Битва умов. Философ и Учёный

Глава 1. Первый контакт

Сентябрьский дождь в Москве никогда не бывает просто водой. Это густая, серая взвесь, состоящая из выхлопных газов Садового кольца, меланхолии миллионов людей и липкой тоски по ушедшему лету. Она оседает на стеклах панорамного окна бара «Седьмое небо» матовой пленкой, превращая огни вечернего города в размытые кляксы желтого и красного света.

Алексей смотрел сквозь эту пленку вниз, на ползущие по эстакаде светящиеся гусеницы машин, и чувствовал привычное, почти физическое удовлетворение от собственной правоты. Напротив него, за низким столиком из темного дуба, сидел Дмитрий. Он методично вращал в толстых пальцах ножку пузатого бокала с односолодовым виски. Лед давно растаял, превратив благородный напиток в разбавленную теплую воду, но Дмитрий этого словно не замечал. Его взгляд был прикован к Алексею — тяжелый, изучающий взгляд физика-экспериментатора, привыкшего иметь дело с фактами, а не со словесной вязью.

— Ты путаешь карту с территорией, Леша, — наконец произнес Дмитрий. Голос у него был низкий, с легкой хрипотцой человека, который много говорит в гулких аудиториях. — То, что наши органы чувств несовершенны, еще не означает, что самой территории не существует.

— Я ничего не путаю, Митя, — Алексей мягко улыбнулся, переводя взгляд с мокрого стекла на друга. В свои сорок два года он выглядел моложе своих студентов: сухощавый, подвижный, с живыми, вечно смеющимися глазами философа-идеалиста. — Я лишь указываю тебе на фундаментальный дефект твоего зрения. Ты смотришь на карту через микроскоп и заявляешь, что видишь волокна бумаги, из которых соткана реальность. Но ты все равно остаешься внутри библиотеки. Ты заперт в пещере, старик. Как и я. Как и вон тот бармен, который думает, что крафтовый эль делает его жизнь аутентичнее.

Дмитрий поморщился и сделал глоток своего тепловатого виски. — Платоновская пещера — красивая метафора для первокурсников. Удобная ширма, чтобы оправдать нежелание пачкать руки о действительность. Мы сидим в этой пещере пять тысяч лет, глядя на пляшущие тени, и вдруг один парень решает выйти наружу. Ему выжигает глаза солнцем истины, он слепнет, плачет, но он выходит. А потом возвращается и начинает чертить чертежи того, что снаружи. Эти чертежи называются математикой.

— Чертежи теней, Митя, — подался вперед Алексей. — Вы научились предсказывать поведение теней с невероятной точностью. Ваша квантовая механика описывает вероятности нахождения электрона. Ваш термоядерный синтез работает потому, что ваши уравнения идеально описывают танец этих самых теней на стене. Но вы так ослеплены своим успехом, что поверили, будто ваш синхрофазотрон схватил Бога за бороду. Вы измеряете не мир. Вы измеряете свой собственный способ измерения мира.

Бармен, уловив нарастающее напряжение за столиком, ненавязчиво придвинул к ним тарелку с солеными орешками. Дмитрий проигнорировал ее. Он поставил бокал на столешницу с такой силой, что янтарная жидкость едва не выплеснулась через край.

— Хорошо, — сказал он, подаваясь навстречу Алексею. От него пахнуло озоном и дорогим табаком. — Давай спустимся с небес твоей платонической любви к абстракциям на грешную землю. Вот этот стакан. Стекло. Оно состоит из диоксида кремния. У него есть температура плавления. Если я сейчас возьму его и разобью о край стола, осколки порежут тебе руку. Боль будет реальной. Кровь будет объективной. Твоя субъективность закончится ровно в ту секунду, когда кусок стекла встретится с твоей лучевой артерией. Где здесь иллюзия? Где твоя хваленая субъективность?

Алексей даже не моргнул. Он медленно протянул руку, взял чистый, сухой бокал, из которого сам пил минеральную воду, и внимательно посмотрел на дно. — Прекрасный пример, — тихо проговорил он. — Идеальная иллюстрация моего тезиса. Смотри внимательно. Что ты видишь прямо сейчас?

— Я вижу идиота, который собирается разбить посуду в приличном заведении, — буркнул Дмитрий, но в его глазах мелькнул профессиональный интерес.

— Ты видишь стеклянный цилиндр, — продолжил Алексей, игнорируя реплику. — Прозрачный, гладкий, холодный на ощупь. Для тебя это объект материального мира, обладающий массой, плотностью и кристаллической решеткой. Для меня, как для существа, воспринимающего мир через биологическую оптику, это набор фотонов, отразившихся от поверхности, преломившихся в хрусталике и интерпретированных моим затылочным мозгом. Мой мозг достраивает целостность стакана, хотя бинокулярное зрение дает мне две плоские проекции. Мой мозг додумывает цвет, хотя в темноте этот стакан станет невидимым куском материи. Прямо сейчас мой мозг фильтрует тысячи других сигналов — шум дождя, гул вентиляции, запах твоего парфюма, вкус соли на губах — чтобы удержать фокус на этом стакане. То, что мы называем «стаканом», рождается в темноте нашего черепа. Без наблюдателя нет стакана. Есть только возмущенное электромагнитное поле и набор элементарных частиц.

Он слегка наклонил бокал. Вода коснулась края. — А теперь самое интересное. Разобьем его. Ты говоришь: боль реальна. Безусловно. Но чья она? Моя ли?

Дмитрий молчал, прищурившись. Капелька пота стекла по его виску.

— Боль — это электрохимический сигнал, бегущий по афферентным волокнам в задние рога спинного мозга, оттуда в таламус, а затем в соматосенсорную кору, — голос Алексея стал гипнотическим, лекторским. — Мозг оценивает этот сигнал, сравнивает его с памятью о прошлых травмах, окрашивает его эмоциями страха или досады в префронтальной коре и выдает вердикт: «Мне больно». Субъективное переживание боли — qualia — абсолютно приватно. Я никогда не узнаю, является ли твое ощущение от порезанного пальца таким же, как мое. Может быть, то, что для тебя агония, для меня — легкое щекотание, просто твой мозг кодирует его иначе. Мы синхронизируем слова. Мы оба говорим «больно», потому что нас этому научили. Но за этим словом стоят два совершенно разных, изолированных вселенных опыта. Мы заперты, Митя. Абсолютно. Радар видит самолет, потому что радиоволна отражается от металла. Но радар не знает, какой формы самолет на самом деле. Он строит метку на экране. Зеленую точку. Для радара самолет — это зеленая точка. Для тебя самолет — это серебристая сигара в небе. Для математика — это вектор тяги и лобовое сопротивление. Кто из вас троих держит в руках «вещь в себе»? Никто. Вы держите удобные модели.

Дмитрий тяжело выдохнул и откинулся на спинку кресла. Он жестом подозвал бармена, дождался свежего бокала со льдом и щедрой порции Lagavulin. Руки у него чуть заметно дрожали — не от гнева, а от интеллектуального истощения. Этот спор они вели уже двадцать лет, со времен аспирантуры физфака МГУ, где Дмитрий грыз гранит науки, а Алексей писал диссертацию по философии Канта, сидя в соседнем читальном зале.

— Модели, которые позволяют нам строить мосты, которые не падают, — глухо сказал Дмитрий, глядя на пузырьки в своем новом бокале. — Модели, которые позволили создать вакцину, полететь в космос и расщепить атом. Если бы наша наука была просто красивой сказкой, полезной иллюзией, как ты выражаешься, она бы давала сбои. Случайные, непредсказуемые сбои. А она работает. Всегда. Дважды два всегда четыре, независимо от того, грустит ли вычислитель или радуется.

— Конечно, работает! — Алексей оживился, поймав друга на слове. — Потому что математика — это замкнутая логическая система. Правила игры определены аксиомами. Внутри системы дважды два обязано быть четыре, иначе рухнет вся архитектура. Это самосогласованность языка. Ты принимаешь язык за реальность. Это самая изящная ловушка сознания. Представь программиста, который настолько поверил в реалистичность симуляции, которую сам написал, что решил, будто пиксели на мониторе открыли ему законы мироздания. Ваши константы — скорость света, постоянная Планка — это просто параметры движка вашей вселенной. Вы их замерили и восхитились своей точности. Но вы понятия не имеете, почему они именно такие. Почему гравитация не слабее в десять раз? Вы просто констатируете факт настроек. Это не открытие реальности. Это чтение файла конфигурации.

За соседним столиком громко рассмеялась компания молодежи. Звук показался обоим неуместно громким, чужеродным. Дмитрий залпом допил половину виски. Жидкость обожгла горло, возвращая его из холодных эмпиреев чистой мысли обратно в теплое нутро московской высотки.

— Ты демонизируешь научный метод, — сказал он, промокнув губы салфеткой. — Ты сводишь полеты Гагарина и телескоп Уэбба к разглядыванию внутренностей собственного черепа. Это интеллектуальный нарциссизм. Послушай… — он снова подался вперед, его лицо стало серьезным, почти просительным. — Завтра утром я еду в Протвино. На ускоритель. Мы будем сталкивать пучки свинца. Мы хотим увидеть кварк-глюонную плазму. Состояние материи, которое существовало микросекунду спустя после Большого взрыва. Понимаешь? Мы берем стабильную материю, разгоняем ее до околосветовых скоростей, заставляем столкнуться и разрушаем саму структуру пространства-времени на субатомном уровне. Мы буквально воссоздаем рождение Вселенной в лаборатории. Если завтра расчеты окажутся верными, если детекторы зафиксируют ожидаемый энергетический спектр… как ты объяснишь это своей философией? Как полезный самообман?

Алексей долго смотрел на друга. В тусклом свете бара резкие черты лица Дмитрия казались высеченными из камня. За ними стояла тяжесть реального железа, тонн сверхпроводящих магнитов, гигаватт потребляемой мощности и десятилетий труда тысяч людей. Философии нечего было противопоставить весу настоящего коллайдера.

— Я объясню это триумфом человеческого воображения, — тихо ответил Алексей. — Вы создали теорию. Из головы. Из символов на бумаге. Затем вы построили гигантскую машину, чтобы проверить соответствие мира этой теории. И вот чудо: мир ей соответствует. Означает ли это, что ваша теория и есть истина? Нет. Это означает лишь то, что модель оказалась функциональной. Паровоз отлично едет по рельсам, но это не значит, что железная дорога — единственно возможный способ перемещения духа. Завтра вы получите данные о кварк-глюонной плазме. Они идеально лягут на ваши графики. Вы получите Нобелевские премии. А послезавтра появится новый физик — возможно, юная девушка откуда-нибудь из Новосибирска — которая посмотрит на ваши идеальные графики и скажет: «Парни, вы всё считали неправильно. Спектр объясняется иначе, если допустить наличие пятого измерения, которое сворачивается вот так». И ваши безупречные факты рассыплются в прах вместе с учебниками. Факты существуют только внутри парадигмы. Томас Кун перевернулся бы в гробу от банальности моей речи, но это правда. Наука не приближается к абсолюту. Она просто меняет линзы в телескопе, делая картинку чуть менее размытой.

— Меняет линзы, пока картинка не станет идеальной, — упрямо возразил Дмитрий. — Пока разрешение не позволит рассмотреть Творца за работой, если он там есть.

— Или пока мы не упремся в предел разрешающей способности самого инструмента наблюдения, — парировал Алексей. — Принцип неопределенности Гейзенберга. Вы сами доказали, что нельзя одновременно зафиксировать импульс и координату частицы. Сам акт измерения меняет систему. Наблюдатель неразрывно связан с наблюдаемым. Вы думали, что вы — боги, стоящие над лабораторным столом с пинцетом. А выяснилось, что вы — часть раствора в пробирке. Ваше присутствие искажает результат самим фактом вашего существования. О какой объективности тут может идти речь? Реальность съеживается от одного взгляда на нее.

Дмитрий закрыл глаза. Шум дождя за окном внезапно усилился, превратившись в сплошную стену воды, бьющую по стеклу. Город внизу окончательно утонул в серой мгле. Исчезли машины, исчезла эстакада. Осталась только эта комната, дубовый стол, запах мокрого асфальта, долетающий через вентиляцию, и два старых друга, зашедших в тупик, из которого нет выхода уже третье тысячелетие.

— Знаешь, чего я больше всего боюсь, Леша? — неожиданно спросил Дмитрий, не открывая глаз. Голос его потерял обычную академическую уверенность. — Не того, что мы живем в Матрице. И не того, что бога нет. Я боюсь, что мы действительно одни. Что Вселенная мертва. Огромная, пустая, равнодушная машина, работающая по слепым алгоритмам. И единственное место, где во всем этом бесконечном вакууме пульсирует смысл, горячечная надежда и любовь — это эти полтора килограмма жира и нейронов у меня и у тебя в голове. Вся история искусств, религий, твои споры о Канте, мои бессонные ночи над формулами — это просто локальный перегрев процессора на окраине рядовой галактики. Объективная реальность безжалостна. В ней нейтронные звезды сталкиваются в абсолютной тишине, и никому нет до этого дела. Если я приму твою сторону… если я соглашусь, что всё это лишь интерпретации в нашей личной пещере… то тогда вообще ничего не имеет значения. Тогда можно выходить в окно. Зачем лечить детей, зачем искать бозон Хиггса, зачем писать стихи, если это просто биохимические реакции, замкнутые сами на себя?

В наступившей тишине было слышно, как позвякивает ложка в чашке кофе, которую нес через весь зал официант.

Алексей перегнулся через стол и положил свою сухую, прохладную ладонь поверх тяжелой, влажной руки физика.

— Именно поэтому ты никогда не примешь мою сторону, Митя, — очень мягко сказал он. — И именно поэтому ты настоящий ученый, а не бухгалтер от науки. Тебе отчаянно нужен смысл. Тебе нужна вера в то, что Большой взрыв произошел не зря. Твоя жажда объективности — это религиозный экстаз. Ты хочешь дотронуться до вечности.

Он убрал руку и слабо улыбнулся. — Ты боишься солипсизма. Боишься, что кроме твоего сознания ничего нет. Успокойся. Другие люди слишком хорошо мешают в это поверить. Когда бармен уронит поднос, мы вздрогнем оба, одинаково. Наши пещеры пересекаются. Наши субъективности находят общие точки сборки. Мы называем это интерсубъективностью. Мы договариваемся. Твой стакан разобьется, и мы оба согласимся, что он разбился. Этого достаточно для жизни. Более чем достаточно.

Но этого недостаточно для физики, — закончил Алексей уже серьезнее. — Вам нужно большее. Вам нужно верить, что закон всемирного тяготения существовал до Ньютона и будет существовать после гибели Земли. Что он вплетен в саму ткань бытия.

Дмитрий открыл глаза. Взгляд его прояснился. Он посмотрел на руку Алексея, затем на свой бокал.

— Пусть так, — кивнул он. — Пусть это моя личная форма религии. Но моя религия требует доказательств. Мне мало договориться с барменом. Мне нужно знать, почему лед в этом бокале тает при нуле градусов Цельсия, и будет ли он таять так же в туманности Андромеды.

— Будет, — усмехнулся Алексей. — Потому что условия задачи те же. Параметры среды, давление, состав воды. Вы блестяще описали правила шахматной партии. Вы знаете, как ходит конь, и можете рассчитать партию на тридцать ходов вперед. Но вы упорно делаете вид, что доска, фигуры и само игровое поле возникли сами по себе, а не были кем-то придуманы. Вы великолепные игроки, Митя. Лучшие за всю историю этой пещеры. Но вы забыли посмотреть на потолок.

Дмитрий криво ухмыльнулся и поднял бокал. — За потолок, — сказал он. — За игроков, — отозвался Алексей, касаясь своим бокалом его.

Хрусталь издал тонкий, певучий звон.

Они молчали минут десять. Каждый думал о своем, но оба смотрели в одну точку — туда, где на черной полировке стола лежала маленькая лужица пролитой воды, идеально круглая, отражающая в себе тусклую лампу бара. Для Дмитрия это была капля H2O, подчиняющаяся силам поверхностного натяжения. Для Алексея — идеальный образ эйдоса круга, мимолетная победа порядка над хаосом сырого дерева.

Первым нарушил молчание Дмитрий. — Ладно, — вздохнул он, доставая из внутреннего кармана пиджака смартфон. Экран ярко вспыхнул во тьме, осветив его уставшее лицо. — Допустим, ты прав. Допустим, мы в пещере. Но информация извне все равно проникает внутрь. Тени становятся сложнее. Раньше тень от костра была просто пятном. Потом стала силуэтом оленя. Теперь это рентгеновский снимок двойной звезды. Информация становится плотнее, чище. Вопрос только в пропускной способности канала.

Он быстро пролистал экран, нашел нужный контакт и нажал вызов. Поднес телефон к уху. — Алло, Сереж? Да, я еще в городе… Нет, ничего не отменяется. Будь на связи завтра в восемь утра. Мне нужно, чтобы ты лично проследил за калибровкой торцевых калориметров перед стартом… Да, я помню про статистическую погрешность. Просто стой рядом с инженером и не давай ему пить кофе. Спасибо.

Закончив разговор, он убрал телефон. Лицо его снова стало собранным, линии вокруг рта обозначились резче. — Восемь утра, — повторил он, взглянув на часы. — Калибровка займет часов шесть. Значит, в четырнадцать по Москве мы начнем охлаждение колец. Еще через двенадцать часов пойдет первый пучок.

— Мир будет спасен? — с легкой иронией спросил Алексей. — Мир получит новую порцию данных, — серьезно ответил Дмитрий. — Очередной кадр из фильма, который мы пытаемся смотреть, отвернувшись от экрана. Но знаешь, что? Кадры становятся четче. Скоро мы развернемся.

— Или сгорим от яркости проектора, — добавил философ.

Дмитрий оставил на столе несколько купюр, придавив ими счет. Сумма значительно превышала стоимость выпитого, но ни один из них не обратил на это внимания.

Они вышли в холл башни «Федерация». Здесь царила стерильная прохлада, пахнущая озоном и дорогими кондиционерами. За огромными, идеально чистыми стеклами лифтов Москва превратилась в абстрактную картину импрессиониста — сплошные вертикальные полосы дождя, подсвеченные неоновыми трассирующими выстрелами фар.

— Вызвать тебе такси? — спросил Дмитрий, шагая к дверям служебного лифта, ведущего на подземную парковку. Его походка изменилась — стала упругой, целеустремленной. Спор закончился, началось время действия. — Я пройдусь, — Алексей остановился у панорамного окна в коридоре. — Мне полезно проветрить голову. Проветрить пещеру.

Дмитрий обернулся. Впервые за весь вечер на его лице появилась настоящая, теплая улыбка, лишенная всякого сарказма. — Береги свою субъективность, Леша, — сказал он. — Судя по всему, это единственное, что у нас действительно есть.

Двери лифта бесшумно сомкнулись, скрыв физика. Алексей остался один посреди мраморного блеска стоэтажной высотки. Он подошел вплотную к стеклу. Холод панели приятно остужал ладони.

Где-то там, далеко внизу, под толщей облаков, жил город. Миллионы людей сейчас включали телевизоры, ругались с близкими, любили друг друга, варили суп и ложились спать. Каждый из них был уверен в прочности пола под ногами и в том, что кирпич падает вниз, а не улетает в стратосферу. Их коллективная галлюцинация работала безупречно. Она называлась «нормальностью».

Алексей прижался лбом к холодному стеклу, закрыв глаза. Он представил себе огромный металлический кольцевой туннель под подмосковной землей. Вообразил невыносимый вой криогенных насосов, удерживающих вакуум. Представил потоки тяжелых ионов свинца, разогнанных до безумных скоростей, мчащиеся навстречу друг другу в кромешной тьме. Два луча абсолютной смерти, созданные человеческим разумом, стремящимся доказать самому себе, что смерть — это тоже часть объективного, познаваемого плана.

«Удачи, Митя», — подумал он, зная, что друг его не услышит. — «Надеюсь, завтрашняя тень окажется достаточно интересной, чтобы ты продержался еще пару десятилетий. Кто-то же должен продолжать показывать фокеры остальным узникам. Иначе в пещере станет совсем скучно».

Он оттолкнулся от окна и пошел к лестнице. Дождь снаружи продолжал монотонно переписывать Москву заново, смывая вчерашний день, чтобы подготовить холст для новой, столь же призрачной и настойчивой реальности.

Глава 2. Квантовый туман

Утро в Протвино пахло озоном, холодной пылью и застарелым металлом. Дмитрий любил этот запах больше, чем аромат дорогого односолодового виски или французских духов жены. Это был запах чистой работы, запах мира, лишенного двусмысленности человеческих отношений.

Комплекс Ускорительно-накопительного комплекса (УНК) встретил его гулкой тишиной бетонного кольца диаметром полтора километра. Над головой нависал исполинский свод туннеля, опутанный венами кабелей охлаждения и магистралями криогенного азота. Здесь, на глубине шестидесяти метров под подмосковным лесом, закон всемирного тяготения казался лишь досадной помехой, которую инженеры обходили с помощью магнитных подвесок.

Дмитрий подошел к пульту управления главной инжекционной системы. Мониторы светились ровным, успокаивающим зеленым светом. Графики давления в вакуумной камере лежали идеально прямыми линиями. Детекторы молчали, ожидая команды.

— Сергей, статус? — бросил он молодому инженеру, который тер покрасневшие глаза у соседней консоли. — Кольцо герметично, Дима. Температура сверхпроводящих магнитов стабильна, минус двести шестьдесят девять и три. Мы готовы подавать пучок, — отозвался тот, не отрываясь от графиков.

Дмитрий кивнул. Он положил ладони на прохладный пластик пульта. Перед ним была клавиатура, вводящая параметры столкновения. Энергия, плотность частиц, угол отклонения. Чистая математика. Вчера вечером, споря с Алексеем о природе реальности, он чувствовал себя уязвимым, словно философ задел какие-то глубинные предохранители его психики. Но здесь, среди этих машин, уязвимости не было. Была только причинно-следственная связь.

Он набрал команду инициализации. Внутри туннеля что-то тихо, басовито загудело. Это оживали квадрупольные линзы, фокусирующие поток тяжелых ионов свинца.

Вселенная детерминирована, думал Дмитрий, глядя на ползущую шкалу загрузки ускорителя. Она похожа на гигантский бильярдный стол размером с космос. Если бы мы знали координаты и импульс каждого атома в момент Большого взрыва, если бы наш вычислитель обладал бесконечной мощностью, мы могли бы рассчитать положение каждой песчинки на Марсе через миллиард лет. Прошлое определяет будущее абсолютно. Нет места чуду. Нет места случайности. Есть только колоссальная, непостижимая сложность траекторий.

Его палец завис над клавишей «Пуск».

В кармане завибрировал телефон. На экране высветилось фото Алексея — тот стоял на фоне осеннего Нескучного сада, щурясь против солнца, и выглядел до неприличия довольным жизнью. «Ну как там поживает лапласовский демон? Тени пляшут по расписанию?» — гласило сообщение.

Дмитрий усмехнулся, но улыбка вышла жесткой. Ему захотелось ответить жестко, фактами. Показать другу язык машины, которая сейчас начнет творить физику. «Запускаю Большой взрыв номер два. Объективность загружается», — напечатал он. Ответ пришел мгновенно: «Не забудь проверить, свободен ли твой палец нажать кнопку. Или это просто сработала цепь нейромедиаторов, заложенная еще в кембрии?»

Дмитрий опустил руку с телефоном. Слова Алексея всегда действовали как микроскопическая доза яда, замедляющая рефлексы. Свобода воли. Самая раздражающая химера человеческого сознания.

С точки зрения физики ее не существовало. Нейробиологи давно доказали: мозг принимает решение за несколько секунд до того, как сознание осознает его как свое собственное. Электроды, приложенные к моторной коре, предсказывают движение руки испытуемого раньше, чем сам испытуемый говорит: «Я решил поднять руку». Ваше драгоценное "Я" — это всего лишь пресс-секретарь, который задним числом придумывает убедительные оправдания действиям, совершенным глубинами темной материи мозга. Вы думаете, что ведете машину. На самом деле машина ведет вас, а вы просто смотрите кино в лобовом стекле и хлопаете в ладоши, когда поворот удался.

Но вчера Алексей зацепился за квантовую механику. За неопределенность Гейзенберга. И эта мысль теперь жужжала в голове Дмитрия, как назойливая муха.

Он снова посмотрел на пульт. Классическая механика макромира неумолима. Но внутри тех ионов свинца, которые он сейчас собирался разогнать, царит вероятностный хаос. Электрон не вращается вокруг ядра по четкой орбите. Он существует как облако вероятности. Мир внизу построен не из стальных шариков, а из тумана. Означает ли этот туман свободу?

— Пошел первый пакет, — доложил Сергей. — Инжектор отработал штатно.

На центральном мониторе вспыхнула осциллограмма. Синусоидальный импульс чистого тока вошел в линейный ускоритель. Миллиарды протонов и ядер свинца начали свой путь.

Дмитрий включил общую связь по кольцу. — Внимание всем постам. Начинаю цикл разгона. Полная мощность через сорок минут. Никаких отклонений параметров. Работаем чисто.