Измена

Глава 1. Жемчужина на балу

Стук колес по брусчатке казался Наталье погребальным звоном. Ровный, неумолимый ритм отсчитывал не мили до дворца герцога Орлеанского, а последние мгновения ее прежней жизни. Черная карета с фамильным гербом Воронцовых — ворон, держащий в клюве жемчужину, — медленно вползала под сияющую арку кованых ворот. За два года траура этот звук стал единственным аккомпанементом ее дней, но сегодня он звучал иначе. Сегодня за ним угадывалась музыка скрипок и приглушенный гул сотен голосов.

Дверцу открыл ливрейный лакей, чья неподвижность напоминала скорее восковую фигуру, чем живого человека. Наталья оперлась о его затянутую в белую перчатку руку, чувствуя сквозь тонкую лайку жесткость кожи. Она ступила на красную ковровую дорожку, и первый же порыв ветра из открытых дверей бального зала ударил ей в лицо смесью ароматов: расплавленного воска, дорогих духов, пудры, цветочных гирлянд и горячего металла канделябров.

Воздух свободы оказался густым и тяжелым.

Ее сопровождал отец, граф Алексей Петрович Воронцов. Его походка была твердой, спина прямой, как всегда, но Наталья, знавшая его двадцать лет, видела трещину в этой броне. Он опирался на трость чуть сильнее обычного, а пальцы, сжимавшие янтарный набалдашник, побелели от напряжения. Для него этот выход в свет был не возвращением дочери, а демонстрацией того, что род Воронцовых выстоял после удара, нанесенного смертью жены. Графиня Елена умерла тихо, сгорев от скоротечной чахотки за одну осень, оставив после себя пустоту, которую никто из них так и не научился заполнять.

— Держи спину, Натали, — едва слышно бросил отец, передавая их тяжелые меховые манто гардеробщику. — Взгляд выше. Ты не просишь у них позволения жить.

Наталья кивнула, хотя слова отца показались ей жестокими. Она никого ни о чем не просила. Последние два года она вообще почти не существовала для этого мира. Ее мир сузился до размеров спальни с вечно зашторенными окнами, до шелеста страниц молитвенника и ощущения холодной эмали медальона с портретом матери на груди. Она носила только черное и серое платья простого кроя, избегала зеркал и привыкла говорить шепотом. А теперь герцог Орлеанский, желая блеснуть перед двором широтой своих связей, включил графа Воронцова в списки приглашенных, и Алексею Петровичу взбрело в голову привезти дочь. «Пора, Наташа, — сказал он неделю назад, глядя куда-то поверх ее головы. — Пыль оседает дольше, если сидеть в закрытой комнате. Свет лечит».

Свет здесь слепил. Сотни свечей в гигантских хрустальных люстрах заливали золотой зал потоками жидкого огня. Стены цвета слоновой кости были увиты живыми розами и плющом, зеркала в золоченых рамах множили это великолепие до бесконечности, создавая иллюзию, что гостей здесь не пятьсот, а несколько тысяч. Дамы в облаках из тафты, атласа и газа переливались всеми цветами радуги — изумрудным, сапфировым, рубиновым. Их обнаженные плечи и руки блестели от масел и бриллиантов. Мужчины в строгих темных фраках двигались среди них, как тени, лишь иногда вспыхивая серебром орденов или эфесов шпаг.

На фоне этого павлиньего царства Наталья почувствовала себя призраком, ошибкой декорации. На ней было платье из плотного лионского бархата глубокого синего цвета. Ни кружев, ни лент, ни турнюра, который вошел в моду в этом сезоне. Простой лиф, длинные рукава, закрывающие запястья, и единственная нитка мелкого речного жемчуга на шее — подарок покойной матери. Платье стоило целое состояние благодаря ткани, но покрой кричал о строгости, о монастыре, о недавнем горе.

Она поймала свое отражение в одном из зеркал. Бледное, овальное лицо без румянца казалось еще бледнее на фоне синевы бархата. Огромные, широко расставленные глаза цвета мокрого асфальта занимали пол-лица. Темные волосы, обычно уложенные гувернанткой в сложные прически, сейчас были просто зачесаны назад и скручены в тяжелый узел на затылке, открывая длинную, изящную шею. В ней не было той кукольной, сладкой красоты, которой щеголяли придворные дамы. В ней была неправильность, резкость линий, какая-то северная, тревожащая чистота. И эта чистота посреди разряженной толпы выглядела вызовом.

Отец представил ее нескольким знакомым. Старый князь Мещерский, чьи веки тяжело нависали над глазами, долго целовал ей руку сухими губами, рассыпаясь в банальных соболезнованиях. Жена австрийского посланника скользнула по ее платью взглядом, полным плохо скрытого пренебрежения. Наталья отвечала им заученными фразами, улыбалась уголками губ, как учила мать, и чувствовала, как внутри нарастает глухая, иррациональная паника. Ей хотелось сорвать эти тесные перчатки, выбежать на морозный воздух, туда, где пахнет снегом, а не приторными духами маркизы де Помпадур.

Спасение пришло оттуда, откуда она его совсем не ждала — со стороны буфетной стойки. Отец извинился, заметив в толпе министра двора, и оставил ее буквально на три минуты, наказав стоять у колонны и не смотреть в пол.

Наталья прислонилась спиной к прохладному мрамору. Колонна скрывала ее от основного потока людей, давая короткую передышку. Она прикрыла глаза, пытаясь выровнять дыхание, которое вдруг стало частым и поверхностным. Сердце колотилось где-то в горле.

— Вы выглядите так, словно ищете способ незаметно раствориться в стене, — произнес низкий, глубокий голос прямо у ее уха. — Но даже самая лучшая штукатурка Парижа не примет вас. Слишком много света.

Голос обволакивал. В нем не было развязности, свойственной молодым повесам, но была спокойная уверенность человека, который знает цену каждому своему слову.

Наталья вздрогнула и открыла глаза.

Он стоял так близко, что она ощутила тепло, исходящее от его тела. Высокий, пожалуй, на целую голову выше нее, даже без учета головного убора, которого не было. Военная выправка читалась в том, как свободно, но твердо он стоял, как легко удерживал бокал с шампанским, не пролив ни капли, несмотря на давку вокруг. На нем был мундир королевской гвардии — темно-зеленый, почти черный суконный доломан, расшитый золотом по швам и обшлагам, ментик, небрежно переброшенный через плечо, и узкие лосины, туго обтягивающие мускулистые ноги. Золотые галуны тускло мерцали в свете свечей.

Но форма была лишь рамой. Картиной было его лицо. Резкое, скульптурное, будто высеченное из камня нетерпеливым, но гениальным мастером. Прямой нос, четко очерченные скулы, волевой подбородок с едва заметной ямочкой. Глаза оказались неожиданно светлыми, чайного цвета, с золотистыми искрами, которые меняли оттенок, когда он поворачивал голову. А губы… они изгибались не в дежурной светской полуулыбке, а в живой, понимающей усмешке, затрагивающей лишь правый уголок рта.

— Я действительно предпочитаю стены обществу, сударь, — ответила Наталья, удивившись тому, насколько ровно прозвучал ее собственный голос. — Они более честны. Не лгут комплиментами.

Гвардеец тихо рассмеялся. Смех был таким же глубоким, как и голос, и совершенно беззлобным. Он сделал глоток шампанского, не отрывая от нее взгляда. Этот взгляд не раздевал и не оценивал стоимость ее туалета. Он смотрел на нее, впитывая черты лица, линию плеч, то, как нервно она сцепила пальцы в перчатках.

— Честность нынче редкий товар, мадемуазель. Особенно там, где цена входа измеряется количеством каратов в диадеме вашей соседки. Позвольте представиться. Андрей. Просто Андрей.

Это нарушение этикета должно было шокировать. Называть имя без титула, без фамилии, без указания полка незнакомой девушке на великосветском приеме — дерзость на грани оскорбления. Но сказано это было так естественно, что вместо возмущения Наталья почувствовала странное облегчение. Словно кто-то наконец разрешил ей дышать полной грудью.

— Наталья, — коротко ответила она, намеренно опустив фамилию. Если ему можно быть «просто Андреем», то она будет «просто Натальей». — Воронцова.

— Воронцова, — повторил он, пробуя имя на вкус, словно дорогое вино. — Имя вам подходит. Снежное. Северное. Оно звучит как звон льдинок в стакане. Совсем не похоже на здешнюю патоку.

Он снова оглядел ее простое синее платье, задержавшись взглядом на единственной нити жемчуга.

— Герцог выставляет свои севрские вазы и полотна итальянцев, чтобы доказать богатство. А вы пришли с одной жемчужной нитью и украли весь вечер. Знаете, почему?

— Потому что я выгляжу нелепо? — предположила Наталья, готовая спрятаться за привычной самоиронией.

— Потому что настоящая драгоценность не нуждается в тяжелой оправе, — серьезно ответил Андрей. — Все эти женщины похожи на ювелирные лавки. От них рябит в глазах. А вы… вы сами по себе ценность. Как вода. Или небо. То, что нельзя купить.

Наталья почувствовала, как краска вопреки ее воле начинает заливать скулы. Теплая волна поднялась от шеи к лицу. Никто и никогда не говорил с ней так. Мать учила ее скромности, отец требовал достоинства, общество ждало покорности. А этот незнакомец в гвардейском мундире говорил вещи, граничащие с ересью, и смотрел на нее так, будто она действительно была чудом, случайно залетевшим в душный зал.

— Вы очень рискуете, господин гвардеец, — прошептала она, бросив быстрый взгляд в сторону. — Мой отец стоит вон там, рядом с министром. У него тяжелая рука и вспыльчивый нрав. За меньшее вызывали на дуэль.

Андрей проследил за ее взглядом, заметил высокую фигуру отца, обменявшегося рукопожатием с каким-то седовласым господином, и равнодушно пожал плечами. — Ваш батюшка занят укреплением государственных финансов. Ему некогда следить за тем, как спасают утопающих. А мы с вами тонем, Наталья. Разве нет? Посмотрите на них.

Он едва заметно кивнул в центр зала. Там разворачивалось главное событие вечера — начало котильона. Распорядитель бала, одетый в пестрый жилет, громко выкрикивал фигуры танца. Дамы торопливо расправляли юбки, кавалеры щелкали каблуками. Это был сложный, красивый механизм социального взаимодействия. Каждый шаг, каждый поворот, каждая перемена партнеров были регламентированы строже военного устава. Люди превращались в детали огромной музыкальной шкатулки.

— Смотрите, как они счастливы, — продолжил Андрей, и в его чайных глазах мелькнула тень насмешливой грусти. — Они тратят месяцы на обучение этим па. Тратят состояния на портных. И все ради того, чтобы десять минут механически перемещаться по кругу под музыку, которая всем давно надоела. Боятся сбиться с ритма, боятся наступить на подол сопернице, боятся сказать слово громче положенного. Им кажется, что это и есть жизнь. А на самом деле это самый изысканный вид каторги.

— Вы говорите опасные вещи, — заметила Наталья, но сама невольно улыбнулась. Опасность в его словах была пьянящей, как свежий ветер в накуренной комнате.

— Жизнь вообще опасная штука, — он допил шампанское одним долгим глотком и поставил пустой бокал на край ближайшего столика. — Особенно для тех, кто носит зеленый мундир. Мы первыми идем под картечь. Привычка бояться атрофируется за ненадобностью. Так зачем мне начинать бояться сейчас, стоя рядом с самой интересной женщиной в Париже? Котильон скоро начнется. Вас ангажировали?

Вопрос застал Наталью врасплох. Она настолько погрузилась в атмосферу чуждости, что даже не подумала о танцах. — Нет. Да и некому. Меня только полчаса назад впервые выпустили из кареты.

— Тогда позвольте исправить эту историческую несправедливость, — он отставил бокал окончательно и протянул ей открытую ладонь. Кожа на ладони была загрубевшей, мозоли от поводьев и рукояти сабли ощущались даже через ткань перчатки. — Первая фигура моя. Раз уж оркестр решил терзать наши уши Мендельсоном, сделаем это с пользой.

Наталья колебалась лишь секунду. Весь жизненный опыт, вложенный в нее отцом и покойной матерью, кричал о недопустимости такого поступка. Танцевать первый танец с мужчиной, имени которого ты не знаешь полностью, который ведет себя возмутительно смело… Это скандал. Это конец репутации, которая и так висит на волоске после двухлетнего затворничества.

Но потом она посмотрела в его глаза. В них не было похоти расчетливого соблазнителя или снисходительности скучающего аристократа. Там плясали те самые золотые искры — азарт, любопытство и какое-то отчаянное, мальчишеское веселье. Он предлагал ей не разврат, а побег. Побег из клетки собственного траура, из-под тяжелого взгляда отца, из мира синих бархатных платьев, которые должны соответствовать статусу, но не соответствуют душе.

Она вложила свою руку в его. — Только один танец, — предупредила она. — И постарайтесь не наступить мне на ногу. Бархат не прощает ошибок.

— Бархат простит всё, если вести его правильно, — усмехнулся Андрей, мягко, но властно притягивая ее к себе. Его вторая рука уверенно легла на ее талию, затянутую в плотную ткань.

Расстояние между ними сократилось до неприличия. Наталья почувствовала запах его кожи — смесь пороха, выделанной кожи ремней, легкого табака и чего-то неуловимо мужского, дикого, похожего на запах озона перед грозой. Он был горячим. Очень горячим. Рядом с ним ледяной панцирь, в котором Наталья жила последние два года, начал стремительно плавиться.

Раздались первые мощные аккорды оркестра. Контрабасы взяли низкую, вибрирующую ноту, вступили скрипки.

Андрей повел ее в круг. И это оказалось совсем не тем, к чему ее готовили учителя танцев. Он не считал шаги. Он слушал музыку костями. Его движения были текучими, хищными, абсолютно естественными. Там, где другие кавалеры дергали партнерш, заставляя их выполнять резкие повороты, Андрей вел Наталью плавно, используя инерцию ее тела. Он не командовал ею, он приглашал ее тело продолжить его собственное движение.

Они закружились. Сначала медленно, вдоль края залы, мимо колонн и пальм в кадках. Наталья чувствовала, как уходит земля из-под ног, но не испытывала страха. Рука Андрея на ее талии была каменной стеной. Пока она в его руках, она могла упасть только вместе с ним.

— Закройте глаза, — приказал он шепотом, приблизив губы к самому ее уху. Его дыхание обожгло кожу. — Доверьтесь музыке. Забудьте, где мы.

Наталья зажмурилась. Мир исчез. Остался только стук его сердца, отдающийся в ее ребрах, жар его руки на спине и полет. Она перестала чувствовать тяжесть своего платья, боль в стопах от новых туфель, сосущее чувство тревоги в животе. Она стала музыкой. Легкой, стремительной, свободной. Впервые за два года она дышала не наполовину, захлебываясь страхом, а полной грудью, позволяя кислороду обжигать легкие.

Когда она рискнула приоткрыть один глаз, зал превратился в смазанное пятно золота и красок. Зеркала отражали сотни пар, но ей казалось, что существуют только они двое, движущиеся сквозь замершее время.

Танец закончился слишком быстро. Музыка оборвалась на высокой, звенящей ноте.

Андрей резко, но аккуратно остановил ее. По инерции Наталья качнулась вперед и уткнулась лбом в его плечо. Несколько мгновений они стояли так, замерев, пока публика вокруг взрывалась аплодисментами оркестру. Ее сердце билось пойманной птицей. Его грудь ходила ходуном под зеленым сукном.

— Вот видите, — выдохнул он, не спеша отстраняться. — А вы боялись бархата.

Наталья подняла голову. Лицо горело. Губы дрожали то ли от сдерживаемого смеха, то ли от потрясения. Она попыталась сделать шаг назад, восстановить дистанцию, вернуть себе маску благовоспитанной девицы, но ноги отказывались повиноваться.

— Это было… неразумно, — прошептала она, переводя дыхание.

— Самые разумные люди в истории умерли от скуки в собственных постелях, — парировал Андрей. Теперь его взгляд изменился. Золотые искры никуда не делись, но к ним добавилась глубина. Та самая тьма, которая пугает и притягивает одновременно. Искра, о которой пишут в дешевых романах, вспыхнула между ними осязаемым разрядом электричества. — Нам нужно уходить отсюда. Немедленно.

— Уходить? — переспросила она, холодея. — Куда? Мой отец… — Ваш отец найдет вас утром, — жестко отрезал Андрей, но тут же смягчился, увидев испуг в ее глазах. — Не смотрите на меня так, дитя. Я не собираюсь похищать вас ради бесчестья. Бесчестье творится прямо здесь, в этих стенах, под звуки скрипок. Я хочу показать вам крышу. Дворец герцогов Орлеанских славится своими террасами. Оттуда видно Сену. Звезды. Настоящую ночь, а не свечи. Оставаться внизу больше невыносимо. Воздуха нет.

Он был прав. Несмотря на высокие окна, зал казался душным аквариумом. Запахи духов смешались в тошнотворный сладкий туман.

— Сюда идут, — тихо сказал Андрей, слегка поворачивая корпус.

К ним решительно направлялся распорядитель бала, багровый от негодования. Следом, расталкивая толпу, уже пробивался граф Воронцов. Лицо Алексея Петровича цветом напоминало старую медь, а глаза метали молнии. Еще минута, и грянет буря, которая навсегда вышвырнет Андрея из гвардии, а саму Наталью похоронит заживо в загородном имении.

Андрей понял это быстрее всех. Он не стал дожидаться скандала.

— Бегите за мной, — одними губами приказал он.

Прежде чем Наталья успела ответить или воспротивиться, он перехватил ее руку, развернулся на каблуках и увлек ее прочь от центра залы. Они не пошли к парадным дверям, где бдительная стража и десятки глаз. Андрей толкнул неприметную дверь в боковой стене, предназначенную для официантов.

За дверью оказалась винтовая лестница — крутая, узкая, освещенная лишь тусклым светом газового рожка. Каменные ступени были ледяными даже сквозь тонкие подошвы туфель. Где-то внизу капала вода.

— Поднимайте юбки, — скомандовал Андрей, начиная прыжками подниматься вверх. Лестница вела на верхние этажи резиденции. — Иначе переломаете ноги. Три ступеньки, две площадки. Не отставайте.

Наталья послушно подобрала подол синего бархата, обнажив щиколотки в белых чулках, и бросилась следом. Адреналин, густой и горячий, хлынул в кровь, вымывая остатки светской благопристойности. Она бежала по тайной лестнице герцогского дворца вслед за гвардейцем, нарушая все мыслимые законы приличия, логики и дочернего долга.

Где-то далеко позади, на вершине лестницы, послышался гневный окрик отца: — Наталья!

Она обернулась на бегу. Алексей Петрович стоял на первой площадке, придерживаясь рукой за стену. Он увидел ее — растрепанную, с безумным блеском в глазах, вцепившуюся в руку офицера. Увидел и замер. В его взгляде промелькнул ужас пополам с бессильной яростью. Он понял, что потерял контроль. Не над ситуацией — над дочерью. Девочка, которую он пытался уберечь от мира стенами черного крепа, только что сделала свой собственный выбор. И этот выбор был одета не в траур.

— Быстрее! — поторопил Андрей сверху.

Наталья отвернулась от отца. Слезы, которых она не знала годами, внезапно обожгли глаза, но это были не слезы горя. Это были слезы освобождения. Она сделала последний рывок, выскочила вслед за Андреем на широкую дубовую галерею, увешанную пыльными портретами предков герцога, и услышала, как тяжелая дверь внизу с грохотом захлопывается. Путь назад был отрезан.

Андрей привалился спиной к стене галереи, тяжело дыша. Щеки его раскраснелись, золотые эполеты съехали набок. Он посмотрел на Наталью — на ее разрушенную прическу, выбившийся локон, прилипший ко влажной щеке, на высоко вздымавшуюся грудь — и широкая, победная улыбка осветила его суровое лицо.

— Добро пожаловать в настоящую жизнь, жемчужина, — сказал он, беря ее ледяные пальцы в свои горячие ладони. — Держитесь крепче. Дальше будет только интереснее.

Он потянул ее за собой дальше по галерее, к высокому стрельчатому окну, ведущему на балкон. В разбитое стекло зимней ночи, за пределы золоченой клетки, навстречу неизвестности, ветру и звездам, которые обещали либо гибель, либо подлинное бессмертие.

Глава 2. Офицер и роза

Ночь пахла мокрым камнем, дымом из печных труб и свободой.

Они остановились только на самом верху винтовой лестницы, перед массивной дубовой дверью, обитой железными полосами. Андрей — теперь Наталья знала его имя, хотя оно казалось слишком простым для человека, спустившегося к ней словно со страниц рыцарского романа, — прижал палец к губам. Снизу, из недр герцогского дворца, не доносилось ни звука. Погоня либо сбилась со следа, либо граф Воронцов решил не устраивать публичный скандал, выволакивая дочь за руку через кухню.

Андрей толкнул дверь. Она поддалась с тяжелым вздохом, впуская их на плоскую крышу.

Здесь гулял ледяной ноябрьский ветер. Он тут же вцепился в выбившиеся из прически локоны Натальи, швырнул в лицо горсть колючих снежинок, попытался задрать тяжелый бархат юбки. Но холод обжег ее легкие как глоток чистого спирта — отрезвляюще и живительно. После духоты бального зала, где воздух был пропитан испарениями сотен тел и фальшивых улыбок, этот мороз казался поцелуем истины.

Париж лежал у их ног. Город не спал. Он дышал, переливался рыжим светом газовых фонарей, шипел паром из сточных люков. Где-то далеко внизу ползли крошечные экипажи, похожие на черных жуков, а над Сеной висела легкая дымка тумана, подсвеченная луной. Луны самой не было видно — ее скрыли низкие облака, но ее призрачный свет обесцвечивал крыши, превращая город в гравюру.

— Тише, — прошептал Андрей, увлекая ее от края парапета ближе к каминной трубе, где образовалась небольшая воздушная яма и ветра почти не было. — Герцог очень дорожит своими черепицами. Если мы поскользнемся, наше падение будет выглядеть крайне неромантично в утренних газетах.

Его голос звучал иначе, чем в зале. Там он играл роль дерзкого повесы, здесь же стал низким, вибрирующим, лишенным всякой театральности. Он снял перчатку и коснулся щеки Натальи. Пальцы были горячими, почти обжигающими после уличного холода. — Вы дрожите, — констатировал он. — И это не от страха.

Наталья действительно тонула. Земля ушла из-под ног еще там, на танцполе, когда он закрыл ей глаза ладонью. Сейчас она находилась в состоянии блаженного головокружения. Два года траура научили ее существовать без красок, приглушив звуки мира до шепота. А этот человек одним движением руки вернул ей стереоскопическое зрение. Кровь шумела в ушах так громко, что она едва слышала свист ветра.

— Я никогда… — начала она, но осеклась. Признаваться в том, что она никогда не была ночью на крыше незнакомого мужчины, казалось излишним. Это читалось в каждом ее движении, в том, как испуганно-доверчиво она смотрит на него снизу вверх.

— Знаю, — мягко перебил Андрей. — По вам видно всё. Как по чистому стеклу. Именно поэтому они все смотрели сквозь вас сегодня вечером. Они искали изъян, трещину, дешевую позолоту. А нашли алмаз. Который режет взгляд.

Он полез во внутренний карман своего доломана. Движения его были нарочито медленными, чтобы не вспугнуть ее. На свет появился небольшой предмет, завернутый в белый шелковый платок.

Ветер снова налетел порывом, пытаясь вырвать ткань из рук офицера. Андрей развернул платок.

На черном сукне подкладки лежала роза. Огромная, темно-алая, почти цвета венозной крови. Ее бархатистые лепестки были покрыты мельчайшими искрами инея. Казалось, цветок живой — настолько совершенным был изгиб стебля, острыми — шипы, темным — сердцевина. В мертвенном свете зимнего неба роза выглядела вызывающе, невозможно живой. Настоящий биологический пульс посреди камня и льда.

— Для вас, — сказал Андрей просто, протягивая цветок.

Наталья замерла. Руки в тонких перчатках сами потянулись навстречу, но остановились на полпути. — Откуда?.. Зимой? В Париже нет таких цветов. Их привозят из оранжерей Прованса, запертыми в стеклянных ящиках, пересыпанными опилками. Эта… она выглядит так, будто выросла прямо из этой черепицы.

— У хорошего гвардейца должны быть свои маленькие тайны, — усмехнулся он уголком рта. — Скажем так, один старый садовник герцога Орлеанского оказался мне должен услугу. Пришлось разбудить его среди ночи. Зато теперь моя совесть чиста: я пришел на бал с пустыми руками, а ухожу с сокровищем.

Он вложил стебель розы прямо в пальцы Натальи. Холод металла перстня на его руке соприкоснулся с ее кожей.

Цветок источал густой, пьянящий аромат. Не тот химический, приторный запах французских парфюмов, которым залиты будуары знатных дам, а дикий, первобытный аромат земли, солнца и плоти. Наталья прижала розу к лицу, закрывая глаза. Шип больно царапнул нос, но она этого даже не заметила. Колени ослабели окончательно.