- -
- 100%
- +
Мирослава медленно, будто во сне, кивнула. Она подошла — не проковыляла, а именно подошла, выпрямившись и отбросив клюку, — к дальнему, самому тёмному углу избы, где на толстых дубовых плахах стоял огромный, обитый полосами проржавевшего железа кованый сундук. Сундук этот Лиара помнила с раннего детства — он всегда был заперт, всегда хранил какую-то тайну, и детям строго-настрого запрещалось к нему приближаться. Ведунья извлекла из складок своего бесформенного платья большой, тяжёлый, покрытый замысловатой резьбой ключ, который она носила на шее, на простом кожаном гайтане, и вставила его в замочную скважину. Замóк щёлкнул — гулко, протяжно, будто вздохнул, — и крышка сундука со страшным, замогильным скрипом отворилась, явив на свет его таинственное содержимое.
Из сундука Мирослава извлекла Книгу. Это была даже не книга в обычном понимании этого слова — скорее, это был артефакт, предмет древнего, непостижимого искусства, сама история, воплощённая в материи. Огромный, невероятно тяжёлый фолиант в переплёте из тёмной, почти чёрной кожи, которая тускло, угрожающе мерцала в свете печи багряными, кровавыми искрами. Кожа эта не принадлежала ни одному известному животному. Страницы, толстые и немного неровные, были сшиты не нитками, а тонкой, светящейся в темноте серебряной нитью, что вилась и переплеталась в сложный, завораживающий узор. А массивная застёжка была выполнена в виде золотого солнечного диска с расходящимися в стороны, будто живые, лучами, в центре которого пульсировала, подобно бьющемуся сердцу, крохотная алая искра.
— «Книга Пепла», — благоговейно, едва дыша, прошептала Горислава, и её каменное, непроницаемое лицо на миг исказилось священным ужасом. — Она существует... Книга, которую считали утраченной, уничтоженной во время Великого Пожара... Она здесь, у тебя, всё это время...
— Существует, — подтвердила Мирослава, с видимым, почти физическим усилием кладя тяжёлый фолиант на стол. — И в ней записано всё. Каждая битва, каждое имя, каждое пророчество. Последнее отступление Золотых, их прощальная жертва, заточение тьмы в Глубинах. И Пророчество о Возвращении, которое старейшины Золотого народа оставили тем, кто придёт после.
— Какое ещё пророчество? — нахмурился Стоян, подаваясь вперёд.
Ведунья раскрыла книгу где-то на середине — страницы, несмотря на тысячелетний возраст, разошлись легко и беззвучно, будто их только вчера перелистывали. И Лиара увидела строки — выцветшие, неровные, написанные от руки древними, давно забытыми чернилами на языке, которого она не знала, но который странным образом казался ей смутно, тревожно знакомым, будто она слышала его когда-то, в другой, до-жизни.
— «Когда кровь Золотых пробудится ото сна в двадцатую весну от смешения двух родов, — прочла Мирослава вслух, и голос её зазвучал необычно, торжественно, пророчески, — когда свет воссияет в крови той, что рождена от смертного и бессмертной, — тогда, в назначенный срок, падёт последняя печать, сдерживающая Предвечную Ночь. И лишь та, что носит в себе незамутнённый Свет, сможет закрыть Чёрные Врата — или, поддавшись соблазну, распахнуть их настежь, впуская конец всего сущего».
— «Или распахнуть», — медленно, по слогам, будто пробуя слова на вкус, повторила Лиара, и в наступившей тишине эти слова прозвучали зловеще, как удар погребального колокола. — Что это значит, бабушка Мира? Я не понимаю. Как я могу «распахнуть» то, что должна закрыть?
— Это значит, дитя моё, — ведунья впервые за весь долгий, бесконечный вечер посмотрела на неё с нескрываемой, глубокой, щемящей жалостью, — что твоя сила, проснувшаяся сегодня, — это не просто оружие. Это — ключ. Ключ от последней, самой страшной двери, за которой заперта Предвечная Ночь. Ты, и только ты, сможешь либо запереть эту дверь навечно — ценой, возможно, собственной жизни, — либо, по слабости, по глупости или по злой воле, отворить её и выпустить тьму обратно в мир, который она так жаждет поглотить. Выбор, Лиара, — и в этом заключается всё проклятие твоей крови, — всегда будет только за тобой.
Весть о случившемся расползлась по поселению к утру следующего дня, быстрая и неумолимая, как чума. Лиара не знала, кто именно проболтался — может, Горислава, не умевшая держать язык за зубами, когда дело касалось безопасности клана, а может, сам Велимир решил, что народ должен знать правду, какой бы горькой она ни была. Так или иначе, когда она на рассвете, зябко кутаясь в накинутый на плечи старый овчинный тулуп, вышла из душной, пропахшей травами избы ведуньи, чтобы глотнуть свежего, морозного воздуха, — её встретили взгляды.
Эти взгляды она запомнит на всю оставшуюся жизнь, сколько бы ей ни было отмерено.
Взгляды, полные самого чёрного, самого липкого, самого первобытного страха — того страха, что гнездится в самой глубине человеческой души и просыпается лишь тогда, когда человек сталкивается с чем-то абсолютно, фундаментально непонятным и оттого невыносимо пугающим. Соседи, с которыми она выросла бок о бок, с которыми двадцать лет делила и радости, и горести, и скудную трапезу, и опасные дозоры, — теперь шарахались от неё, как от зачумлённой, как от прокажённой, покрытой язвами. Женщины, завидев её худощавую фигуру, поспешно хватали своих детей и уводили их в дома, захлопывая двери и запирая ставни. Мужчины — вчерашние товарищи по охоте, с которыми она ела из одного котла, — хмурились, отводили глаза в сторону и плевали через левое плечо, отгоняя нечистую силу. Даже собаки — вездесущие, вечно голодные деревенские псы, которые ещё три дня назад ластились к ней и виляли хвостами, выпрашивая подачку, — теперь, поджав облезлые хвосты и ощетинив загривки, рычали на неё издалека и не решались приблизиться.
И только один человек во всём поселении вышел ей навстречу, не таясь и не боясь.
Ратмир ждал её у покосившейся, потемневшей от времени изгороди, что отделяла двор ведуньи от главной улицы. Взлохмаченный, ещё более взлохмаченный, чем обычно, с огромными, залёгшими под глазами тёмными кругами, говорившими о трёх бессонных ночах, в наспех запахнутом на груди полушубке, он стоял, прислонившись спиной к замшелому столбу, и смотрел на неё — не со страхом, не с отвращением, а с прежним, знакомым с детства, немного насмешливым, но тёплым и родным выражением.
— Я с тобой, — сказал он просто, будто речь шла об очередной вылазке в лес за хворостом или на охоту. — Куда бы ты ни собралась, какой бы безумный путь ни выбрала. Я иду с тобой.
— Ты не знаешь, куда я собралась, — покачала головой Лиара, и на губах её против воли мелькнула слабая, едва заметная тень улыбки — первая улыбка за всё это бесконечное, перевернувшее всё с ног на голову утро. — Это далеко. Очень далеко. И очень опасно.
— Да хоть в саму Бездну, в Чёрные Врата, о которых бубнила старая Мирослава, — широко, бесшабашно, совершенно по-мальчишески усмехнулся он, и в его серых глазах заплясали знакомые озорные искорки. — Мы с тобой с шести лет вместе, Лиара. Помнишь, как ты меня, дурака, из капкана вытаскивала? Как мы от волчьей стаи вдвоём отбивались на Синем перевале? Думаешь, я тебя теперь брошу, когда ты вдруг оказалась какой-то там наследницей древних? Не дождёшься.
Лиара ничего не ответила. Да и что тут можно было ответить? Просто подошла, шагнула вперёд и крепко, по-мужски, сжала его плечо своей всё ещё слабой, но уже наливающейся прежней силой рукой. Потом отпустила и, не оглядываясь, медленно пошла по пустой, будто вымершей улице к центральным воротам поселения. Ей нужно было побыть одной — хотя бы несколько минут, хотя бы полчаса, чтобы подумать, осмыслить, переварить всё то, что свалилось на неё за последние, перевернувшие мир дни.
Но, проходя мимо приземистого, сложенного из дикого камня здания кузницы, из трубы которой всегда, в любую погоду, валил густой чёрный дым, она увидела отца. Замедлила шаг. Остановилась.
Он стоял в дверях, заслоняя собой вход, — огромный, мрачный, как та скала, что нависала над северным концом деревни. В одной руке он держал свой тяжёлый, испещрённый зазубринами кузнечный молот, а в другой — ещё дымящиеся клещи. Лицо его, обычно красное и лоснящееся от жара горна, сейчас было бледным, серым, как остывшая зола, а глаза смотрели на неё — нет, не со страхом, не с отвращением, — с каким-то бездонным, бесконечным, всепоглощающим горем.
— Отец... — тихо, почти шёпотом начала Лиара и шагнула к нему.
— Не называй меня так, — глухо, не своим голосом произнёс он. — Никогда больше не называй меня так. Я тебе не отец. Твоя мать... она зачала тебя задолго до того, как пришла в наше поселение. От кого-то из своих, из Золотых. Я только растил, кормил, учил стрелять из лука. Вырастил чужое семя. Семя, которое теперь, по словам ведуньи, принесёт всем нам погибель.
Он развернулся, тяжело, будто на плечи ему навалили неподъёмный груз, и, ничего больше не сказав, зашёл обратно в кузницу, с грохотом захлопнув за собой тяжёлую, обитую железом дверь. Лиара услышала, как изнутри глухо лязгнул засов.
Она осталась стоять посреди пустой, продуваемой холодным утренним ветром улицы, глядя на запертую дверь кузницы широко раскрытыми, сухими, невидящими глазами. Где-то глубоко в груди — там, где, по её представлениям, находилось сердце, — что-то тихо, почти неслышно оборвалось. Тонкая, натянутая до предела нить, двадцать лет связывавшая её с прошлой, понятной и простой жизнью, в которой она была просто лучницей, просто дочерью кузнеца, просто девушкой, которой недавно исполнилось двадцать, — эта нить лопнула и упала в пустоту.
Всё изменилось. Теперь — окончательно и бесповоротно.
Она медленно подняла руку — ту самую, ещё вчера светящуюся и прожигавшую землю, — и посмотрела на восходящее солнце сквозь растопыренные, слегка дрожащие пальцы. Светило только-только всходило из-за восточных пиков Ярого Хребта, заливая притихшее, замершее в испуге поселение жидким, расплавленным, ещё холодным золотом. Обычное весеннее солнце — тусклое, далёкое, не способное пока прогреть землю.
Но где-то там, на далёком, легендарном севере, за цепью непроходимых Мёртвых болот, за ледяными торосами и бездонными расщелинами Ледяного хребта, возможно — кто знает? — всё ещё стояла посреди вечной, нетающей зимы Колыбель Света, Солнечный Чертог, последний оплот Золотого народа. Город, где когда-то жили такие, как она. Где, возможно, до сих пор живут — или, по крайней мере, ждут.
«Двадцать лет. Срок вышел. Проснись, наследница».
Лиара медленно, с нарочитой, хищной грацией сжала пальцы в тугой, побелевший от напряжения кулак. И на одно короткое, как вспышка выстрела, мгновение ей показалось — или не показалось? — что между пальцев, сквозь самую плоть и кожу, проскользнула крохотная, едва заметная, но несомненная золотая искра.
Где-то вдали, на севере, над бескрайними ледяными полями, занимался новый, невиданный доселе рассвет. И этот рассвет звал её. Путь на север начинался сегодня.
Глава 2. За секунду до стрелы
Пробуждение было долгим, мучительным и странным — гораздо более странным, чем всё, что Лиара испытывала за двадцать лет своей прежней, казавшейся теперь такой далёкой и почти нереальной жизни. Сознание возвращалось к ней не рывком, не мгновенной вспышкой, как это бывает, когда выныриваешь из глубокого, лишённого сновидений обморока, а медленно, неохотно, слой за слоем, будто она всплывала со дна глубочайшего, чёрного, заполненного ледяной водой колодца, куда её сбросили и забыли. Каждый новый слой реальности, который она преодолевала на пути к поверхности, приносил с собой новое, незнакомое ощущение, новый обрывок восприятия, новый, доселе неведомый оттенок бытия.
Первым вернулся слух. Но это был не тот слух, к которому она привыкла за два десятка лет — обычный человеческий слух, позволяющий различать голоса, шум ветра, скрип деревьев и далёкий волчий вой. Нет, теперь это было нечто совершенно иное, на порядок, на несколько порядков более острое, более чувствительное, более… всеобъемлющее. Она слышала всё. Абсолютно всё, что происходило в лазарете и далеко за его стенами, — и это «всё» обрушилось на неё оглушительной, хаотичной, сводящей с ума какофонией звуков, в которой поначалу невозможно было выделить ни одного отдельного источника.
Она слышала, как в дальнем углу комнаты, под половицей, в кромешной темноте подпола, крошечная мышь-полёвка грызла рассыпанное кем-то пшеничное зерно — и этот звук, этот микроскопический хруст разрушаемой оболочки, отдавался в её ушах с такой отчётливостью, будто кто-то прямо над головой дробил камни. Она слышала, как в стенах старого, сложенного из вековых сосновых брёвен здания лазарета, в самых глубоких слоях древесины, поселилась колония жуков-древоточцев, и каждый их крошечный челюстной аппарат, каждая микронная щепка, отпадающая от прогрызенного хода, — всё это было слышно, всё это сливалось в монотонный, непрекращающийся шорох, похожий на шёпот тысяч крошечных ртов. Она слышала, как в соседней палате, за толстой бревенчатой стеной, раненый охотник, которого вчера принесли с перевала с распоротым медвежьими когтями плечом, дышал во сне — неровно, хрипло, с присвистом, и как воздух со свистом проходил через его воспалённые, наполненные слизью бронхи. Но хуже всего — она слышала, как по её собственным венам, по артериям и капиллярам, с тихим, едва уловимым, но совершенно отчётливым шипением течёт кровь. Её кровь — густая, горячая, необычная. Золотая кровь.
Вторым вернулось обоняние. И это было ещё более ошеломляюще. Мир запахов, который раньше был для неё простым и односложным — дым костра, хвоя, сырая земля, звериный мускус, — теперь распался, расщепился на сотни, на тысячи отдельных, самостоятельных, ни с чем не смешивающихся ароматов. Она чуяла запах старой, высохшей крови, въевшейся в деревянный пол лазарета много лет назад, — крови разных людей, разных групп, с разными болезнями и разными судьбами. Она чуяла запах целебных трав, разложенных по полотняным мешочкам на полках у окна, — и теперь она могла не просто отличить ромашку от зверобоя, но и сказать, где именно была собрана каждая трава, в какую фазу луны и сколько дней назад. Она чуяла запах металла — игл, ножей, ножниц, — разложенных на столике целительницы, и чувствовала, что один из ножей недавно касался гниющей плоти и его плохо продезинфицировали. Но, помимо всего этого, она чуяла и ещё кое-что — странный, ни на что не похожий, тревожный и одновременно манящий запах, который исходил от неё самой. Запах, напоминающий аромат грозы, — тот самый, что висит в воздухе за мгновение до того, как молния рассечёт небо. Запах озона и раскалённого металла. Запах пробудившейся, ещё не обузданной, дикой, первозданной силы.
Но самым последним, самым запоздалым и самым ошеломляющим из всех чувств вернулось зрение. И вот оно-то изменилось до полной, абсолютной неузнаваемости.
Лиара медленно, с огромным трудом, будто веки её были склеены мёдом, разлепила глаза — и тут же зажмурилась обратно, ослеплённая, оглушённая, раздавленная тем, что увидела. Мир, который она знала двадцать лет — мир, состоящий из чётких, стабильных, предсказуемых предметов, — исчез. Вместо него перед ней предстало нечто совершенно иное: бесконечно сложная, переливающаяся, пульсирующая паутина, сотканная из миллионов, миллиардов тончайших, едва видимых глазу серебристых, золотых и голубоватых нитей. Эти нити пронизывали всё вокруг — стены, потолок, пол, мебель, людей, само пространство, — они тянулись от каждого предмета к каждому другому, перекрещивались, сплетались, расходились, вибрировали и гудели на какой-то неслышной, но отчётливо ощущаемой частоте. Каждая из этих нитей, как она каким-то образом мгновенно поняла, была возможностью. Вероятностью. Потенциальным будущим событием, которое могло произойти — или не произойти — в зависимости от миллиона переменных.
Она снова открыла глаза — на этот раз медленнее, осторожнее, стараясь не смотреть на всё сразу, а сфокусироваться на чём-то одном. Её взгляд упал на деревянный потолок лазарета — простой, грубо отёсанный, со следами топора на бревне. Прямо над её койкой, на одной из балок, скопилась влага — видимо, ночью протёк стык в крыше. Маленькая, идеально круглая, тускло поблёскивающая в свете утреннего солнца капля воды набухала, росла, тяжелела, медленно собираясь упасть вниз. И Лиара вдруг — не подумала, не предположила, не вычислила, а именно увидела, причём с той же ясностью, с какой видела собственные руки, — что капля эта упадёт через четыре удара сердца. Что она сорвётся с балки, пролетит ровно три с половиной локтя, описывая в воздухе идеальную, чуть вытянутую параболу, и шлёпнется точно на угол сложенного в ногах одеяла, в пятом дюйме от её левой пятки.
Она знала это. Знала так же твёрдо и несомненно, как знала своё имя и название родного клана. Это знание не было результатом логического размышления, расчёта или догадки — оно просто пришло в её голову, как приходят воспоминания о вчерашнем дне. Готовое, цельное, неопровержимое.
Она замерла, затаила дыхание и принялась считать. Раз. Два. Три. Четыре.
Капля сорвалась. Сорвалась точно тогда, когда она и ожидала — ни мгновением раньше, ни мгновением позже. Она полетела вниз — не быстро и не медленно, а именно так, как было предсказано, — и Лиара, замерев от благоговейного ужаса, видела всю её траекторию, всю целиком, от начала до конца. Она видела, как свет преломляется в крошечной сфере воды, как внутри этой сферы на долю мгновения отражается вся комната — перевёрнутая, уменьшенная, искажённая, — как капля чуть колеблется в воздухе, встречая сопротивление восходящего от печи тёплого потока, как она чуть-чуть, на волосок, отклоняется в сторону, а затем — шлёп. Она упала точно в то место, которое Лиара знала заранее, в пятый дюйм от её левой пятки, прямо на грубую шерстяную ткань одеяла, и тотчас же впиталась в неё, оставив крошечное тёмное пятнышко, которое через несколько минут высохнет и исчезнет без следа.
У неё перехватило дыхание. Сердце пропустило удар, а затем забилось с удвоенной, с утроенной силой, гулко отдаваясь в висках. Она только что видела будущее. Самое ближайшее, самое ничтожное, самое бесполезное будущее — падение капли воды с потолка, — но всё же будущее. То, что ещё не произошло. То, чего не мог знать никто из живущих.
— Ох, очнулась, родимая! — раздался откуда-то справа знакомый, скрипучий, как несмазанная тележная ось, голос, и Лиара, вздрогнув от неожиданности, перевела взгляд на его источник.
У её постели, на низенькой, грубо сколоченной деревянной табуретке, сидела целительница Ведана — полная, рыхлая, похожая на расплывшееся тесто старуха с огромными, не по-старушечьи живыми и острыми карими глазами. Её морщинистое лицо, обрамлённое выбившимися из-под платка седыми прядями, светилось искренней, непритворной радостью и облегчением. Пухлые, унизанные серебряными кольцами пальцы, лежавшие на коленях, мелко подрагивали — то ли от старости, то ли от волнения. — Уж мы тебя ждали-ждали, выплакали все глаза. Три дня и три ночи без памяти лежала, как мёртвая, только жилка на шее билась да кровь сквозь бинты светилась. Всю душу мне вымотала, старая я, больная, а ты меня так пугать вздумала.
— Три дня... — прошептала Лиара пересохшими губами. — Я помню. Мне бабушка Мира говорила.
— Говорила, говорила, — закивала Ведана, пододвигаясь ближе. — Она к тебе каждую ночь приходила, травы меняла, заговоры шептала. А днём я сидела — отвары поила, компрессы на лоб клала, чтоб жар сбить. Ты горела, девочка, ох, как горела. Термометр разорвался, когда я его тебе под мышку сунула. Ртуть по полу растеклась серебряными шариками, пришлось Яромира звать, чтоб собрал. Никогда такого не видела за шестьдесят лет знахарства, чтоб человек горел, как печка, и не сгорал. А ты — выжила. Выкарабкалась. Видно, и впрямь золотая кровь-то твоя — не простая водица.
Лиара слушала её вполуха. Её внимание, помимо воли, снова переключилось на ту самую странную, невидимую паутину, что пронизывала всё пространство. Она попыталась смотреть сквозь неё, не фокусируясь, — и это, как ни странно, помогло. Нити стали чуть бледнее, чуть прозрачнее, ушли на периферию зрения, перестали полностью заслонять реальный мир. Теперь они напоминали скорее слабую, едва заметную рябь, как бывает, когда смотришь на дно реки сквозь толщу неспокойной воды. Но они всё равно были здесь — и она чувствовала, что никуда они уже не денутся.
— ...так что ты лежи, не вставай, — продолжала тем временем Ведана, перейдя от причитаний к деловому тону. — Силы ещё не вернулись, кровь только-только успокоилась. Я тебе отварчику заварила — липовый цвет, мать-и-мачеха, немного зверобоя для сердца. Выпей, полегчает.
Она засуетилась, повернулась к столику, взяла глиняную, обливную, с отбитым краешком кружку, полную ароматного, парного, пахнущего летом и мёдом отвара, и протянула её Лиаре. И в этот самый момент, когда пальцы целительницы уже разжались, чтобы передать кружку, Лиара увидела будущее — снова, во второй раз за это утро, но теперь гораздо, гораздо ярче.
Она увидела, как Ведана, передавая кружку, чуть наклоняет её, не рассчитав движение. Как тяжёлая глиняная посудина выскальзывает из ослабевших старческих пальцев. Как она летит вниз — медленно, будто сквозь густой кисель, — проворачиваясь вокруг своей оси, разбрызгивая во все стороны горячие янтарные капли. Как ударяется об пол, раскалывается на три больших и множество мелких осколков, и самый крупный из них, формой похожий на кривой звериный клык, вонзается Ведане в левую ступню, прямо сквозь мягкую кожаную туфлю. Как старуха вскрикивает от боли, отшатывается, цепляется рукой за столик с инструментами, опрокидывает его на себя, и острый скальпель, кувыркаясь в воздухе, полосует её по запястью, рассекая вену.
Нет!
Лиара увидела другое будущее — не то, что неминуемо, а то, что может случиться, если она вмешается. Увидела, как нужно подвинуть руку — всего на два пальца левее, — подхватить кружку снизу, а не сбоку, компенсировать наклон, придержать за донышко. Увидела, как Ведана благополучно передаёт отвар, не роняя ни капли, как отходит обратно к столу, как садится на табурет и начинает рассказывать какую-то историю из своей молодости.
Вся эта цепочка вероятностей — разветвлённая, сложная, многовариантная — пронеслась перед её внутренним взором за долю, за ничтожную долю секунды, быстрее, чем летит выпущенная из лука стрела. На то, чтобы осознать увиденное, времени не было. На то, чтобы обдумать, — тем более. Оставалось только действовать — и Лиара действовала.
Её правая рука, ещё слабая, ещё непослушная, метнулась вперёд, туда, куда, как она знала, через мгновение упадёт кружка. Пальцы сомкнулись на глиняной поверхности именно так, как нужно — снизу, поддерживая, страхующе. Ведана, не заметив этого микродвижения, разжала свои пальцы, и кружка — не выпала, не опрокинулась, а спокойно, устойчиво перешла из одних рук в другие. Ни капли не пролилось. Ни один осколок не упал на пол. Будущее, которое Лиара видела первым — страшное, кровавое, — не случилось, растаяло, исчезло, как утренний туман над рекой, будто его никогда и не было.
— Ну вот, держи, пей на здоровье, — сказала Ведана, не заметив ничего необычного, и, кряхтя и держась за поясницу, побрела обратно к своему столику, где её ждали разложенные в идеальном порядке склянки, ступки и пучки сушёных трав. Она даже не поняла, от какой беды только что её спасла эта странная, зеленоглазая девушка, лежащая на койке. Да и не могла понять — для неё всё прошло как обычно, гладко, без сучка и задоринки.
Лиара же, оставшись одна, долго, минуту или две, смотрела в тёмную, ароматную глубь отвара и пыталась унять дрожь в руках. То, что с ней происходило, выходило далеко за рамки обычного человеческого опыта. Это было не просто обострение чувств, не просто ускорение реакции. Это было нечто гораздо более глубокое, фундаментальное, меняющее саму природу её взаимодействия с миром. Она только что изменила будущее. Своим вмешательством, своей рукой, своей волей она отвела беду, которая, не вмешайся она, непременно случилась бы. Что это было? Дар? Проклятие? Оружие? Ответа она не знала — и не была уверена, что хочет знать.