Что такое любовь

Глава 1.Кофе, круассаны и определения

Сентябрьский дождь в Москве — это не стихия, а состояние воздуха. Он висит плотной серой взвесью между сталинскими высотками на Баррикадной, превращая суету Садового кольца в приглушенный гул старого аквариума. Внутри кофейни «Зерно» было сухо, пахло жженой карамелью, мокрой шерстью чужих пальто и чем-то неуловимо бумажным, как в старой библиотеке.

Юля сидела за столиком у окна, поджав под себя ногу в тяжелом армейском ботинке. Перед ней остывал флэт-уайт, оставляя на молочной пене идеальный коричневый круг от донышка чашки. Она смотрела сквозь стекло на людей, бегущих к метро с поднятыми воротниками, и методично разламывала миндальный круассан на микроскопические фракции. Слойка крошилась, роняя лепестки теста прямо на ее черную водолазку. Юля этого не замечала. Ее внимание было поглощено экраном смартфона, где она только что закрыла статью о мезолимбическом пути.

Дверь открылась, впустив волну сырости и звон колокольчика. Кристина вошла стремительно, стряхивая капли с огромного холщового шоппера, набитого так плотно, что он напоминал беременного пингвина. На ней был твидовый пиджак оверсайз, из-под которого выглядывало кружево ночной сорочки вместо блузки — классический богемный промах по дороге из дома сразу в город.

— Я принесла тебе твою смерть, — выдохнула она, плюхаясь на диванчик напротив и протягивая Юле бумажный стаканчик со сморщенной крышкой. — Двойной эспрессо. Без сахара. Ты сегодня похожа на недокрученную гайку.

— Спасибо, я уже заказала лактозный эквивалент счастья, — Юля кивнула на свой флэт-уайт. — И судя по тому, как дрожат твои руки, твой день начался еще вчера ночью. Опять верстала каталог для той художницы?

— До четырех утра, — Кристина рухнула на спинку дивана, закрыв глаза. — У нее там инсталляция из использованных тест-полосок на беременность. Называется «Надежда статистической погрешности». Гениально же? А заказчик сказал, что хочет больше «воздуха в макете». Воздуха! В макете про вагинальные выделения!

Она громко расхохоталась, привлекая взгляд сонного бариста. Юля едва заметно поморщилась, но затем уголки ее губ дрогнули. Это была их старая, привычная игра: хаос Кристины разбивался о монолитное спокойствие Юли, создавая идеальное равновесие.

Кристина открыла один глаз, выудила из своего бездонного мешка пакетик с ванильным сахаром, надорвала его зубами и высыпала половину в собственный американо. Вторую половину она попыталась всыпать Юлие во флэт-уайт.

— Даже не думай, — Юля накрыла чашку ладонью. — Если ты испортишь мне баланс аминокислот, наш разговор начнется с лекции о гликемическом индексе, а мы оба знаем, что ты уснешь на слове «инсулин».

— Наш разговор все равно начнется с лекции, — фыркнула Кристина, размешивая сахар. Она сделала большой глоток, поморщилась от горечи и наконец посмотрела на подругу серьезно. — Выкладывай. Что случилось? Ты позвала меня сюда в десять утра в субботу. Ты ненавидишь утро субботы. Для тебя выходные начинаются не раньше полудня, когда солнце успевает хотя бы частично разрушить утренний туман над рекой.

Юля положила смартфон экраном вниз. Стерла с водолазки невидимую крошку. — Ничего не случилось. То есть, биологически ничего. Просто Марк прислал голосовое. Сорок секунд. Сказал, что соскучился.

— И? — Кристина напряглась, подавшись вперед. — Ты же говорила, вы расстались месяц назад из-за того, что он храпит, как дизельный генератор, и оставляет волосы в сливе. — Мы расстались потому, что его префронтальная кора оказалась недостаточно развита для понимания концепции личных границ, — ровно ответила Юля. — Но физически он сложен пропорционально. Золотое сечение, почти идеальная симметрия лица. Когда он скинул голосовое, у меня внутри… щелкнуло. Вот здесь. — Она постучала пальцем по грудной клетке, чуть левее центра. — Резкий спазм диафрагмы. Тепло в эпигастрии. Зрачки расширились, я проверила в зеркале в ванной. Пальцы стали теплыми.

Она замолчала, глядя куда-то сквозь плечо Кристины. — Это дофамин, Крис. Обычный выброс дофамина в ответ на триггер. Мозг узнал паттерн. Голос Марка ассоциируется с периодом высокой концентрации окситоцина. Прошлый опыт закрепил нейронную связь: «Марк плюс уязвимость равно безопасность и секс». Сейчас лимбическая система просто выдает аванс. Наградное предвкушение. Химический крючок, который остался после того, как сам человек давно перестал быть актуальным.

Кристина слушала этот анатомический отчет, медленно багровея. Она взяла круассан, который Юля покрошила, собрала остатки теста в кучку пальцами и отправила в рот. — Господи, Юль, — прошамкала она с набитым ртом. — Тебе двадцать семь лет. Ты красивая, умная, переводишь Борхеса с испанского, чтобы расслабиться. Почему ты позволяешь своему мозгу трахать тебя изнутри?

— Потому что это единственное, что им занимается, — парировала Юля. — Все остальное — иллюзия. Эстетика обмана.

— Нет, — Кристина решительно поставила пустую чашку на блюдце. Звякнула ложка. — Это магия. Самая настоящая, первобытная, грязная магия. И твоя химия — это просто язык, которым эта магия пишет свои заклинания в нашем теле.

Спор, который определит остаток их дня, начался именно в эту секунду. Не как ссора, а как столкновение двух разных гравитационных полей.

— Магия — это то, что люди придумали, чтобы не чувствовать себя одинокими перед лицом собственной смертности, — Юля откинулась на спинку стула, принимая академическую позу лектора. — Древние греки видели молнию и думали, что Зевс злится. Они не понимали электрического разряда. Мы понимаем. Любовь — это электрический разряд. Серотонин дает нам чувство эйфории, пока мы влюблены. Окситоцин заставляет нас прижиматься друг к другу, имитируя материнскую привязанность, чтобы снизить кортизол — гормон стресса. Вазопрессин отвечает за моногамию у млекопитающих. Понимаешь? Твоя великая, вечная любовь — это коктейль из вазопрессина и привычки. Привычка снижает активность миндалевидного тела, отвечающего за страх. Рядом с партнером становится не страшно. Вот и вся романтика. Удобный эволюционный механизм для совместного выращивания потомства, которое рождается настолько беспомощным, что ему нужны два взрослых человека минимум лет пятнадцать, чтобы оно не умерло.

Кристина слушала, качая головой. Затем она достала из сумки блокнот в кожаном переплете и огрызок карандаша. Она всегда рисовала, когда нервничала или концентрировалась. — Ты смотришь на скрипку Страдивари через электронный микроскоп, — тихо сказала она, начиная быстро штриховать край салфетки. — Видишь древесные волокна, состав лака, плотность грифа. Ты можешь измерить частоту вибрации струны. Но ты никогда не услышишь музыку. Музыка возникает в тишине между нотами. Так и тут.

— Какая музыка, Крис? — вздохнула Юля. — Там нет музыки. Там есть биохимическая целесообразность. Мне грустно одной вечером, уровень серотонина падает, мозг ищет самый быстрый способ его поднять. Самый быстрый способ — социальное одобрение и тактильный контакт. Марк доступен, он предсказуем, алгоритм срабатывает. Система вознаграждения кричит: «Иди к нему, получи дозу!» Это не душа томится. Это желудок просит еды, только вместо глюкозы — чужой запах шеи и пульс под ухом.

— Запах шеи! — оживилась Кристина, словно поймав добычу. — Отлично. Давай про запах. Феромоны. Ты сама сейчас привела аргумент против своей лаборатории. Почему одного человека хочется нюхать бесконечно, зарываться носом в ключицу, а от другого, даже если он идеально подходит генетически и социально несет банкомат на плечах, тошнит на третьей минуте свидания? Почему от Марка у тебя спазмы, а от Ильи, твоего научного руководителя, у тебя только желание сдать главу диссертации? Илья объективно красивее. У него выше IQ. От него пахнет дорогим парфюмом и типографской краской. А от Марка пахнет дешевым стиральным порошком и тревогой. Но тебя тянет к Марку. Где здесь логика коры головного мозга?

— В иммунных комплексах главного гистосовместимости, — мгновенно отозвалась Юля. — Исследования Института Макса Планка. Женщины подсознательно выбирают мужчин с максимально отличающимся набором генов иммунной системы, чтобы потомство имело широкий спектр защиты от вирусов. Нас привлекает запах тех, чья ДНК дополнит нашу. Это чистая биология выживания вида. Никакой мистики. Тебя тошнит от одних, потому что их гены слишком похожи на твои. Инцест-протектор.

— Допустим, — Кристина нарисовала в блокноте спираль. — Допустим, мой насморк — это детектор инбридинга. А как ты объяснишь то, что происходит после? Когда гормоны утихают. Через год. Через три. Когда окситоциновая лихорадка проходит, пелена спадает, и ты видишь перед собой обычного человека с дурными привычками, который тоже видит тебя настоящую. И в какой-то момент вы смотрите друг на друга через весь кухонный стол, он говорит: «Передай соль», а ты понимаешь, что если он завтра исчезнет, мир схлопнется. Не потому, что упадет уровень гормонов. А потому, что часть твоей реальности держалась на нем. Это квантовая запутанность душ.

— Это созависимость, скорректированная социальным давлением, — отрезала Юля. — Патологический страх сепарации. Нейроны, привыкшие получать подкрепление от конкретного источника, бьют тревогу при его исчезновении. Ломка. Синдром отмены. Мы называем это великой трагедией любви, а по факту это истерика лимбической системы, у которой отобрали игрушку.

Официант, молодой парень с туннелями в ушах, принес им воду. Его лицо выражало профессиональную готовность улыбаться, но глаза были абсолютно мертвыми. Юлия поблагодарила его ровным голосом. Кристина стрельнула в парня взглядом, от которого тот слегка споткнулся, и снова повернулась к подруге.

— Ты защищаешься, — сказала она вдруг совсем другим, мягким тоном. — Ты строишь вокруг себя этот бетонный бункер из терминов, потому что однажды кто-то очень больно сжег твой личный мезолимбический путь. Кто-то посмотрел на твои рецепторы и решил, что они стоят дешевле прошлогоднего курса валют. И теперь тебе проще объявить саму возможность чуда несуществующей, чем признать, что ты уязвима.

Юля замерла. Рука, потянувшаяся за стаканом воды, остановилась на полпути. Она сглотнула. — Дело не в уязвимости. Дело в точности. Мне невыносима мысль о неточности. Мир познаваем. Реакция лития на воду предсказуема. Орбита Земли вычисляема. А ваши «бабочки в животе» — это статистическая ошибка интерпретации собственных физиологических процессов. Люди боятся масштаба Вселенной и собственного ничтожества, поэтому придумывают Бога, судьбу и родственные души. Чтобы придать смысл случайному столкновению сперматозоида и яйцеклетки.

— А может, это столкновение и было судьбой? — Кристина хитро прищурилась. — Вероятность вашего появления на свет — один к квадриллиону. Конкретно тебя, Юли Александровой, с этим шрамом на подбородке, любовью к горькому шоколаду и способностью цитировать Лорку по памяти. Это самая сложная математическая модель во Вселенной. Почему зачатие вселенной — это физика, а зачатие чувства — обязательно мусор?

Они говорили час. Потом второй. Круассаны закончились. Эспрессо сменился на зеленый чай для Юли (она жаловалась на тахикардию) и капучино для Кристины. За окном дождь усилился, превратив прохожих в смазанные темные пятна. Свет в кофейне стал желтым и вязким.

Бармен включил джаз — тягучий, контрабасовый. Кристина начала отстукивать ритм пальцами по столу, иллюстрируя свою теорию ритмов Вселенной. Юля разобрала теорию струн применительно к эмпатии, доказывая, что сопереживание — это всего лишь работа зеркальных нейронов, автоматическое копирование моторики и эмоций собеседника для лучшей социальной адаптации.

— Хорошо, — Кристина допила остатки пенки со дна чашки. — Последний аргумент. Сегодня утром, пока ты читала про своих грызунов и дофамин, я зашла в аптеку. Там стояла бабушка. Лет восьмидесяти. Сухонькая такая, в беретике. Она покупала валидол. Стояла, считала мелочь на ладони, руки тряслись. Аптекарь торопил ее. Очередь вздыхала. И тут подошел муж этой бабушки. Такой же старый, в мятом плаще. Он ничего не сказал. Просто взял у нее из рук кошелек, отсчитал деньги, отдал аптекарю, а вторую руку положил ей на спину. Вот так, всей пятерней, между лопаток. И она перестала считать мелочь. Расслабилась. Облокотилась на него. Они стояли посреди шумной, раздраженной аптеки, эти два разваливающихся старых человека, и вокруг них образовался купол абсолютной тишины. Очередь замолчала. Время остановилось. Скажи мне, Юля. Какой медиатор передает сигнал «я рядом, можно умирать спокойно»? Какая доля гиппокампа отвечает за вот это ощущение, что Бог существует и он просто положил руку тебе между лопаток?

Юля долго молчала. Она смотрела на свое отражение в темном стекле витрины. Капли дождя чертили дорожки, искажая черты ее лица. — Эндорфины, — наконец произнесла она глухо. — Мощный выброс эндорфинов в ответ на снятие социального напряжения. Плюс адреналин от внезапного разрешения ситуации упал, наступила парасимпатическая реакция. Вагус замедлил сердечный ритм. Ей стало легче дышать. Физически легче. Это рефлекторная дуга.

Голос ее звучал неуверенно. Впервые за три часа слова казались картонными, плоскими.

— Называй как хочешь, — мягко улыбнулась Кристина. — Хочешь — называй это активацией блуждающего нерва. А я буду называть чудом. Суть одна. Два одиночества перестали быть одинокими. И науке до этого дела меньше, чем мне до состава облаков.

Входная дверь кофейни снова открылась. На этот раз вместе с дождем внутрь шагил управляющий — мужчина в костюме, который выглядел слишком новым для этого района. Он остановился возле их столика. Его тень упала на разложенные салфетки с набросками Кристины.

— Девушки, — начал он вежливо, но твердо. — Простите, что прерываю вашу… дискуссию. Мы закрываемся.

Юля посмотрела на часы на запястье. Было шесть вечера. День прошел. Солнце, скрытое за свинцовой пеленой, должно было садиться, но снаружи казалось, что наступили глубокие сумерки.

— Мы же открылись только к десяти, — удивилась Кристина, собирая свои карандаши. — Сегодня банкетный день, свадьба на втором этаже, нужно подготовить зал, — пояснил управляющий. — Извините. Можете добить напитки, я подожду.

Он отошел, оставив их в звенящей тишине. Звук кофемолки внизу, на первом этаже, внезапно стал оглушительным.

— Три часа, — констатировала Юля, застегивая куртку. — Мы спорили три часа. Официант поменялся дважды. Ты извела пачку салфеток. — Зато я ни разу не вспомнила про заказчика с менструальной кровью, — бодро ответила Кристина, натягивая объемное пальто. — Прогресс.

Они вышли на улицу. Холодный воздух ударил в лицо, моментально увлажняя ресницы. Дождь превратился в ледяную крупу. Под ногами хлюпала смесь грязи и опавших листьев.

У перекрестка они остановились. Им было в разные стороны. Кристине — к Маяковской, где она снимала мастерскую в старом доходном доме. Юле — на Патриаршие, в свою стерильную квартиру-студию, где единственным источником хаоса был ноутбук с открытым кодом.

— Ну что? — Кристина перекинула сумку через плечо. — Кто победил? Биология или метафизика?

Юля задумчиво посмотрела на дорогу, пропуская машину, обдавшую их веером грязной воды. — Никто. Вопрос поставлен неверно. Спорить о природе любви — это как спорить о природе океана. Можно изучать соленость воды, течения, флору и фауну Марианской впадины. Это даст тебе власть над океаном. Ты сможешь строить корабли, бурить скважины, предсказывать штормы. Это наука. А можно стоять на берегу и смотреть на горизонт. Чувствовать холод брызг. Бояться глубины. Это поэзия. Одно не отменяет другого. Океан состоит из молекул H2O, но от этого он не перестает быть бесконечным.

— Хорошая попытка примирения, — фыркнула Кристина, пряча покрасневший от холода нос в шарф. — Но ты опять свела поэзию к химии водорода.

— Потому что водород реален, Крис! — Юля повысила голос, чего почти никогда не делала. — А твой океан смыслов исчезает, как только у человека диагностируют клиническую депрессию и гасят серотониновые рецепторы антидепрессантами! Куда девается магия, когда человеку дают таблетку? Она растворяется в плазме крови. Любовь лечится фармакологически. Значит, это болезнь. Или функция.

— Значит, таблетка — это просто новое заклинание, — упрямо мотнула головой Кристина. — Раньше шаманы били в бубен, чтобы вызвать дождь. Теперь Pfizer синтезирует молекулу, чтобы вызвать радость. Метод меняется. Источник остается прежним. Нам просто нужен свет.

Они помолчали. Ледяной ветер пробирал до костей.

— Марк написал еще раз, — вдруг сказала Юля, доставая телефон. Экран осветил ее бледное лицо. — Просит встретиться. Говорит, что осознал. Что скучает по тому, как я смеюсь.

Кристина закатила глаза. — Твой гипоталамус скучает по вибрациям твоих голосовых связок, которые стимулируют его вестибулярный аппарат. Ромео, блин.

— Я удалила сообщение, — Юля заблокировала экран. — Осознанно. Сознательное управление поведением вопреки импульсу лимбической системы. Префронтальная кора победила базальные ганглии. Один-ноль в пользу эволюции. Мне пора. Замерзла.

— Беги, продукт эволюции, — Кристина быстро, порывисто обняла подругу, крепко прижав к своему мягкому, теплому пальто. — Завтра в четыре в мастерской? Будем пить вино и рисовать голых мужчин для календаря ветеринарной клиники. Нужно заземляться.

— Буду, — Юля коротко кивнула и пошла прочь, высоко поднимая воротник.

Кристина смотрела ей вслед. Она видела, как напряжена спина Юли, как четко, механически двигаются ее ноги. Девушка шла домой анализировать собственное поражение. Или победу. Кристина знала, что сейчас Юля будет сидеть в своей тихой квартире, заварит травяной сбор и попытается рационализировать ту щемящую пустоту, которая неизбежно возникнет в груди, стоит ей остаться наедине с собой. Она назовет это дисбалансом гамма-аминомасляной кислоты.

А Кристина пойдет к себе, будет пить мерзкое дешевое вино из горла, слушать старые пластинки и плакать над фильмом, где главный герой умирает ради спасения собаки. И она будет знать точно: никакие слезные железы не смогли бы выделить столько влаги, сколько выделила сейчас ее душа, просто потому, что где-то далеко, в темноте осеннего города, идет человек, которому завтра можно позвонить и спросить: «Ты как?»

Она развернулась и пошла к метро, насвистывая мелодию того утреннего джаза. В кармане ее пальто лежала салфетка, на которой среди штриховки было выведено одно слово, жирно подчеркнутое трижды: «тысячелистник». Кристина сама не знала почему. Наверное, просто хорошее, колдовское слово. Почти как «любовь».

Глава 2.Бывшие как учебники

Мастерская Кристины располагалась на последнем этаже дома дореволюционной постройки в районе Патриарших прудов. Чтобы попасть туда, нужно было миновать гулкий колодец двора-колодца, где эхо от шагов металось между мокрыми кирпичными стенами, подняться по лестнице с выщербленными ступенями и трижды повернуть ключ в замке, который давно требовал машинного масла.

Внутри пахло скипидаром, старой бумагой, озоном от работающего обогревателя и кислым — сухим красным вином из коробки, которое Кристина держала исключительно для творческих нужд. Пространство представляло собой идеальный хаос: подрамники стояли штабелями, как гробы; мольберты были завешаны драпировками, скрывающими незаконченные холсты; пол усеивали обрезки ватмана, огрызки пастели и пустые тюбики из-под титановых белил. Единственным островком порядка был массивный дубовый стол у окна, выходящего на покатые крыши соседних особняков.

Юля сидела на высоком барном стуле, подобрав ноги в тех же тяжелых ботинках. На коленях она держала керамическую пиалу с горячим чаем, грея об нее ладони. Она не снимала куртку — температура в мастерской редко поднималась выше пятнадцати градусов. Перед ней стоял штатив с телефоном, на котором была открыта таблица Excel. Юля методично вносила данные.

Кристина, напротив, сбросила пальто прямо на пол, оставшись в растянутой мужской рубашке, которая едва сходилась на ее груди. Она разливала вино по двум граненым стаканам, найденным, судя по мутному дну, еще во времена НЭПа.

— Ты опять ведешь свой некролог? — кивнула Кристина на телефон Юли, протягивая ей стакан. Вино плеснуло через край, оставив темно-красную кляксу на полях какого-то карандашного эскиза обнаженной натуры.

— Это база данных, а не некролог, — сухо ответила Юля, принимая стакан двумя пальцами за ножку. — Я систематизирую паттерны. Если мы хотим понять алгоритм разрушения, нам нужен массив данных. У меня здесь двадцать три объекта исследования. Точнее, уже двадцать два. Марк переведен в архив «Химическая зависимость нулевого уровня».

Она сделала глоток. Поморщилась. — Господи, Крис, это даже не уксус. Это ацетат отчаяния. Как ты это пьешь? — С аппетитом, — Кристина залпом осушила половину своего стакана и села на перевернутый деревянный ящик. — Так что там с уровнем нуль? Голосовые связки больше не вызывают спазм диафрагмы?

— Вызывают, — спокойно признала Юля. — При прослушивании записи уровень кортизола в слюне гипотетически повысился бы на двенадцать процентов. Зрачковая реакция сохранилась бы прежней. Но префронтальная кора теперь имеет приоритет доступа к моторным функциям. Я заблокировала номер. Нейронная связь ослабнет без подкрепления примерно через сорок восемь дней. Согласно кривой забывания Эббингауза.

Кристина закатила глаза так сильно, что казалось, они сейчас перекатятся внутри черепной коробки. — Ты невыносима. Сорок восемь дней! А если он напишет на сорок девятый? Твоя математика рухнет? Или твой мозг просто скажет: «Ошибка 404, страница не найдена»?

— Примерно так, — кивнула Юля. — Мозг пластичен. Дендриты перестроятся. Он станет просто набором букв. Марком звали моего одноклассника, который съел мой сменный ботинок в третьем классе. Тот Марк вызывал у меня ровно такую же эмоцию — легкое недоумение пополам с брезгливостью. Все обратимо, Крис. Вопрос лишь времени и отсутствия стимула.

— А вот Илья, твой научный руководитель, — Кристина прищурилась, делая новый глоток вина. Ее язык начал заметно заплетаться после первого же стакана, но мысли оставались острыми, как стекло. — Илья сидит в твоей таблице?

Юля пролистнула экран смартфона. Палец в кожаной перчатке замер над строкой. — Объект «Илья». Статус: нейтральный фон. Окситоциновая привязанность отсутствует. Выброс дофамина фиксируется только при успешной защите главы о латиноамериканском модернизме. Чистая интеллектуальная стимуляция. Безопасно.

— Скучно, — констатировала Кристина. — Интеллектуальный секс хорош только в книгах Пруста. В реальности хочется, чтобы мужчина хотя бы иногда забывал таблицу умножения, когда смотрит на тебя. Чтобы у него руки тряслись не от болезни Паркинсона или передозировки кофе, а потому что ему восемнадцать лет и он хочет сорвать с тебя одежду прямо в читальном зале Ленинки.

— Мне не нужны трясущиеся руки, — отрезала Юля. — Мне нужна стабильность синапсов. Мы вообще собирались говорить о твоих уроках вселенной. Начинай. Я пока внесу пометку о деградации вкусовых рецепторов под воздействием низкосортных танинов.

Кристина поставила пустой стакан на подоконник. Она подошла к своему рабочему столу, порылась в куче бумаги и вытащила оттуда потрепанный блокнот. Обложка была заклеена вырезками из старых журналов: глаз со змеиным зрачком, анатомическое сердце, разрезанное поперек, рука, держащая нож.

— Хорошо, — сказала она серьезно, возвращаясь на свой ящик. Свет от голой лампочки под потолком падал на ее лицо снизу вверх, превращая его в маску античного театра. — Ты считаешь их объектами. Биологическими единицами. А я считаю их томами. Моя личная библиотека разбитых сердец. Каждый бывший — это книга. Некоторые — тонкие брошюры в мягкой обложке, которые прочитываешь в электричке и выбрасываешь. Другие — тяжелые фолианты в кожаном переплете, которые меняют структуру твоей личности.

— Метафора несостоятельна, — тут же парировала Юля. — Книга статична. Автор умер, текст зафиксирован. Твои бывшие живы. Они эволюционируют. Текст меняется каждый раз, когда ты перечитываешь его пьяной в три часа ночи. Это не литература, это плохой театр импровизации.