Я женился

Глава 1. Бракосочетание и первое «Ты мне не подходишь»

Солнце, уставшее от собственного августовского величия, медленно оседало за кромку Измайловского леса, окрашивая небо над усадьбой в цвета переваренного брусничного морса. Воздух был густым, тяжелым, пропитанным запахом скошенной травы, дорогого парфюма и сладкого тлена увядающих пионов. На идеально подстриженной лужайке перед трехэтажным домом из красного кирпича — тем самым «родовым гнездом», которое отец Насти построил на деньги от продажи московской недвижимости и удачных вложений в криптовалюту — собралось человек двести.

Артём стоял у резной деревянной арки, перевитой белыми розами, и чувствовал себя статистом в чужом высокобюджетном фильме. Его костюм-тройка от итальянского портного стоил как подержанная иномарка, но воротник рубашки казался сделанным из наждачной бумаги. Он переминался с ноги на ногу, пытаясь найти удобное положение для ступней в узких лакированных туфлях, которые жал так, словно пытались отгрызть ему мизинцы. В кармане жилетки лежала коробочка с кольцами, тяжелая, как могильная плита, и напоминала о серьезности происходящего лучше любого священника.

Гости сидели на плетеных стульях, синхронно обмахиваясь программками свадьбы, напечатанными на плотной бумаге с золотым тиснением. Это была пестрая смесь: с одной стороны — родители Артёма, простые инженеры с завода, смотревшие на все это великолепие со смесью благоговения и животного ужаса; с другой — высший свет новой формации, люди с холеными лицами, пустыми глазами и зубами стоимостью в квартиру в Мытищах. Они обсуждали отдых на Мальдивах и курс доллара с одинаковым выражением лица.

— Дыши ровнее, — прошипел сбоку свидетель Лёха, лучший друг детства, работавший теперь менеджером по продажам металлопроката. От него пахло дешевым одеколоном и нервозностью. — Ты бледный, как простыня в муниципальной больнице. Улыбайся. Твоя задача сегодня — выглядеть счастливым и трезвым. Счастливым важнее.

Артём выдавил улыбку. Челюсть свело. Он смотрел на дорожку, усыпанную лепестками настоящих, а не пластиковых цветов, и ждал свою королеву.

Настя появилась ровно в ту секунду, когда виолончелист взял самую высокую, звенящую ноту. Она шла неспешно, давая гостям возможность насладиться зрелищем. Ее платье было произведением искусства из сотен слоев тончайшего кружева и шелка, весившим килограммов пятнадцать. Оно шуршало при каждом шаге, создавая звуковой фон, похожий на шум морского прибоя. Лицо скрывала фата, но Артём знал, что там, под слоями тюля, прячется идеальная симметрия: высокие скулы, прямой нос, губы бантиком, созданные, кажется, не природой, а нейросетью последнего поколения.

Она была ослепительна. Рядом с ней Артём всегда ощущал себя неудачным черновиком. Сын заводчан, парень из панельной девятиэтажки в Бирюлёво, который попал в ее орбиту благодаря случайному знакомству на дне общего друга. Он работал системным администратором в логистической компании. Чинил принтеры, настраивал сервера и ел заварную лапшу. Она управляла людьми одним движением бровей и летала бизнес-классом.

Когда она подошла к алтарю и отец передал ее руку Артёму, ледяные пальцы Насти сомкнулись на его ладони. Не сжались в поддержке, нет. Захватили, словно капкан.

Церемония прошла как в тумане. Батюшка, приглашенный специально ради антуража (настоящий, из старинного храма где-то под Владимиром), говорил что-то о терпении, смирении и двух половинах одного целого. Гости плакали умильными слезами, снимая происходящее на айфоны последней модели. Артём механически повторял «Да» и «Обещаю». Он смотрел на профиль невесты, на то, как солнце играет в ее серьгах с бриллиантами чистой воды, и думал только об одном: лишь бы не упасть в обморок от духоты и тугого ремня.

Потом были поздравления, звон хрусталя, бесконечные выкрики «Горько!», во время которых Настя целовала его быстро, сухо, едва касаясь губами, поворачиваясь к камерам своим самым выгодным ракурсом. Был торт высотой в человеческий рост, внутри которого обнаружились слои манго, маракуйи и прослойка из шампанского «Кристалл». Были танцы. Отец Артёма пытался исполнить неуклюжее диско, мама тихо плакала от счастья в углу, а Настины подруги, такие же безупречные и холодные, как фарфоровые куклы, смотрели на жениха с легким недоумением, словно спрашивая: «Как этот лузер прошел фейсконтроль?»

В какой-то момент, около полуночи, когда диджей поставил медленную композицию, Настя сама взяла его за руку и потянула прочь от толпы. — Нам пора, — сказала она голосом, лишенным всяких эмоций. — Программа выполнена. Гости накормлены. Можно уезжать.

Их ждала карета. Настоящая белая карета, запряженная парой белых лошадей, арендованная за сумму, которой хватило бы Артёму на первый взнос по ипотеке. Кучер в цилиндре хлестнул коней, и они покатили по гравийной дороге к гостевому домику на берегу пруда — их «любовному гнездышку» на первую брачную ночь.

Карета оказалась ужасно тесной. Пышное платье Насти занимало три четверти пространства, пышная юбка легла Артёму на колени тяжелой, неподвижной массой. Он сидел напротив нее, боясь пошевелиться. Запах ее духов — дорогой, сложный, с нотами жасмина и чего-то металлического — заполнял собой весь крошечный объем.

Дорога заняла минут семь. За это время никто не проронил ни слова. Артём открыл было рот, чтобы сказать какую-нибудь банальность вроде «ты прекрасна» или «я самый счастливый человек на свете», но посмотрел в ее глаза и промолчал. Взгляд Насти был устремлен куда-то сквозь него, в темноту за окном, и в нем читалась такая вселенская скука, что любые слова застряли в горле.

Карета остановилась. Выскочивший лакей — настоящий, в ливрее, тоже оплаченный тестем — распахнул дверцу. Настя вышла первой, даже не подав мужу руки. Артём выбрался следом, чувствуя, как затекли ноги.

Домик встретил их идеальной чистотой. Лепестки роз на кровати, охлажденное шампанское в серебряном ведерке, свечи. Все выглядело настолько постановочно, что казалось декорацией.

Настя скинула на пол атласные туфли-лодочки. Раздался мягкий стук. Она сделала несколько шагов по дубовому паркету, оставляя на нем грязные следы — трава и пыль с дорожки въелись в замшевую подкладку обуви. Остановилась посреди комнаты, спиной к нему.

— Помоги, — бросила она через плечо.

Артём бросился к ней. Его пальцы, привыкшие нажимать на клавиши клавиатуры, неумело коснулись десятков микроскопических перламутровых пуговиц, идущих вдоль позвоночника. Пуговицы были пришиты намертво, почти вплетены в ткань. Он возился минут пять, вспотев от напряжения и страха сделать ей больно. Когда последняя пуговица поддалась, платье соскользнуло с ее плеч с тихим шелестом.

Оно упало к ее ногам бесформенной белой горой. Настя перешагнула через него, оставшись в одних невесомых стрингах и бюстгальтере, стоимость каждого элемента которого превышала месячную зарплату Артёма. Она молча проследовала в ванную. Хлопнула дверь. Полилась вода.

Артём остался стоять посреди спальни, сжимая в руках собственный галстук. Сердце колотилось где-то в районе кадыка. Сейчас. Вот сейчас начнется та самая магия, ради которой он продал старую отцовскую «Ладу», чтобы купить кольцо с бриллиантом в четыре карата. Сейчас страхи уйдут, и останутся только двое.

Дверь ванной открылась. Настя вышла, обмотанная белоснежным гостиничным халатом. Волосы, уложенные стилистом за десять тысяч рублей, влажно темнели на плечах. Она села в глубокое кожаное кресло у окна, закинула ногу на ногу и посмотрела на мужа.

Артём начал расстегивать рубашку. Руки дрожали. — Подожди, — сказала Настя. Голос ее изменился. Исчезла церемонная вежливость свадебного регистратора, появилось что-то брезгливое, хозяйское. Как у завхоза, нашедшего просроченный товар на складе.

Артём замер с наполовину расстегнутой ширинкой. — Что? Я… я что-то не так делаю?

Она вздохнула. Тяжело, театрально, как вздыхают королевы, вынужденные объяснять очевидные вещи плебеям. — Всё не так, Артём. Вообще всё.

Он почувствовал, как по спине пробежал холодный пот. Комната вдруг стала очень большой и пустой, а он сам — маленьким и голым, несмотря на то что еще был полностью одет. — Начнем с малого, — продолжила она, глядя на него поверх края бокала с шампанским, который внезапно материализовался в ее руке. — Ты ешь.

— Ем? — переспросил он, решив, что ослышался. — Сейчас? — В принципе. Весь сегодняшний ужин. И вчерашний фуршет. И обед с моими родителями месяц назад. Ты держишь вилку, как колхозник, дорвавшийся до шведского стола. Ты режешь мясо, а потом перекладыешь нож в левую руку. Это невыносимо. Мне стыдно сидеть с тобой за одним столом. А ведь завтра мы летим на Санторини. Там будут приемы. Мои партнеры. Журналисты. Ты понимаешь, что ты меня опозоришь?

Артём сглотнул. Вилка. Мясо. Ему тридцать один год, он управляет серверной инфраструктурой, которая держит поставки медикаментов по всей стране, и вот уже пять минут как муж самой красивой женщины, которую видел в жизни, стоит посреди номера с мокрыми подмышками, выслушивая лекцию о правилах этикета. — Насть, ну какая разница… Мы же одни. Я просто хотел есть. Я перенервничал.

— Дело не в том, что ты перенервничал, — она отпила шампанское, глядя на него с исследовательским интересом, как энтомолог на редкую, но неприятную букашку. — Дело в моторике. В базовом воспитании. Если человек не умеет держать приборы, значит, он не умеет контролировать свое тело. А если он не контролирует тело, он не контролирует жизнь. Ты хаотичен, Артём. Ты громкий.

— Громкий? — тупо повторил он. — Да. Ты дышишь.

Мир качнулся. Артём машинально сделал вдох, чтобы возразить, и тут же понял, что совершил ошибку. — Вот опять, — поморщилась Настя. — Этот твой… сап. Заглатываешь воздух, будто неделю провел в безвоздушном пространстве. Ты вообще слышишь себя со стороны? Это звучит как работа неисправного кузнечного меха. Особенно когда ты волнуешься. А ты волнуешься постоянно. От тебя исходит тревожность, как запах дешевого дезодоранта. Невозможно находиться рядом.

Артём опустил руки. Рубашка выбилась из брюк. Он больше не хотел ее снимать. Идеальное романтическое пространство начало стремительно схлопываться, превращаясь в допросную. Свечи на столе отбрасывали на лицо жены зловещие тени, делая ее красоту хищной. — Но я люблю тебя, — сказал он единственное, что пришло в голову. Голос прозвучал сипло и жалко. — Я женился на тебе. Я отдал тебе всего себя.

Настя закатила глаза. Красиво, профессионально, одними глазными яблоками, не сморщив лоб. — Ох, Артем. Эта твоя провинциальная драма. «Отдал всего себя». Кому нужен твой «весь ты»? Мне нужна функциональность. Мне нужна достойная рамка. Я — произведение искусства, милый. Может быть, не уровня Лувра, но точно хорошая частная коллекция. А ты пытаешься вставить Мона Лизу в пластиковую раму из магазина «Всё по пятьдесят». Скрипи-и-ит, — протянула она последнее слово, имитируя звук несмазанных петель.

Она встала. Халат распахнулся при движении, обнажив длинную, идеальную ногу. Любой другой мужчина на месте Артёма потерял бы рассудок. Артём почувствовал приступ тошноты. — Посмотри на свои ногти, — она вытянула вперед руку, демонстрируя свой идеальный маникюр, и указательным пальчиком другой руки ткнула в сторону рук мужа. — Обгрызенные валенки. Заусенцы. Кутикула. Ты хоть раз в жизни делал мужской педикюр? Нет, конечно. Ты ходишь в подвальную парикмахерскую, где тебя стрижет тетя Зина машинкой «Спутник». У тебя обувь не чищена. Носовой платок в кармане сложен комком, как использованная салфетка.

Она подошла ближе. Теперь она возвышалась над ним, сидящим на краю огромной кровати. Рост без каблуков у нее был выше, чем у него, а сейчас она казалась настоящей валькирией. — Знаешь, почему папа согласился на этот брак? — спросила она вдруг совсем другим, почти доверительным тоном. — Потому что ты безопасный. Ты удобный. Ты будешь смотреть на меня снизу вверх всю жизнь и благодарить за каждый кусок этого пирога. Ты не пьешь, не гуляешь, у тебя нет стержня, чтобы уйти. Идеальный муж для девушки моего калибра. Тихий, исполнительный админ. Сервер, который должен бесперебойно работать в фоновом режиме.

— Я не сервер, — выдавил Артём. Внутри него что-то оборвалось. Тонкая нить самоуважения, на которой он висел последние два года отношений, лопнула с сухим треском. — Я человек. Я сегодня надел этот чертов костюм, который душит меня, пригласил всех твоих снобов, улыбаюсь им, хотя хочу блевать от их разговоров про яхты…

— Ой, началось, — перебила она, снова морщась. — Социальная справедливость. Тяжелая доля рабочего класса. Артём, очнись. Рабочий класс остался в твоей панельке в Бирюлёво. Здесь — капитализм. Эстетика первична. Форма определяет содержание. Твое содержание может быть сколь угодно богатым внутренним миром, но пока твоя форма выглядит как мешок с картошкой, для общества ты — мешок с картошкой.

Она обошла кровать и открыла мини-бар. Достала маленькую бутылочку водки. Артём никогда не видел, чтобы она пила водку. — Тебе налить? — спросила она буднично, свинчивая крышку. — Судя по цвету твоего лица, тебе нужно. Только учти, если ты сейчас начнешь пить из горла или закусывать лимоном прямо с кожурой, я вызову охрану и аннулирую брачный контракт по статье «психологическое несоответствие».

Артём молчал. Он смотрел на эту женщину, на венец творения, на мечту миллионов мужчин, и понимал страшную вещь: он ее ненавидит. Впервые за два года слепого обожания липкий, животный страх сменился холодной, звенящей ненавистью.

— Раздевайся, — приказала она, наливая водку в стакан. — Медленно. Я хочу посмотреть, как ты это делаешь.

Это должно было звучать возбуждающе. Эротично. Начало супружеской жизни. Но в устах Насти это звучало как команда инструктора собаке: «Апорт». Или команды тюремщика: «К стене. Обыскать».

Артём поднялся. Пальцы не слушались. Верхняя пуговица на брюках никак не пролезала в петлю. Он дернул сильнее. Пуговица оторвалась и улетела под кровать с тихим пластиковым стуком.

Настя замерла со стаканом в руке. Она смотрела на оторванную пуговицу, и уголок ее идеальных губ дрогнул. — Ну вот, — произнесла она шепотом, полным искреннего, неподдельного страдания. — Первый день брака. А ты уже испортил брюки от Brunello Cucinelli.

Она залпом выпила водку, даже не поморщившись. Поставила пустой стакан на столик. Звякнуло стекло. — Спать будем раздельно, — констатировала она, направляясь к двери в смежную комнату. — Диван вполне функционален. Завтра в шесть утра придет мой косметолог, делать нам совместные уходовые процедуры перед перелетом. Постарайся к этому времени перестать выглядеть так, будто тебя ведут на расстрел. Это плохо отражается на моей коже. Стресс вызывает высыпания, а моя кожа — это актив.

Она скрылась за дверью, оставив ее приоткрытой. Через секунду оттуда раздался щелчок замка.

Артём остался один в огромной спальне, освещенной догорающими свечами. Пахло остывшим шампанским, дорогими духами и его собственным позором. Он подошел к кровати. Сел. Дорогущее покрывало царапало кожу.

Он посмотрел на свои руки. Обычные мужские руки с широкими ладонями и короткими пальцами. Руки, которые могли собрать компьютер с закрытыми глазами, переустановить любую операционную систему и починить протекающий кран. Сегодня эти руки оказались абсолютно бесполезны.

«Это усталость, — попытался успокоить он себя той фразой, с которой начиналась глава. — Она перенервничала. Организация такой свадьбы — колоссальный стресс. Она любит меня. Где-то глубоко внутри. Просто не умеет показывать».

Но голос внутри, тот самый новый, скрипучий голос, который родился только что, вместе с оторванной пуговицей, шептал другое: «Добро пожаловать в рабство, системный администратор. Добро пожаловать в клетку с видом на райский сад. Первое правило этой тюрьмы: ты виноват всегда. Даже когда просто дышишь».

Артём встал, подошел к окну. За толстым стеклом, в абсолютной темноте летней ночи, квакали лягушки на пруду. Идиллический русский пейзаж. Он прижался лбом к прохладному стеклу.

Завтра будет Санторини. Белые дома, синее море, фотосессии в развевающихся платьях для ее Инстаграма, где под фото обязательно будет подпись: «Моя счастливая семья».

Он представил, как завтра утром будет чистить зубы рядом с ней. Как она брезгливо подожмет губы, заметив, как капли пасты попали на край раковины. Как сделает замечание за то, что он слишком сильно давит на щетку.

Цикл. Лёха-шурин назвал бы это токсичным паттерном, если бы умел выговаривать такие слова. Артём называл это проще: попадалово.

Он вернулся к кровати, поднял с пола оторванную пуговицу. Покрутил ее в пальцах. Маленький кусочек пластика. Символ разрушенного фасада.

— Ничего, — сказал он вслух в пустую комнату. Голос сорвался, предательски дрогнув на последнем слоге. — Привыкнем. Люди и не к такому привыкают. Стерпится — слюбится. Главное — дышать тише.

Он лег на самый краешек огромной кровати, стараясь занимать как можно меньше места, подтянул колени к груди, свернувшись в неудобный, напряженный клубок, и провалился в тяжелый, глухой сон без сновидений, прерываемый только собственным, слишком громким, по мнению его новой жены, дыханием. До первого луча солнца оставалось меньше пяти часов. День первый официально считался открытым.

Глава 2. Утро добрым не бывает: «Ты деревенщина»

Солнце ударило по глазам без предупреждения, как хулиган с кастетом из Артёмова детства в Бирюлёво. Плотные шторы гостевого домика оказались обманкой — они создавали иллюзию уюта вечером, но утром пропускали жесткий, хирургический свет сквозь щели между тяжелыми складками бархата. Артём проснулся от того, что луч света попал точно на сетчатку, и первой его мыслью было не воспоминание о свадьбе, а банальная физиология: во рту стоял вкус медной монеты и вчерашнего дешевого страха.

Он лежал поперек необъятного супружеского ложа, скрючившись в позе эмбриона на самом краю. Спина затекла, шея ныла. Он попытался потянуться, хрустнуть суставами, сбросить остатки кошмара, который он, к счастью, не запомнил, но тело отказалось разгибаться. Мышцы помнили приказ быть незаметным.

На часах прикроватной тумбы, инкрустированной перламутром, было шесть утра ноль две минуты.

В смежной ванной комнате уже шумела вода. Настя встала ровно в пять сорок пять — об этом вчера сообщил распорядитель вечера, передавая им ключи со словами расплющенного заискивания на лице. У нее был график. График красоты, эффективности и доминирования над пространством.

Артём сел, спустив ноги на ледяной паркет. Голова была тяжелой, словно ее набили мокрой ватой. Он оглядел комнату. Осколки их брачной ночи валялись повсюду: растоптанные лепестки роз, пустая бутылка из-под шампанского, стоящая почему-то на полу возле кресла, а не в ведерке, и та самая злосчастная пуговица от брюк Brunello Cucinelli, которую он машинально сунул в карман перед сном. Теперь она казалась уликой с места преступления.

Из-за двери ванной доносился гул фена. Ровный, монотонный звук работающего механизма. Ни напевания, ни насвистывания. Только работа прибора. Артём встал, пошарил босыми ногами по полу в поисках своих трусов, брошенных где-то посреди комнаты, и натянул джинсы прямо на голое тело. Рубашку искать не стал — воротник накануне показался ему гарротой.

Ему отчаянно хотелось есть. Не икры и не авокадо-тостов, которые подавали вчера, а нормальной человеческой еды. Яичницы из трех яиц с жареным луком. Куска докторской колбасы, положенной на черный хлеб. Чего-то жирного, горячего, простого. Организм, переживший стресс выживания, требовал топлива.

Дверь ванной открылась. Настя вышла в облаке пара, пахнущего озоном и дорогим увлажняющим кремом. На ней был шелковый халат цвета слоновой кости, перехваченный поясом так туго, что казалось, еще немного — и ткань лопнет. Волосы были высушены идеально, волосок к волоску, уложены назад, открывая высокий лоб. Макияжа не было, но лицо выглядело нарисованным — такая безупречная бывает только фарфоровая посуда или манекены в витринах ЦУМа.

Она остановилась посреди комнаты, посмотрела на часы, потом на Артёма. Ее взгляд прошелся по нему сверху вниз, задержался на расстегнутой ширинке (он забыл ее застегнуть спросонья) и вернулся к лицу. — Шесть ноль три, — констатировала она вместо приветствия. — Ты спал два часа. Это неэффективно. Синяки под глазами тебе не идут. И эта щетина… Она делает тебя похожим на разнорабочего с ближайшей стройки.

— Доброе утро, Насть, — выдавил Артём, пытаясь улыбнуться. Губы пересохли и треснули. — Может, закажем завтрак? В номер? Я зверски голоден.

Настя подошла к встроенному шкафу. Открыла одну из створок. Внутри висели ряды одежды, упакованные в прозрачные чехлы, похожие на музейные саркофаги. Она сняла чехол с белоснежной льняной рубашки. — Завтрак сервируют внизу, в малой столовой, через двадцать минут, — сказала она, снимая халат. Под халатом обнаружилось кружевное белье телесного цвета, которое ничего не скрывало, лишь подчеркивало анатомию. — Твой отец и моя мать уже там. Они ждут нас для семейного фото. Традиция. Тебе нужно принять душ. От тебя несет пóтом и паникой.

— Я быстро, — кивнул Артём, пятясь к ванной. — Яиц хотя бы дадут?

Настя замерла с рубашкой в руках. Медленно повернула голову. — Что ты сказал?

— Ну… еду. С утра. Чтобы… — Артём, — перебила она. Голос стал тихим, почти ласковым, и от этого леденящего спокойствия у него свело кишки. — Мы находимся в усадьбе моего отца. Это закрытый клуб. Здесь нет столовки. Здесь есть консьерж-служба. Если ты хочешь «дать яец», ты должен попросить омлет паризьен с трюфелями. Или пашот на бриоши. Но сейчас мы идем пить кофе с круассанами. Это называется petit déjeuner. Запиши себе куда-нибудь, если память рыбки Гуппи.

Она начала одеваться. Движения были резкими, точными. Никакой женственной томности. Механика. — А мои родители? — спросил Артём, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Они же рабочие люди. Инженеры. Мой батя любит бутерброды с салом.

Фен замолчал. Настя медленно подняла на него глаза, в которых плескалось чистое, дистиллированное изумление. — Ты притащил своего отца сюда? Сюда? — она обвела рукой пространство спальни стоимостью в бюджет небольшого африканского государства. — Вчера? На мою свадьбу? После банкета?

— Ну да… Мама хотела проводить… Они сняли домик в деревне, тут километров десять отсюда, у какой-то бабки Зины…

И тогда это началось.

Сначала дрогнул уголок ее губ. Потом мелко задрожали плечи. А затем Настя расхохоталась. Громко, заливисто, запрокинув голову. Звук был настолько неуместным в стерильной тишине элитного поместья, что Артём инстинктивно пригнулся, ожидая, что сейчас сработает сигнализация.

— Домик у бабки Зины! — простонала она, вытирая выступившие от смеха слезы. — Батя! Бутерброды с салом! Артём, ты невероятен. Ты просто ходячий анекдот про парня из провинции. Ты привел свою родню в мой мир, как туземец приносит вождю племени дохлую курицу в обмен на стеклянные бусы. Боже, я думала, дно было вчера, когда ты пытался орудовать устричным ножом. Оказывается, снизу постучали.

Смех оборвался так же внезапно, как начался. Лицо Насти стало серьезным, даже скорбным. — Послушай меня внимательно, муж, — она шагнула к нему вплотную. От нее пахло деньгами и холодом. — Твоя семья осталась в прошлом. Вчера ты женился на мне. Ты перешел черту. Есть мы, — она ткнула пальцем себя в грудь, — и есть биологический мусор. Твои родственники — это досадный генетический сбой, который придется терпеть ради приличий, пока мы не оформим им пожизненные абонементы в санаторий закрытого типа где-нибудь в Карелии, чтобы они не отсвечивали. Но приводить их в дом, где полы моют средствами дороже твоей месячной зарплаты… Это дно, Артём. Деревенское, вонючее, неотесанное дно.

Каждое слово вбивалось в череп гвоздем. Артём почувствовал, как уши загорелись огнем. Старая, давно забытая школьная боль — стыд за стоптанные ботинки и куртку с рынка — вернулась, многократно усиленная акустикой этой золотой клетки. — Они хорошие люди, — прошептал он. — Они честные. Они любят меня.

— Любовь — это дешевая валюта бедных, — отрезала она, беря в руки массажную щетку для волос. — Аристократия строится на целесообразности. Твоя мать плачет публично. Это моветон. Твой отец громко шутит и хлопает людей по плечу. Это нарушение личных границ. Ты произносишь слова неправильно.