Император небес

Глава 1. Небесный Трон

Солнце никогда не касалось земли в империи Сириус. Оно изливало свой жидкий золотой свет на бескрайнее, вечно клубящееся море облаков, которое простиралось от горизонта до горизонта, скрывая под собой мертвый, изъеденный временем лик планеты. Жизнь здесь, наверху, была не просто привилегией — она была чудом, ежесекундно поддерживаемым титанической волей одного человека.

Алекс стоял на краю Небесного Трона. Это был не дворец из мрамора и золота, а колоссальный монолит из живого, пульсирующего кристалла, зависший в самой высокой точке атмосферы. Под босыми ногами императора кристалл отзывался теплом, впитывая его энергию и транслируя ее дальше, сквозь километры пустоты, к остальным островам. Ветер, рожденный разницей температур между верхним и нижним слоями облачного моря, трепал его тяжелые черные одежды, расшитые серебряной нитью, но не мог сдвинуть с места даже прядь его пепельных волос.

Алекс не смотрел вниз. Ему не нужно было опускать глаза, чтобы видеть. Его сознание, расширенное десятилетиями абсолютной власти, было растворено в самой ткани этого мира. Он чувствовал Сириус как собственное тело.

Он чувствовал Остров Ремесленников, дрейфующий в трех днях пути к западу. Там, в глубоких шахтах, добывали аэрит — редкую руду, удерживающую острова в воздухе. Жилы аэрита остывали. Если они погаснут, остров, на котором жило сорок тысяч человек, рухнет в слепую бездну облаков, и удар о земную твердь будет последним, что они услышат.

Алекс выдохнул. Он не произнес заклинаний, не сложил пассов руками. Он просто позволил части своего «я» отделиться и потянуться к умирающим жилам. Он ощутил их кристаллическую решетку, их усталость. И он поделился с ними своим теплом. Не огненным жаром, который расплавил бы породу, а глубинным, первородным теплом звездного ядра. Аэрит вспыхнул ровным, успокаивающим синим светом. Остров спасен. На это ушла капля его сил. Капля из бездонного океана.

К северу, над Архипелагом Штормов, бушевала вечная гроза. Молнии сшивали небо слепящими стежками, а ветра рвали крылья грузовых грифонов. Алекс прикоснулся к атмосферному фронту. Он не остановил бурю — это было бы насилием над природой, которое истощило бы его до дна. Он стал бури дирижером. Он мягко, но непреклонно перенаправил потоки ветра, уводя самые яростные заряды в пустоту, прочь от торговых путей. Он вплел в ледяную крупу град теплый воздух из южных течений. Капля за каплей.

На востоке, над Столицей Семи Шпилей, воздух стал слишком разреженным. Люди задыхались, птицы падали замертво на лету. Император вдохнул так глубоко, что, казалось, его ребра сейчас затрещат. Он потянул вакуум на себя, уплотняя его своей волей, а затем резко толкнул от себя, вбивая в легкие столицы тяжелый, насыщенный кислородом воздух, поднятый с нижних, более плотных слоев облачного моря.

Он был сердцем этого мира. Его насосом. Его гравитацией.

Алекс Эйден, Первый Император Сириуса, Предел Небес, был не просто магом. Он был законом физики, который согласился носить человеческую оболочку. Он управлял всеми стихиями не по отдельности, а одновременно, сплетая их в единый, невероятно сложный узор выживания. Огонь согревал аэрит, вода питала висячие сады, земля давала опору фундаментам, а воздух был его кровью.

Но сегодня этот узор начал сбоить.

Где-то далеко за пределами освоенных архипелагов, там, где облака становились непроницаемо-черными и густыми, как смола, там, куда не залетали даже самые отчаянные разведчики на воздушных судах, пробуждалось Нечто.

Алекс почувствовал это не как угрозу, а как диссонанс. Как фальшивую ноту в идеально настроенном оркестре. В Хаосе, в первородной грязи, из которой когда-то был вырван Сириус, зашевелились Древние. Сущности, которые не знали ни формы, ни разума, ни милосердия. Они были чистой, неразбавленной энтропией. И они голодны. Их голод искажал потоки магии, заставляя аэрит на самых дальних форпостах тускнеть, а ветра — сходить с ума.

— Ты чувствуешь это, Верный? — не оборачиваясь, спросил Алекс.

Из тени за его спиной выступил человек. Или то, что когда-то было человеком. Верный, бессменный глава Тайной Канцелярии, был стар. Его кожа напоминала сухой пергамент, а глаза выцвели до молочной белизны, но спина оставалась идеально прямой. Он не обладал и тысячной долей силы Императора, но обладал тем, чего у Алекса не было — смертностью и свободой передвижения.

— Пограничные посты гаснут, мой Император, — голос Верного был лишен эмоций, сухой, как шелест старых бумаг. — Три острова в Зоне Сумерек уже исчезли. Просто выпали из наших карт. Эфирные разведчики, которых мы отправляли туда, возвращались… пустыми. Выжженные изнутри. Духи Хаоса не убивают их. Они выпивают саму возможность их существования.

— Они проснулись, потому что мы стали слишком яркими, — глухо ответил Алекс. — Наш свет режет им глаза. Они не хотят нас завоевать. Они хотят, чтобы мы просто перестали быть. Чтобы Сириус рухнул вниз, и облака снова сомкнулись над мертвым камнем.

— Совет Безопасности предлагает возвести Великий Барьер, — продолжил Верный. — Собрать всех аэромантов столицы, направить их энергию в кристаллы Трона и держать щит вечно.

Алекс медленно повернул голову. Его глаза, обычно бледно-серые, сейчас полыхали расплавленным серебром.

— Вечно? — переспросил он тихо. — Ты предлагаешь сжечь мою аристократию, Верный. Чтобы держать такой барьер, магам придется пить силу из аэрита быстрее, чем он будет восстанавливаться. Через год острова начнут падать. Через два мы присоединимся к тем, кто живет внизу. Барьер — это отсрочка самоубийства.

— Тогда что вы намерены делать, мой Император? — в бесцветном голосе старика впервые проскользнула нотка тревоги.

— То, что должен был сделать столетия назад, — ответил Алекс. — Я спущусь в грязь.

Он шагнул с края Небесного Трона.

Сердце любого другого человека оборвалось бы в пятки. Но у Алекса не было сердца в привычном понимании. Он падал не вниз, а сквозь собственное творение. Вокруг него свивался вихрь. Воздух уплотнился, превратившись в невидимое кресло. Вода, выпавшая из облаков в виде тумана, облепила его одежду, создав легкую, но непробиваемую кольчугу. Частицы пыли и земли, всегда присутствующие в атмосфере, спаялись в наручи и наголенники. Огонь не вспыхнул — он тлел прямо под его кожей, согревая его в стремительно холодеющих верхних слоях.

Он летел сквозь облачное море. Сверху оно казалось мягким пуховым одеялом. Изнутри это была ревущая, слепая метель из переохлажденного пара. Алекс раздвинул облака движением мысли. Перед ним открылась бездна.

Земля.

Она была чудовищной.

После Великого Раскола, когда предки Алекса подняли первые острова в небо, поверхность планеты так и не оправилась. Это был не мир, а рана. Черные, маслянистые океаны, в которых не отражалось небо. Леса из гигантских грибов, светящихся болезненным фиолетовым светом и источающих споры, разъедающие легкие. Пепельные пустоши, по которым бродили тени существ, не выдержавших давления первородной магии. И над всем этим висел тяжелый, свинцовый купол атмосферы, в котором никогда не бывало ни звезд, ни солнца — лишь тусклое, багровое свечение геотермальных разломов.

Алекс остановил падение в километре от верхушек грибных деревьев. Его ноги коснулись твердой, но податливой почвы — спрессованного пепла и костей.

Давление здесь было невыносимым. Оно давило не на тело — оно давило на саму душу, пытаясь расплющить ее, вернуть в первородный хаос. Воздух был густым, пах озоном, серой и гниением. Любой другой человек, даже самый сильный маг, сошел бы с ума от эманаций этой земли за считанные минуты.

Алекс закрыл глаза и открыл их снова. Теперь он видел мир иначе. Он видел потоки.

Здесь, внизу, магия не была чистой и послушной, как наверху. Она была густой, темной, пульсирующей венами в теле умирающего зверя. Это была кровь Древних. И она узнала его.

Из черной жижи болота поднялась фигура. Она не имела формы — сгусток мрака, в котором лишь на мгновение проступали очертания чего-то, что могло быть лицом, если бы у бездны было лицо.

«Верхний. Свет. Болезнь»,— мысль Древнего не звучала в ушах. Она вливалась прямо в мозг, неся с собой ледяное, бесконечное равнодушие. — «Ты — узел. Ты держишь то, что должно упасть. Мы развяжем».

Сгусток мрака метнулся к Алексу. Это не было физическим ударом. Это была атака на саму реальность. Древний попытался выдернуть из-под ног Императора закон тяготения.

Алекс не шелохнулся.

Он ответил не силой. Он ответил Порядком.

Он выставил вперед ладонь. Из его центра воли хлынул поток чистой, структурированной энергии. Там, где этот поток касался Хаоса, тьма обретала плотность. Она трескалась, как стекло. Древний взвыл — беззвучно, но так, что с ближайших грибов осыпались споры. Сущность Хаоса не могла существовать там, где действовала абсолютная воля Императора. Она была слишком… правильной. Слишком геометричной.

Алекс схватил Древнего за то, что заменяло ему горло. Он не сжал пальцы. Он просто приказалэтому сгустку не двигаться. И Хаос подчинился.

— Вы спали слишком долго, — голос Императора прозвучал в мертвом воздухе неестественно громко. — Вы забыли, что такое боль. Я могу научить вас. Я могу держать вас в этой грязи вечно, заставляя чувствовать, как разлагается ваша суть. Или вы уснете обратно.

«Ты не можешь править внизу, Небесный»,— прохрипел Древний, его форма начала оплывать, теряя плотность. — «Твоя сила… она тяжелая. Она тянет к земле. Здесь ты станешь одним из нас».

— Я не правлю, — Алекс чуть ослабил хватку, позволяя существу вдохнуть (если оно вообще дышало) порцию отравленного воздуха. — Я охраняю. А теперь передай остальным. Сириус — табу. Облака — граница. Если хоть один из вас коснется моих островов, я спущу весь Сириус вам на головы. Я отключу аэрит. И вы будете учиться дышать камнем.

Древний содрогнулся. Мысль о падении тысяч сияющих островов, которые принесут с собой убийственный для Хаоса свет и порядок, была для него невыносима. Это было хуже смерти. Это было отрицанием их природы.

Сгусток мрака втянулся обратно в болото, растворяясь в черной жиже.

Алекс стоял посреди мертвой земли еще час. Он не праздновал победу. Он делал то, ради чего спустился. Он вбивал в эту почву, в саму память планеты, метафизические сваи. Он ставил печати. Огромные, невидимые клейма Порядка, которые будут жечь любую сущность Хаоса, рискнувшую приблизиться к границам облачного моря. Это истощало его сильнее, чем удержание всех островов разом. Здесь, внизу, его свет не отражался — он поглощался жадной тьмой.

Когда последняя печать была поставлена, Алекс почувствовал, как по виску — впервые за двести лет — скатилась капля пота. Физического пота. Его человеческое тело, забытое за десятилетия абсолютной власти, начало напоминать о себе. Давление, токсины, голод.

Он посмотрел вверх. Там, сквозь бесконечную толщу облаков, едва заметно, как воспоминание, сиял Небесный Трон.

Алекс оттолкнулся от земли.

Подъем был пыткой. Гравитация, которую он так легко контролировал для других, теперь вцепилась в него самого. Его стихии бунтовали. Огонь внутри едва тлел, рискуя погаснуть от нехватки кислорода. Вода в кольчуге замерзала, сковывая движения. Воздух отказывался держать его вес. Ему приходилось буквально выгрызать себе путь наверх, уплотняя пространство перед собой и продавливая его сквозь слои атмосферы.

Он не был больше богом. Он был очень сильным, очень упрямым человеком, который ползет домой из ада.

Когда он пробил слой перистых облаков и увидел под собой серебряную гладь верхних архипелагов, силы оставили его. Он упал на палубу своего флагмана — личного небесного дредноута «Клинок Рассвета», который все это время бесшумно следовал за ним на почтительном расстоянии.

Палуба была сделана из полированного дерева. Настоящего дерева, выращенного в висячих садах Столицы. Под щекой Алекса она казалась самой мягкой подушкой в мире.

— Мой Император? — склонился над ним адмирал Кейн, чье лицо было бледным от ужаса. Никто и никогда не видел Императора таким. Уставшим. Смертельно бледным, с запекшейся кровью в уголках губ — он прикусил язык во время подъема.

— Мы возвращаемся, — прохрипел Алекс. — Во дворец.

— Совет… они уже требуют отчета. Острова дрожали, когда вы… когда вы ушли. Аэрит на Восточном рубеже едва не погас.

— Пусть требуют, — глаза Алекса снова наливались расплавленным серебром, возвращая себе привычный властный блеск. Он оперся на руку адмирала, поднимаясь. Его пошатывало. — Передай Верному, что печати поставлены. В ближайшие сто лет снизу никто не придет. А если придет — у нас есть чем встретить.

Дредноут развернулся, ложась на обратный курс к Столице Семи Шпилей.

Алекс остался на палубе, вцепившись пальцами в резные перила. Он смотрел на проплывающие внизу острова. На крошечные фигурки людей, снующих по своим делам. На бесконечные поля пшеницы, колышущиеся на ветру, который он сам же и создал. На хрустальные шпили храмов, где молились о его здоровье, даже не подозревая, что их бог только что вернулся из преисподней, едва не надорвавшись.

Он чувствовал каждую трещинку в этих островах. Каждую усталую жилу аэрита.

Власть была не даром. Она была проклятием, прикованным к его позвоночнику. Он мог уничтожить континент движением брови, но не мог позволить себе чихнуть, чтобы не сдуть с карты пару рыбацких деревушек.

— Вы вернулись, — голос Верного прозвучал за его спиной, когда дредноут уже швартовался к причальной мачте Небесного Трона. Старик словно материализовался из воздуха. — Я вижу по вашей ауре. Вы касались дна.

— Я заткнул им рты, — Алекс не повернулся. Он смотрел на свой город. — Они будут спать. Но они не мертвы. Они будут ждать. И они будут помнить мой свет.

— Это даст нам время, — кивнул Верный. — Время, чтобы укрепить армию. Время, чтобы обучить новых магов.

— Время, — эхом отозвался Алекс. Он отпустил перила. Его руки все еще дрожали от колоссального напряжения, но он заставил дрожь прекратиться. Император не дрожит. — Но Совету об этом знать не обязательно. Для них я просто совершил инспекцию границ.

Он шагнул к лестнице, ведущей в сердце кристаллического дворца.

— Собери мне ванну, Верный. Из талой воды с вершин. И прикажи на кухне зажарить целого быка. Кажется, я впервые за двести лет хочу есть.

Старик поклонился и растворился в тени колонн.

Алекс остался один на широкой парадной лестнице. Он поднял руку и сжал кулак.

Внизу, в Столице, тысячи людей остановились на мгновение, посмотрев на небо. Им показалось, что солнце на секунду вспыхнуло ярче, а воздух стал чище и свежее. Они не знали, что их Император только что силой своей воли удержал небо над их головами, спустившись в саму Бездну.

Алекс разжал кулак. Сириус был в безопасности. Пока что. Он вошел во дворец, и тяжелые хрустальные двери бесшумно сомкнулись за его спиной, отрезая его от мира, который он носил на своих плечах. Внутри, в тишине тронного зала, он позволил себе на долю секунды закрыть глаза.

Он был дома. На вершине мира. В золотой клетке, ключи от которой он выбросил сам.

Глава 2. Искра Прогресса

Если Сириус был симфонией, написанной одним божественным композитором, то Неверленд был какофонией.

В то время как наверху Алекс Эйден в одиночестве удерживал небо, внизу, под вечным серым саваном облаков, жизнь кипела, бурлила и смердела. Империя Неверленд не знала благословенного света солнца. Их небом был бесконечный, плотный потолок из грязной ваты, сквозь который лишь изредка пробивались болезненные, тусклые сумерки. Здесь не было висячих садов и хрустальных шпилей. Здесь был камень, железо, угольная копоть и несгибаемая человеческая воля.

Столица Неверленда, Урбис-Магна, не парила в облаках. Она вгрызалась в землю. Это был колоссальный многоуровневый муравейник, высеченный в гигантской кальдере потухшего вулкана. Чем ниже спускались ярусы города, тем тяжелее становился воздух, тем жарче дышали трубы фабрик и тем громче стучали молоты. На самом дне, в Бездне, где солнечный свет не появлялся тысячелетиями, жили те, кому не повезло родиться без магического дара или денег. Они добывали руду при свете люминесцентных грибов и химического огня, умирая от черной пыли в легких к тридцати годам.

На средних ярусах, в районе Медианум, воздух был чище, а улицы освещались газовыми рожками. Здесь пахло не только углем, но и озоном, жженым волосом и дешевым табаком. Именно здесь, в квартале Механистов, в тесной мастерской, пропахшей смазкой и озоном, рождалась вещь, способная навсегда изменить баланс сил в мире.

— Еще раз, Магнус, — голос профессора Элиары Вэнс звенел от напряжения, но оставался твердым. — Ты подаешь фазовый резонанс на левый контур. А ты, Ксандер, синхронизируешь выброс из конденсаторов ровно на счет «три». Если промедлите на полсекунды, ядро уйдет в стазис, и мы потеряем еще один кристалл аэрита.

Элиара была женщиной сорока с небольшим лет. Седина уже тронула ее виски, а вокруг глаз залегли глубокие тени хронического недосыпа. В Империи Неверленд магия была уделом аристократии, передавалась по крови и строго контролировалась Корпусом Цензоров. Но Элиара не была боевым магом. Она была теоретиком, инженером, еретиком от науки. Она верила, что магия — это не дар богов, а просто физика, которую человечество пока не научилось читать.

Перед ней на стапеле возвышалась «Искра».

Это не был изящный небесный фрегат Сириуса, сплетенный из магии и света. «Искра» выглядела как угловатый, хищный металлический скелет. Обшивка из листовой стали, заклепки размером с кулак, массивные поршни и переплетение медных трубок, по которым вместо пара текла густая, пульсирующая субстанция — концентрированная магия, которую Элиара назвала «живым эфиром».

В центре корабля, в специальной бронированной шахте, пульсировало сердце машины. Это был не чистый аэрит, который использовали небожители для пассивного парения. Элиара и ее ученики — Магнус, огромный, похожий на медведя огневик, и Ксандер, тощий, дерганый аэромант — потратили полгода, чтобы создать этот артефакт. Они взяли десяток мелких, бракованных кристаллов аэрита, которые не могли поднять в воздух даже крысу, и с помощью сложнейших рунических цепей заставили их работать в унисон.

— Готовы? — Элиара проверила последний зажим. — Отсчет. Три… Два… Один…

Магнус взревел, его руки окутались красным пламенем. Он не швырял огонь — он вливал его в медные трубки, заставляя их раскаляться докрасна.

Ксандер выбросил ладони вперед. Его глаза закатились, белки сверкнули голубым. Он не создавал ветер — он уплотнял воздух вокруг корабля, создавая зону отрицательного давления.

Элиара ударила по главному рубильнику.

«Искра» не загудела. Она взвыла. Звук был низким, утробным, вибрирующим — звук рвущейся реальности. Из трубок повалил густой фиолетовый пар. Медные обмотки на корпусе засветились, покрывая корабль сеткой электрических разрядов.

А затем стапель под «Искрой» опустел.

Корабль не взлетел плавно. Он дернулся вверх, врезался в низкий каменный потолок мастерской, сминая толстую стальную балку, и тяжело, но неуклюже завис в полуметре от пола. Он дрожал, как загнанный зверь, выплевывая сгустки нестабильного эфира.

Магнус упал на колени, тяжело дыша. Ксандер осел на пол без сознания, из его носа текла тонкая струйка крови.

Элиара не смотрела на них. Она смотрела на стрелку манометра. Давление в ядре падало, но корабль держался в воздухе. Он не парил на милости богов. Он летелна грубой, рукотворной силе.

— Мы сделали это, — прошептала она, и по ее грязной щеке скатилась слеза, теряясь в копоти. — Мы украли у них небо.

Император Неверленда, Максимус Третий, не плакал от умиления при виде прогресса. Он смотрел на парящую в тронном зале «Искру» — теперь уже покрытую вмятинами и следами копоти после десятка испытательных полетов — с хищным прищуром.

Тронный зал Урбис-Магны был полной противоположностью Небесному Трону. Никакого хрусталя. Полированный обсидиан, чугунные колонны, стягивающие потолок, и огромный камин, в котором сжигали отборный антрацит. Воздух здесь был тяжелым, пахнущим властью, гарью и старым вином.

— Она шумит, как тысяча демонов в жестяном ведре, — Максимус обошел корабль, постукивая скипетром по стальному борту. Звук получился глухим и приятным его уху. — И выглядит как гробница гнома. Но она летит. Без молитв. Без благословения Небесного Трона.

— Мой император, — Элиара стояла перед ним, стараясь не опускать глаз, хотя колени предательски дрожали. Максимус был жестоким, умным и абсолютно лишенным жалости человеком. — Стабильность ядра пока оставляет желать лучшего. Корабль может находиться в воздухе не более часа, после чего кристаллы требуют суточной перезарядки. Мы не можем поднять армию.

— Мне не нужна армия, профессор Вэнс, — Максимус остановился и посмотрел на нее сверху вниз. Он был невысок, но его взгляд обладал физической тяжестью. — Мне нужен один корабль. Идеальный корабль.

Он подошел к столу, на котором лежали карты. Карты поверхности, которые рисовали слепые картографы, спускаемые в корзинах на веревках. Карты, полные белых пятен и чудовищ.

— Посмотрите сюда, Элиара, — Император ткнул пальцем в мерцающую точку на востоке. — Пепельные пустоши. За ними — Океан Мертвой Воды. А за ним, если верить древним мифам, которые ваши коллеги-цензоры так любят жечь, находится край мира, где облака становятся тоньше.

— Вы говорите о Сириусе, — голос Элиары дрогнул. Это было государственной ересью. Небожители считались непостижимыми, далекими богами, которые иногда сбрасывали вниз лишнее зерно или аэрит в обмен на рабов и руду. — Мой император, их острова держатся на чистой магии. Наши пушки не пробьют их щиты. Их маги испепелят «Искру» взглядом.

— Их маги, — Максимус усмехнулся, наливая себе вина. — Профессор, вы мыслите категориями прошлого. Вы думаете, что война — это когда один маг бросает в другого огненный шар. Вы только что доказали, что магия — это топливо. А где топливо, там и пушки.

Он залпом осушил бокал.

— Вы слышали о «Громе»? Это проект Артиллерийского Корпуса. Ствол длиной в тридцать метров, калибр — два ярда. Мы строили его пять лет, чтобы пробивать стены горных крепостей орков. Он весит пятьсот тонн. Мы не могли доставить его на восточный фронт, потому что у нас нет столько тягловых ящеров.

Максимус повернулся к Элиаре. В его глазах плясали отблески каминного огня.

— Сможете ли вы, профессор, адаптировать ваше эфирное ядро под вес в пятьсот тонн? И поднять его в воздух?

Элиара побледнела. Масштаб задачи был чудовищным. Одно дело — поднять изящный прототип. Другое — поднять гору.

— Это потребует… колоссального расхода кристаллов, — выдавила она. — Нам придется выкачать весь аэрит из шахт Южного хребта.

— Выкачивайте, — отрезал Император. — Я объявляю «Проект Гром» приоритетом Короны. Вы получите любые ресурсы. Любых людей. Если нужно будет спустить в шахты половину Бездны — спускайте.

— Но зачем, мой император? — рискнула спросить Элиара. — Зачем провоцировать их? Сириус веками не вмешивался в наши дела. Они даже не знают, что мы существуем как цивилизация. Для них мы — просто часть пейзажа внизу.

— В том-то и дело, профессор, — Максимус подошел к окну, за которым расстилался ярусами Урбис-Магна, похожий на вскрытую гнойную рану. — Они смотрят на нас сверху вниз. Они видят наши трубы и думают, что мы — черви в навозе. Они сбрасывают нам свои отходы. Свои бракованные кристаллы, которые вы так гениально научились использовать. Они держат монополию на небо.

Император резко обернулся. Его лицо исказилось от застарелой, ядовитой зависти.

— Вы представляете, что там, наверху? Настоящее солнце. Ветер, который не пахнет смертью. Пространство. Бесконечное, чистое пространство, где не нужно рубить камень, чтобы построить новый дом. Они владеют всем этим, просто потому что родились с даром, который им не пришлось красть у природы. Они — паразиты, живущие на потолке нашего мира. И я устал задирать голову.

Он ударил скипетром по столу.

— Мы построим флот. Мы поднимем в небо «Громы». Мы пробьем их хрустальные своды. И когда их острова начнут падать вниз, горящие и кричащие, они узнают имя Неверленда. Я, Максимус Третий, буду не Императором подземной клоаки. Я буду Императором Единого Мира.

Элиара стояла, парализованная ужасом и восторгом. Она хотела летать. Она хотела доказать, что человеческий гений сильнее божественной прихоти. Но она не хотела войны на уничтожение. Она посмотрела на чертежи «Искры», на расчеты давления, на формулы резонанса.