Капризная жена

Глава 2. Ревность к Снежной Деве

Утро после бессонной ночи не принесло облегчения. Оно вообще редко приносило его в этом доме, где даже солнечные лучи, пробиваясь сквозь ледяные узоры на окнах, казались холодными и какими-то неживыми. Они не согревали, а лишь подчеркивали мертвенную белизну стен, придавая всему вокруг сходство с гигантским мавзолеем, воздвигнутым в честь какого-то неизвестного божества зимы. Алиса проснулась с тяжелой головой, словно налитой свинцом, и с еще более тяжелым сердцем.

Всю ночь она ворочалась, то проваливаясь в обрывки тревожных, липких снов, то резко просыпаясь от малейшего шороха, доносившегося из глубин дома. Этот дом никогда не был по-настоящему тихим: лед, из которого он был построен, жил своей собственной, скрытой жизнью. Он потрескивал, постанывал, вздыхал, переливался в лунном свете, словно дышал. Иногда Алисе казалось, что она слышит, как в стенах бегут тонкие ручейки талой воды, но, прикоснувшись к ним, она снова ощущала лишь сухой, обжигающий холод.

Решение, принятое на рассвете — пойти к Адаму, попросить прощения, поставить перед ним чашку горячего чая, заглянуть в его глаза и попытаться найти там хотя бы тень прежнего тепла — теперь, при свете дня, казалось ей наивным и почти невыполнимым. Гордость, этот старый, испытанный страж, снова подняла голову, нашептывая, что это он должен прийти первым, что это он виноват, что не она должна унижаться перед человеком, который не может подарить ей даже простого человеческого тепла. Гордость вообще была её единственной защитой в этом браке, который с каждым месяцем всё больше напоминал не союз двух любящих сердец, а какое-то чудовищное противостояние, в котором не было ни победителей, ни побежденных — только двое измученных, замерзших людей, утративших способность слышать друг друга.

Она долго лежала, глядя в потолок, на котором причудливые тени от ледяных кристаллов сплетались в фантастические узоры. Эти узоры напоминали ей то застывшие цветы, то диковинных зверей, то лица, искаженные болью. Ей казалось, что сам дом насмехается над ней, отражая её внутреннее смятение в своей ледяной геометрии. Она вспоминала, как впервые увидела этот дом. Тогда он показался ей чудом, воплощением сказки, о которой она грезила в детстве, читая старинные легенды о ледяных королях и их прекрасных пленницах. Она, дочь обедневшего дворянина, выросшая в маленьком, продуваемом всеми ветрами поместье, была очарована Адамом и его ледяным дворцом. Он казался ей загадочным, могущественным, непостижимым. Его холодность она принимала за сдержанность, за глубину, за знак избранности. Как же она ошибалась.

Одеяло, подбитое мехом, сбилось в ногах, и холод уже давно пробрался под тонкую ткань ночной сорочки, заставляя кожу покрываться мурашками. Но она не спешила вставать. Вставать означало начинать новый день, полный неопределенности, тоски и этой изматывающей, бесконечной борьбы с холодом, который исходил не только от стен, но и от человека, которого она любила больше всего на свете. Она любила его и ненавидела одновременно. Любила той первой, чистой любовью, которая поселилась в её сердце в день их свадьбы. И ненавидела за то, во что он превратил её — в бледную, измученную, вечно ревнующую женщину, которая вздрагивает от каждого шороха и готова расплакаться от одного неосторожного слова. Она не узнавала себя. Куда делась та веселая, живая, любопытная девушка, которая приехала сюда четыре года назад с надеждой на счастье? Адам убил её. Не злобой, не жестокостью, а своим ледяным равнодушием, своим вечным отсутствием, своей одержимостью работой, магией, королем — всем, чем угодно, только не ею.

Наконец, осознав, что дальнейшее лежание лишь усугубляет её мрачное настроение, Алиса заставила себя подняться. Босые ноги коснулись ледяного пола, и она вздрогнула, но не от боли, а от какого-то болезненного узнавания. Этот холод был ей уже почти родным. Она знала каждую трещинку на этих ледяных плитах, каждый выступ, каждый скол. Она прошла к умывальнику, плеснула в лицо ледяной водой из хрустального кувшина. Вода обожгла, перехватила дыхание, но зато окончательно прогнала остатки сна. Посмотрев на себя в мутное от инея зеркало, Алиса увидела бледное лицо с темными кругами под глазами, потрескавшиеся губы и выражение какой-то затравленной решимости. Она выглядела так, будто провела ночь не в постели, а в ледяной пещере. Впрочем, так оно и было. Её кожа, некогда славившаяся своим здоровым румянцем, теперь была почти прозрачной, а глаза, прежде искрившиеся смехом, потускнели, словно их затянуло изморозью. Она провела пальцами по волосам, ощутив их ломкость и сухость. Этот дом вытягивал из неё жизнь, каплю за каплей, и она ничего не могла с этим поделать.

Она оделась медленно, без обычной тщательности. Выбрала простое шерстяное платье темно-синего цвета, отороченное серебристым мехом, — оно хотя бы немного согревало. Волосы, густые, темно-каштановые, она не стала укладывать в сложную прическу, а просто заплела в свободную косу, перекинув её через плечо. Сегодня ей было не до украшений и не до нарядов. Вся эта мишура, которую так щедро обеспечивал ей Адам, казалась теперь особенно бессмысленной. Какой смысл в красивом платье, если его некому оценить? Какой смысл в драгоценностях, если они холодны, как лед? Она перебирала в памяти все его подарки: ожерелья из сапфиров, напоминавших застывшие слезы, кольца с бриллиантами, сверкавшими, как осколки льда, меха, в которых она куталась, но всё равно не могла согреться. Он дарил ей только холод, даже в своих дарах. Он не понимал, что ей нужно не золото, не камни, не наряды. Ей нужен был он сам. Его присутствие, его внимание, его тепло. Но именно этого он не мог или не хотел ей дать.

Дом встретил её тишиной. Той особенной, густой, вязкой тишиной, которая бывает только в местах, где нет жизни. Алиса медленно шла по коридорам, ведя ладонью по ледяным стенам. Они были гладкими, как стекло, и такими же холодными. Ей казалось, что она идет по внутренностям какого-то гигантского ледяного зверя, проглотившего её целиком. Она миновала гостиную, где вчерашний огонь в камине давно погас, оставив после себя лишь кучку серого пепла. Прошла мимо столовой, где на длинном дубовом столе стояли нетронутые серебряные приборы. Никто не завтракал. Никто не ужинал. Этот дом был не для жизни. Он был для существования. Для холодного, размеренного, лишенного радости существования. Слуги двигались по нему бесшумно, как призраки, стараясь не попадаться на глаза. Они давно привыкли к холоду и к гнетущей атмосфере, царившей в этих стенах. Некоторые из них были здесь еще до того, как Адам построил этот дворец, и они помнили его другим — более живым, более человечным. Но они молчали. Все в этом доме молчали.

Её ноги сами принесли её к двери в мастерскую Адама. Она остановилась, не решаясь войти. Из-за двери, как всегда, веяло холодом, но сегодня к этому холоду примешивалось что-то еще. Какое-то напряжение, вибрирующее в воздухе. Алиса прислушалась. Изнутри не доносилось ни звука, но она чувствовала, что Адам там. Чувствовала его присутствие по едва уловимому изменению температуры, по легкому потрескиванию льда, по какому-то глубинному, почти животному ощущению близости. Она знала его настолько хорошо, что могла определить его настроение по одному лишь тому, как колышется воздух в коридоре. И сейчас этот воздух был наэлектризован, словно перед грозой. Адам работал. Он всегда работал. Работа была его убежищем, его наркотиком, его способом убежать от реальности, от неё, от самого себя.

Алиса замерла, прижавшись спиной к ледяной стене. Она чувствовала, как холод проникает сквозь платье, но не двигалась. В её голове проносились обрывки воспоминаний. Вот Адам впервые приводит её в эту мастерскую, гордо показывая свои творения — удивительные ледяные скульптуры, которые, казалось, вот-вот оживут. Вот он объясняет ей принципы своей магии, рассказывает о том, как лед может хранить в себе память, чувства, даже души. Тогда она слушала его, затаив дыхание, восхищаясь его гением. Теперь же она видела в этой мастерской только свою тюрьму и своего тюремщика.

Она уже подняла руку, чтобы постучать, как вдруг услышала шаги внизу. Тяжелые, размеренные шаги слуги. Они приближались. Алиса отступила от двери, не желая, чтобы её застали стоящей здесь, как просительница. Она спустилась в холл и увидела дворецкого, старого Грегора, который нес в руках небольшой ларец, обернутый в темный бархат. Лицо старика было озабоченным, брови нахмурены, а губы плотно сжаты. Он всегда был немногословен, но сегодня его молчание казалось особенно тяжелым.

— Что это, Грегор? — спросила Алиса, стараясь придать своему голосу безразличный тон.

— Посылка из королевского дворца, миледи, — ответил дворецкий, слегка поклонившись. — Для господина Адама. Гонец сказал, что это срочно.

Сердце Алисы упало. Снова король. Снова эти бесконечные поручения, которые отнимают у неё мужа. Она почувствовала прилив злости, такой знакомой и такой беспомощной. Этот король, о котором она знала лишь понаслышке, стал для неё личным врагом. Он был невидимой силой, которая тянула Адама прочь от неё, заставляя его забывать о том, что у него есть жена, дом, жизнь. Она представляла его себе как безликого паука, сидящего в центре огромной паутины, и Адам был одной из мух, запутавшихся в его нитях.

— Оставьте, — сказала она резко. — Я сама отнесу ему.

Грегор колебался мгновение, и в его глазах промелькнуло сомнение. Он знал, что господин не любит, когда его беспокоят в мастерской, и особенно не любит, когда туда входит госпожа. Но Алиса смотрела на него с такой решимостью, что он не посмел возразить. Он передал ей ларец. Тот оказался тяжелым, гораздо тяжелее, чем казался на вид, и от него исходил странный, едва уловимый холод, который проникал сквозь бархат и обжигал ладони. Алиса вздрогнула, но не подала виду.

— Хорошо, миледи, — сказал Грегор и удалился, шаркая ногами по каменному полу.

Алиса осталась одна в холле, прижимая к груди загадочный ларец. Он казался ей живым, пульсирующим какой-то темной, холодной энергией. Ей стало не по себе. Что это за артефакт? Что на этот раз потребует от её мужа король? Она вспомнила все те ночи, когда Адам не приходил в спальню, оставаясь в мастерской до рассвета. Вспомнила его бледное, изможденное лицо, его дрожащие руки, его отстраненный взгляд. Она знала, что работа истощает его, но не понимала, почему он не может отказаться. Неужели король имеет над ним такую власть? Или дело не в короле, а в самом Адаме, который предпочитает ледяные скульптуры живой жене?

Она решительно направилась к мастерской. На этот раз она не будет стоять под дверью, как робкая девица. Она войдет и увидит всё своими глазами. Она имеет право знать, что происходит в её собственном доме. Она имеет право знать, чему её муж отдает свою жизнь.

Она не постучала. Просто толкнула дверь, которая, к её удивлению, оказалась незапертой. Дверь бесшумно распахнулась, и Алиса шагнула внутрь, в царство своего мужа. В царство льда.

Мастерская Адама была огромной, занимавшей весь верхний этаж башни. Она представляла собой круглое помещение с высоким куполообразным потолком, который, казалось, терялся в полумраке. Вдоль стен тянулись бесконечные полки, уставленные книгами в кожаных переплетах, свитками, пузырьками с загадочными субстанциями и инструментами, назначения которых Алиса не знала. В воздухе пахло озоном, как после грозы, и чем-то сладковатым, напоминавшим запах увядающих цветов. В центре комнаты возвышался большой стол из черного камня, на котором в беспорядке лежали куски льда, кристаллы, металлические пластины и какие-то сложные механизмы. Но всё это было лишь фоном.

Главное, что приковало к себе взгляд Алисы, находилось в дальнем конце мастерской, в специально отгороженной нише, освещенной холодным голубоватым светом, исходящим, казалось, из ниоткуда. Там стояла статуя. Вернее, это была не просто статуя. Это было нечто большее.

Алиса замерла на пороге, не в силах отвести взгляд. В нише, на невысоком постаменте из прозрачного льда, стояла женщина. Она была прекрасна той особенной, неземной красотой, которая заставляет сердце замирать, а дыхание — прерываться. Её фигура, облаченная в струящиеся одежды, вырезанные из того же льда, казалась почти живой. Каждая складка, каждый изгиб были выполнены с поразительной точностью. Казалось, что ткань вот-вот заколышется от невидимого ветра, что грудь вздохнет, что ресницы дрогнут. Лицо женщины было обращено к Алисе, и в его чертах читалось выражение какого-то загадочного, отстраненного спокойствия. Глаза, широко распахнутые, смотрели прямо перед собой, но в них не было пустоты. В них была глубина, манящая и пугающая одновременно. Её длинные волосы, казалось, струились по плечам, переливаясь в голубоватом свете, словно вода, застывшая на морозе. Алиса не могла понять, из какого материала они сделаны — настолько тонкой и изящной была работа. Казалось, что если к ним прикоснуться, они рассыплются в пыль.

И над этой женщиной, склонившись, стоял Адам. Он был так поглощен своим занятием, что не заметил вошедшую Алису. Его руки, покрытые инеем, парили над поверхностью статуи, и от его пальцев к ледяной фигуре тянулись тонкие, едва видимые нити магии. Они переливались всеми оттенками синего и белого, пульсируя в такт его дыханию. Он что-то шептал, беззвучно шевеля губами, и лицо его выражало такую сосредоточенность, такое самозабвенное внимание, какого Алиса не видела у него уже очень давно. Он смотрел на эту ледяную женщину так, как должен был бы смотреть на свою живую жену. В его взгляде было обожание, смешанное с благоговением, страсть, смешанная со страхом. Это был взгляд творца, созерцающего своё совершенное творение. И это был взгляд мужчины, потерявшего голову от красоты.

Внутри Алисы словно что-то сломалось. Ларец, который она всё еще прижимала к груди, показался ей вдруг свинцовым. Ревность — это была не просто вспышка, это был всепоглощающий, разрушительный пожар, который за одно мгновение испепелил все её благие намерения, все её раскаяние, всю её решимость быть терпеливой и понимающей. Она увидела перед собой не просто статую. Она увидела соперницу. Ледяную, бездушную, но от этого не менее опасную соперницу, которой её муж отдавал всё свое внимание, всю свою магию, всю свою любовь. Всё то, что по праву принадлежало ей.

— Адам! — её голос прозвучал как выстрел в тишине мастерской. Он был резким, звенящим от ярости и боли.

Адам вздрогнул, словно очнувшись ото сна. Он резко обернулся, и на его лице промелькнуло выражение растерянности, которое тут же сменилось знакомой ледяной маской. Он посмотрел на Алису, потом на ларец в её руках, потом снова на статую, и его глаза потемнели. В них отразилось что-то, похожее на чувство вины, но оно исчезло так быстро, что Алиса не успела его зафиксировать.

— Алиса, — произнес он, и в его голосе слышалась усталость, смешанная с раздражением. — Ты не должна была входить сюда без стука.

— Не должна?! — Алиса сделала шаг вперед, и её голос сорвался на крик. — Я твоя жена! Я имею право входить куда угодно! И я имею право знать, чем ты занимаешься! И я вижу! Я вижу, чем ты занимаешься! Ты часами торчишь здесь, в своей ледяной башне, и кого же ты создаешь? Кого ты вытачиваешь с такой любовью, с таким усердием? Свою ледяную любовницу?!

Она указала дрожащей рукой на статую. Слова срывались с её губ, обжигая, как кислота. Она не контролировала себя. Вся та боль, что копилась месяцами, выплеснулась наружу, превратившись в безобразную сцену ревности. Она чувствовала, как по щекам текут слезы, но не могла их остановить. Они были горячими, почти обжигающими на фоне ледяного холода мастерской.

— Ты смотришь на неё так, как никогда не смотришь на меня! — продолжала она, захлебываясь слезами. — Ты отдаешь ей всю свою магию! Всё свое время! Всё, что должно принадлежать мне! А мне ты приносишь только золото! Только жалкие подачки! Ты променял меня на кусок льда! Ты променял живую женщину на бездушную куклу!

Адам стоял неподвижно, слушая её обвинения. Его лицо было бледным, как мел, а в глазах, казалось, отражался холодный блеск статуи. Он не пытался её перебить, не пытался оправдаться. Он просто стоял и смотрел на неё, и это молчание бесило Алису еще больше. Ей казалось, что он смотрит сквозь неё, как будто её нет, как будто она такая же прозрачная, как его ледяная статуя. Это было невыносимо.

— Скажи что-нибудь! — закричала она. — Отрицай! Скажи, что я не права! Скажи, что это просто работа! Скажи, что она ничего для тебя не значит! Скажи мне хоть слово, черт тебя возьми!

Её крик разнесся по мастерской, ударился о ледяные стены и замер, поглощенный холодом. Адам молчал. Его молчание было красноречивее любых слов. Он не мог ей ничего сказать. Не мог, потому что она была права. И это осознание пришло к нему с такой ясностью, что на мгновение ему стало трудно дышать.

Алиса, доведенная до отчаяния его молчанием, сделала то, о чем потом будет жалеть. Её рука, всё еще сжимавшая ларец, разжалась, и тяжелая шкатулка упала на пол с глухим стуком. Крышка приоткрылась, и изнутри вырвался клуб холодного тумана. Но Алиса не обратила на это внимания. Она, ослепленная яростью, схватила первую попавшуюся вещь — это была хрустальная ваза, стоявшая на краю стола, — и с размаху швырнула её об пол. Ваза разлетелась вдребезги, осыпав пол тысячей сверкающих осколков. Звук бьющегося стекла эхом прокатился по мастерской, ударился о ледяные стены и замер, поглощенный холодом.

— Вот что я думаю о твоей работе! О твоем искусстве! О твоей проклятой магии! — выкрикнула Алиса и, не в силах больше сдерживать рыдания, развернулась и выбежала из мастерской.

Она бежала по коридорам, не разбирая дороги, слезы застилали ей глаза. Она слышала, как за её спиной раздался какой-то звук — то ли скрип, то ли треск, — но не обернулась. Ей было всё равно. Ей хотелось только одного — убежать как можно дальше от этого ледяного дома, от этого ледяного мужа, от этой проклятой ледяной женщины, которая отняла у неё всё.

Она вбежала в спальню и, упав на кровать, дала волю слезам. Она рыдала так, как не рыдала уже давно — навзрыд, захлебываясь, сотрясаясь всем телом. В её голове роились обрывки мыслей, образов, обвинений. Она вспоминала его взгляд, устремленный на статую, его руки, парящие над ледяной фигурой, его сосредоточенное лицо. И от этого воспоминания её сердце разрывалось на части.

Почему он не смотрит так на неё? Почему он не может отдать ей хотя бы малую толику того внимания, которое он отдает этой бездушной кукле? Неужели она, живая, теплая, любящая женщина, значит для него меньше, чем кусок льда? Эти вопросы терзали её, не давая успокоиться. Она плакала до тех пор, пока слезы не иссякли, оставив после себя только опустошение и тупую, ноющую боль в груди.

Она лежала на кровати, уставившись в потолок, и думала о том, как дошла до такой жизни. Она вспоминала свою юность, своих родителей, свой дом. Вспоминала, как мечтала о большой любви, о приключениях, о счастье. И вот теперь она здесь, запертая в ледяном дворце, с мужем, который предпочитает ей статую. Что стало с её мечтами? Они замерзли, превратились в лед, как и всё в этом проклятом доме.

Когда Алиса наконец смогла подняться, за окнами уже сгущались сумерки. Серый, мутный свет зимнего дня сменялся темнотой, и в комнате становилось всё холоднее. Она подошла к окну и выглянула наружу. Снегопад, начавшийся вчера, продолжался. Крупные хлопья медленно кружились в воздухе, застилая всё белой пеленой. Ей вдруг нестерпимо захотелось уйти из этого дома. Уехать в город, к людям, к теплу, к жизни. Она не могла больше оставаться здесь, в этом ледяном склепе, наедине со своей болью.

Она решительно направилась к двери, накинув на плечи теплый плащ и схватив перчатки. Но когда она взялась за дверную ручку и потянула её на себя, дверь не поддалась. Она дернула сильнее — тот же результат. Дверь была заперта. Или, что более вероятно, заморожена.

Алиса похолодела. Она снова дернула ручку, изо всех сил налегая на дверь. Бесполезно. Дверь словно срослась с дверной коробкой, превратившись в единый кусок льда. Она поняла: это Адам. Это он заморозил дверь. Чтобы она не ушла. Чтобы удержать её здесь, как пленницу.

Ярость, которая было утихла, вспыхнула с новой силой. Он даже не пришел за ней! Не попытался утешить, объяснить, остановить! Вместо этого он просто запер её, как непослушного ребенка, лишив последней возможности вырваться из этого ада! Это было последней каплей.

— Адам! — закричала она, колотя кулаками по ледяной двери. — Открой! Немедленно открой! Ты не имеешь права! Выпусти меня! Я не твоя пленница!

Её крики разносились по пустому дому, но ответа не было. Только ледяная тишина, которая, казалось, издевалась над ней. Алиса зарыдала снова, теперь от бессильной злобы. Она была в ловушке. В ловушке, которую построил для неё человек, который должен был быть её защитником и опорой. Она медленно сползла по двери на пол, обхватив колени руками. Холод проникал сквозь плащ, но она не чувствовала его. Её сердце было холоднее.

Она сидела так долго, раскачиваясь из стороны в сторону, как ребенок, который пытается себя утешить. В её голове проносились самые мрачные мысли. Она думала о том, что, возможно, Адам никогда не любил её. Возможно, он женился на ней только потому, что так было нужно королю, или его семье, или каким-то тайным обстоятельствам, о которых она не знала. Возможно, она была для него лишь удобным приложением, очередным аксессуаром в его ледяном дворце. От этих мыслей ей становилось еще холоднее.

Где-то в глубине дома, в своей мастерской, Адам стоял перед ледяной статуей, и его лицо было искажено мукой. Он слышал её крики, её рыдания. Каждое её слово вонзалось в него, как осколок разбитой вазы. Но он ничего не мог поделать. Он не мог объяснить ей, что эта статуя — не соперница, а всего лишь артефакт, очередное задание короля, очередное звено в цепи его рабства. Он не мог сказать ей, что каждое его заклинание, направленное на создание этой «Снежной Девы», как её называли при дворе, отнимает у него частицу души, замораживая её навсегда. Он не мог сказать ей, что золото, которое он ей приносит, — это плата за эту самую душу.

Он не мог ей сказать, что работает над этой статуей не по своей воле. Что король, узнавший о его магии, держит его в ежовых рукавицах, угрожая не только ему, но и ей, Алисе. Что эта «Снежная Дева» — не просто скульптура, а оружие, которое король намерен использовать в своих политических играх. И что если Адам откажется, то Алиса окажется в опасности. Он не мог ей этого сказать, потому что знал: она бы не поверила. Или, что еще хуже, поверила бы и попыталась бы вмешаться, подвергая себя риску.

Алиса, сидя на холодном полу, не могла этого знать. Она знала только, что её муж предпочел ей ледяную статую. И это знание было для неё страшнее любого мороза.

Она поднялась, шатаясь, и подошла к окну. Снег за окном не прекращался. Город, до которого было всего полчаса езды, казался теперь недосягаемым. Она была заперта в ледяной клетке со своим горем, со своей ревностью и с ледяным молчанием человека, который когда-то обещал любить её вечно. И в этот момент Алиса впервые подумала, что, возможно, его любовь и есть этот самый лед. Холодный, красивый, но убивающий всё живое. И она не знала, сможет ли выжить в этом холоде. Или же сама превратится в ледяную статую, такую же прекрасную и такую же мертвую, как та, что стояла в мастерской её мужа.

Она прижалась лбом к холодному стеклу, чувствуя, как мороз обжигает кожу. Слезы снова покатились по её щекам, но на этот раз они были тихими, беззвучными. Это были слезы смирения, слезы принятия. Она поняла, что застряла здесь надолго. Что ей придется научиться жить с этим холодом, с этой ревностью, с этим молчанием. Или не научиться. И тогда лед поглотит её окончательно.

Где-то внизу, в глубине дома, раздался едва слышный звук. Это был тот же самый треск, который она слышала раньше, но теперь он был громче, настойчивее. Алиса подняла голову и прислушалась. Звук доносился из мастерской. Это был звук раскалывающегося льда. Звук, который она никогда раньше не слышала в этом доме. И от этого звука по её спине пробежал холодок, гораздо более ледяной, чем все морозы этого проклятого дворца.