — медленно опускалась вниз и с тяжелым стуком билась о деревянное дно корпуса. Сама по себе. В абсолютно неподвижном воздухе.

Дарья присела на корточки. Педаль жила своей жизнью. Она поднималась сантиметра на три, замирала на долю секунды и снова падала с глухим, безнадежным звуком. Бам. Выдох. Бам. Механика внутри пианино тихонько вибрировала, издавая низкий, утробный гул, похожий на урчание огромного пустого желудка.

— Что ты делаешь? — прошептала Дарья, обращаясь к дереву.

Педаль в ответ упала чуть быстрее. Гул стал громче. По деке инструмента прошла едва заметная дрожь. Дарья протянула руку и коснулась черной клавиши «Ля». Кожа ощутила странное тепло. Инструмент не был мертв. Он ждал.

Внезапно крышка пианино с оглушительным треском захлопнулась, едва не отдавив Дарье пальцы. Воздух взорвался движением: сотни вороньих перьев, хранившихся в соседнем сундуке, взметнулись вверх серым смерчем. Из глубины чердака метнулась тень — быстрая, угловатая, размером с крупную собаку. Что-то маленькое и тяжелое покатилось по наклонному полу и застряло у ботинка Дарьи.

Это был стеклянный глаз. Человеческий, светло-голубой, с нарисованной сосудистой сеткой. Рядом лежал второй.

Дарья вылетела с чердака, едва не сорвав щеколду. Она скатилась по лестнице, влетела в кухню. Дэвид стоял у стола с кухонным ножом в руке. Лицо его было белым как мел.

— Там… пианино, — выдохнула Дарья, опираясь о косяк. — Оно само играет. И там глаза. Человеческие глаза, Дэвид.

Дэвид посмотрел на нож в своей руке, покраснел и швырнул его в раковину. Металл жалобно звякнул. — Все, — сказал он севшим голосом. — Хватит. Собирай самое необходимое. Документы, зарядки, воду. Мы уезжаем. Прямо сейчас. Остановимся в мотеле в ближайшем городке, найдем нормального маклера. Продадим это дьявольское место за бесценок, хоть кому-нибудь. Церкви, сатанистам, мне все равно. Психическое здоровье дороже.

— Мы не поедем в мотель, — тихо ответила Дарья. — Ближайший город в сорока километрах. Дорогу после дождя развезет так, что твой внедорожник сядет на брюхо в первой же луже. Без полного бака, без припасов, без связи. А ночи становятся холодными. Ты хочешь ночевать в заглохшей машине посреди леса, слушая, как ветки скребут крышу?

Это был запрещенный прием. Дэвид ненавидел беспомощность. Он опустился на стул, закрыв лицо руками.

— Тогда что нам делать, Даша? Как бороться с домом, который хочет нас убить? — Никак, — она села напротив. — Мы не будем с ним бороться. Мы станем частью его интерьера. Мы примем правила игры.

Чтобы доказать серьезность своих намерений — скорее себе, чем мужу — Дарья развернула рулон плотных обоев, найденных в кладовке, и приклеила его скотчем к стене кухни. Поверх она положила дорогую ручку, которую Дэвид привез из последней командировки в Цюрих.