Клинок Судьбы

Глава 1. Тень на троне

Смерть пахнет не ладаном и не тленом. Смерть пахнет остывшим воском.

Король Алдрик Мудрый сидел на ступенях перед пустым алтарем в Великой часовне, и этот запах въедался в его королевские одежды, в его волосы, в самую его плоть. Две недели минуло с того дня, как угасла королева Аделия, но время в замке остановилось. Оно застыло в тот самый момент, когда последний вздох сорвался с ее бледных губ, и теперь медленно, мучительно осыпалось серой пылью на каменные плиты. Королевство утопало в трауре. Черные стяги, лишенные золотых гербов, безжизненно висели на шпилях башен, намокнув от бесконечного осеннего дождя. Город за стенами дворца вымирал к закату, и лишь тусклые фонари в руках плакальщиц чертили в темноте дрожащие желтые круги.

Алдрик не чувствовал холода каменного пола. Он смотрел на место, где еще недавно покоилось тело его возлюбленной, укрытое белым шелком. Теперь здесь стояла лишь пустота, и эта пустота была громче любого крика. В ней не было ни божественного покоя, о котором твердили жрецы, ни умиротворения. В ней была дыра, прореха в самой ткани мироздания, и сквозь эту прореху в грудь короля задувал ледяной ветер абсолютного, первобытного ужаса.

Он был Алдриком Мудрым. Строителем мостов, покорителем диких западных пустошей, объединителем разрозненных баронств. Он провел судебную реформу, отменил пытки и ввел единый налог, при котором крестьяне не умирали с голоду в неурожайные годы. Его разум всегда был его главным оружием — острым, как полированная сталь, холодным и безупречным. Но разум покинул его в тот день, когда лихорадка, посланная то ли богами, то ли демонами, выжгла легкие Аделии за три дня.

Мудрость оказалась бесполезной перед лицом гниения.

— Ваше Величество, — голос раздался от дверей часовни. Тихий, скрипучий, похожий на шелест пергамента. — Вы здесь уже третьи сутки. Придворный лекарь умоляет позволить ему осмотреть ваши ноги. Они почернели от холода.

Король не повернул головы. Он знал этот голос лучше, чем свой собственный. Барон Этьен де Кро, Первый советник, Хранитель Большой печати, человек, который не спал, кажется, со времен Войны Алой Розы.

— Пусть осмотрят, когда я велю, Этьен, — голос Алдрика был сухим, как осенняя листва. В нем не осталось ни королевского металла, ни человеческой теплоты. — Оставь меня. Я молюсь.

— Вы не молитесь, государь. Вы гниете заживо вместе со своим королевством, — Этьен прошел вперед. Его шаги не нарушили тишины часовни, он двигался бесшумно, словно тень. — Чернь на рынках уже шепчется, что чума вернулась. Купцы закрывают лавки. Западные графы, те, что клялись вам в верности на крови, прислали гонцов. Они спрашивают, кто держит скипетр, пока король оплакивает простыню, пропитанную кровью королевы. Траур — это ткань, Ваше Величество. Она не может быть фундаментом для государства вечно.

Алдрик медленно повернул голову. Лицо советника в полумраке казалось вырезанным из старого, потрескавшегося дерева. Глубокие морщины, тусклые, но пронзительные глаза, в которых не было ни капли сочувствия — лишь холодный, прагматичный расчет.

— Ты предлагаешь мне снять траур и устроить бал, Этьен? Танцевать на ее могиле? — в голосе короля прорезалась сталь, но она тут же надломилась. — Убирайся. Или я прикажу страже вынести тебя вместе с твоими донесениями о недоимках.

Этьен не шелохнулся. Он опустился на одно колено прямо в лужу натекшей с плаща короля воды. — Я предлагаю вам вспомнить, что вы — щит этого королевства. Аделия была его сердцем. Сердце остановилось, но щит все еще должен держать строй, иначе нас всех сомнут. Западные бароны не чтут память. Они чуют слабость. Если вы не вернетесь на трон через три дня, граф де Моро объявит себя регентом. А он любит власть больше, чем вы любили свою жену, уж простите мою дерзость.

Упоминание Аделии в таком контексте — холодном, взвешенном, лишенном всякого священного трепета — ударило Алдрика наотмашь. Он вскочил. Тяжелая цепь Ордена Рассвета, звякнув, врезалась в ключицы.

— Не смей говорить о ней! — прорычал король, хватая советника за бархатный воротник. — Ты, чернильная душа, ты, счетовод! Ты хоть понимаешь, что она была живым человеком, а не статьей в твоем гроссбухе?!

Этьен не сопротивлялся. Он лишь поднял свои выцветшие глаза и посмотрел прямо в лицо королю. В этом взгляде не было страха. Была только бесконечная, выжженная пустыня усталости. — Я понимаю, что она была единственным, что удерживало вас от того, чтобы стать таким же, как я, — ровно произнес советник. — Отпустите меня, государь. Вы мнете бархат, который стоит дороже годовой дани с восточных провинций.

Алдрик разжал пальцы. Он тяжело дышал, глядя на свои руки. На костяшках выступила серая пыль от каменных плит.

— Она приходит ко мне во сне, Этьен, — сказал он вдруг совсем тихо, и ярость в его голосе сменилась растерянностью ребенка. — Она стоит на том берегу Черной реки. Я вижу ее так ясно, что могу пересчитать каждую жемчужину на ее свадебном ожерелье. Она улыбается, но не делает шага навстречу. А вода в реке кипит. И когда я пытаюсь войти, что-то держит меня за лодыжки. Я не могу к ней перейти. Я просыпаюсь, и мои ноги ледяные. Я отдал бы корону. Я отдал бы свою бессмертную душу. Я отдал бы все, лишь бы она сделала этот шаг.

Тишина часовни сгустилась, стала плотной, почти осязаемой. Даже треск свечей в тяжелых канделябрах стих. Этьен медленно поднялся, отряхивая колени.

— Душу, значит, — задумчиво протянул он. — Это уже предмет для торга. Придворные маги… вы же вызывали их вчера?

— Бестолочи, — скривился Алдрик. — Они умеют зажигать свечи щелчком пальцев и пускать разноцветные искры из пальцев. Они бормотали свои защитные формулы, чертили круги солью. Старший магистр упал в обморок, когда я приказал ему заглянуть за Грань. Они боятся собственной тени, Этьен. Они — попугаи в шелковых мантиях.

— Они — инструмент для ярмарок и успокоения черни, — кивнул советник. — Для того, что нужно вам, государь, требуются иные инструменты. Древние. Опасные. Те, что не преподают в Академии Высоких Искусств.

Алдрик замер. В его потухших глазах впервые за две недели мелькнул огонек, не имеющий отношения к скорби. Это был огонек безумия. Огонек надежды. — Ты о чем-то знаешь, — это был не вопрос, а утверждение. — Ты никогда не приходишь в часовню, Этьен. Ты боишься здесь находиться, потому что здесь нет стен, к которым можно прислонить кинжал. Говори. Быстро, пока я не приказал вырвать тебе язык за то, что ты заставил меня произнести ее имя в таком тоне.

Этьен медленно подошел к алтарю. Он провел пальцем по камню, стирая невидимую пылинку, и достал из рукава маленький ключ на витой серебряной цепочке. — В архивах Короны, в секции, запечатанной печатью вашего прадеда, хранится «Кодекс Исхода». Сборник легенд, которые мы предпочитаем считать сказками. Сказками о временах, когда магия не была служанкой королей, а была хлыстом богов. Там упоминается человек. Или то, что когда-то было человеком. Его звали Алекс.

— Алекс, — повторил Алдрик, пробуя имя на вкус. — Я не знаю такого имени среди лордов. — Он никогда им не был. Говорят, он родился в грязи, в портовых трущобах, но его дар… Его дар не подчинялся законам Академии. Он не жег огнем и не двигал камни. Он видел. Нити судьбы. Причинно-следственные связи. Он смотрел на человека и видел, как его дедушка однажды не уступил дорогу слепому, и как это через сорок лет приведет к тому, что правнук этого человека утонет в бочке с вином. Он видел полотно целиком.

Этьен повернулся к королю. В полумраке его лицо казалось маской. — И, по слухам, он умел их перерезать. Или связывать заново.

— Сказки, — выдохнул Алдрик, но в его голосе не было уверенности. — Бабьи сказки, чтобы пугать непослушных детей. Если бы такая сила существовала, он бы правил миром, а не прятался в грязи.

— Он и не прячется, — советник вставил ключ в едва заметную щель в каменной кладке за алтарем. С тихим скрежетом часть стены отъехала в сторону, открывая узкий, пахнущий пылью и вековой тайной проход. — После Войны Расколотого Неба, когда первые короли вашей династии выжигали остатки старой магии, Алекс был приговорен. Не к смерти. Смерть для него была бы милосердием. Его приговорили к Забвению. Ему вырвали имя из всех свитков, стерли его следы из памяти людей. Но казнить того, кто видит нити, невозможно — он всегда знает, в какой момент палач споткнется, а топор даст осечку. Его просто изгнали. В Проклятые топи, за Перевал Мертвых Ветров. Место, куда не ведут дороги. Место, куда ссылают саму смерть, когда она становится слишком назойливой.

Алдрик шагнул к проходу. Пыль из вентиляции заставила его закашляться, но он не обратил на это внимания. — Ты хочешь, чтобы я, король, пополз на коленях в болота к безумному старику? — в его голосе зазвенела уязвленная гордость. — Чтобы я молил его о чуде?

— Я хочу, чтобы вы выжили, государь, — жестко отрезал Этьен. — И чтобы королевство не утонуло в крови гражданской войны до конца этого месяца. Гордость — это роскошь, которую мы больше не можем себе позволить. В «Кодексе» сказано, что Алекс берет плату. Не золотом. Золото для него — прах. Он берет воспоминания. Фундамент вашей личности. Говорят, один проситель отдал ему память о своем первенце, чтобы излечить того от яда василиска. Ребенок выжил, но когда отец вошел в детскую, мальчик кричал от страха, не узнавая его. Другой отдал память о своей первой любви, чтобы выиграть безнадежную битву. Он выиграл, стал великим полководцем, но до конца дней спал в обнимку с мечом, потому что постель казалась ему пугающе пустой.

Алдрик слушал, и с каждым словом советника его плечи опускались все ниже. Он смотрел на алтарь, на место, где лежала Аделия. Мысль о том, чтобы забыть… Забыть тепло ее руки, звук ее смеха, то, как она морщила нос, когда пила кислое вино… Эта мысль была физической болью. Это было бы второй смертью, окончательной и куда более страшной, чем та, что забрала ее тело.

— Я не могу, — прошептал он. — Если я забуду ее, Этьен… зачем мне тогда возвращаться? Зачем мне трон, корона, жизнь? Я стану пустым. Живым мертвецом. Чем я тогда буду отличаться от нее?

— Тем, что у вас будет возможность смотреть, как растет ваш сын, — тихо произнес советник. — Принцу Эдмунду семь лет. Он запирается в своих покоях и рисует на пергаменте черепа, потому что считает, что отец его ненавидит. Вы не выходили из часовни с похорон, государь. Мальчик думает, что прогневал вас. Он готовит себя к тому, что вы отошлете его в монастырь. Если вы не вернетесь, если де Моро захватит регентство, вашего сына удавят шелковым шнурком через неделю. Слишком уж он законный наследник. Слишком удобная помеха.

Упоминание сына ударило точнее, чем упоминание Аделии. Алдрик закрыл глаза. Эдмунд. Мальчик с ее глазами и его упрямым подбородком. Плод их любви, который теперь рос в ледяном склепе королевского равнодушия.

— Что именно он сможет сделать? — хрипло спросил король, не открывая глаз. — Этот твой… Алекс. Он сможет вернуть ее?

Этьен долго молчал. Слышно было, как где-то под сводами часовни возится разбуженная сквозняком летучая мышь. — «Кодекс» туманен. Он говорит, что нельзя вернуть то, что пересекло Реку. Грань священна даже для тех, кто плетет судьбу. Но… там есть упоминание. О «зеркальной душе». О создании аватуры. Не призрака, не голема. Искусственной копии, сотканной из плоти, памяти и той самой нити судьбы, которую Алекс перережет в прошлом. Он может вернуться в тот день, когда лихорадка только коснулась ее. Вырезать эту нить. И привязать к ее телу новую. Она проснется в своих покоях. Она будет помнить вас. Она будет любить вас. Она будет… почти настоящей.

— Почти, — повторил Алдрик. Слово повисло в воздухе, холодное и склизкое, как болотная пиявка. — В ней не будет… искры, — пояснил Этьен. — Той божественной или демонической искры, что делает человека человеком. Она будет идеальной. Слишком идеальной. Она никогда не будет стареть. Никогда не будет болеть. Ее любовь будет абсолютной, лишенной тех мелких трещин ревности и усталости, что есть в чувствах живых. Но она будет улыбаться вам, Алдрик. Она будет спать в вашей постели. И ваш сын не станет сиротой. Выбор за вами. Пустой трон в сгнившем изнутри королевстве или живой морок на троне процветающем.

Король медленно подошел к тайному проходу. Каменные ступени уходили вниз, во тьму, пахнущую старой бумагой и озоном. — Собирай отряд, — глухо приказал Алдрик. — Десять человек. Лучших. Из тех, кто умеет держать язык за зубами. И готовь лошадей. Мы выезжаем до рассвета.

— Лошади не пройдут через Топи, государь, — мягко возразил Этьен, выходя из часовни в коридор. — Вам придется идти пешком. И молиться, чтобы трясина забрала вас раньше, чем вы сойдете с ума от местных миазмов. Я прикажу снарядить плоскодонные лодки и подготовить провизию на месяц. Пути до Перевала Мертвых Ветров — три недели, если погода не испортится. А она испортится. Она всегда портится для тех, кто ищет Алекса.

— Мне плевать на погоду, — бросил король через плечо. — Скажи капитану гвардии, что мы едем на тайную инспекцию северных рудников. Если хоть одна живая душа в замке, от судомойки до твоих писарей, узнает правду — я лично посажу тебя на кол на дворцовой площади.

— Как прикажете, Ваше Величество, — Этьен склонился в глубоком поклоне.

Когда шаги советника стихли в глубине коридора, Алдрик остался один перед черным провалом тайного хода. Он протянул руку и коснулся ледяного камня.

Две недели назад он был готов отдать душу. Теперь он понимал, что душа — это слишком расплывчатая валюта. Ему предстояло отдать свою память. Свою суть. Свою человечность.

Он обернулся в последний раз, взглянув на алтарь. — Прости меня, — прошептал он в пустоту. — Я верну тебя. Чего бы это ни стоило. Даже если ты станешь моим самым страшным проклятием.

Алдрик Мудрый шагнул во тьму, и каменная плита за его спиной беззвучно встала на место, отрезая короля от его королевства, от его скорби и от его прошлого.

Грязь Проклятых топей имела вкус. Она пахла ржавчиной, гнилыми водорослями и старым, выдохшимся страхом. Она была не просто влажной — она была голодной.

Месяц пути стер с короля Алдрика весь лоск правителя. Его некогда роскошный камзол превратился в лохмотья, пропитанные болотной водой. Бархат осыпался, золотое шитье почернело и окислилось, оставив на коже зеленые разводы. Высокие сапоги из тисненой кожи сгнили на ногах, и теперь его ступни были обмотаны кусками собственного шелкового белья, превратившимися в сплошную, кишащую паразитами коросту. Он похудел на два стоуна, лицо заострилось, а под глазами залегли глубокие, черные тени.

Рядом с ним, увязая по колено в бурой жиже, брел капитан Гарет. В отличие от короля, он не нес на плечах бремя великой скорби. Он нес бремя ответственности за десять мертвецов.

Их было двенадцать, когда они покинули столицу. Этьен де Кро остался в замке — «плести паутину», как он выразился, скрывая исчезновение монарха. Из двенадцати до топей дожили восемь. Первого сожрал туман — буквально. Он шагнул в белесую дымку, чтобы отлить, и его крики просто обрезало, словно ножом. Когда Гарет бросился на звук, он нашел лишь пустые сапоги, стоящие прямо в воздухе, из которых медленно вытекала кровь. Второго забрала трясица — бледный цветок, раскрывшийся прямо под его панцирем; корни проросли сквозь металл и плоть за считанные секунды, оставив лишь чистый, обглоданный скелет в доспехах. Третий сошел с ума на шестой день, начал смеяться, увидев в грязной луже лицо своей утонувшей в детстве матери, и сам шагнул в окно пузырящегося метана. Остальные умирали от болотной лихорадки, от укусов прозрачных пиявок, что высасывали кровь, не оставляя ран, или просто исчезали ночью, утащенные кем-то, кто умел ходить по воде, не тревожа ряску.

— Привал, — хрипло скомандовал Гарет, хотя никто не двигался уже полчаса. Просто слово, чтобы напомнить себе, что он еще командует хоть чем-то. — До заката час. Нужно найти кочку повыше.

— Мы не будем останавливаться, — голос Алдрика был сухим треском. Он стоял, опираясь на обломок копья вместо посоха. Вода доходила ему до бедер, но он, казалось, не замечал холода. Его глаза, воспаленные и красные, смотрели только вперед, в серую бесконечность испарений. — Этьен говорил, что у Перевала Мертвых Ветров есть старый маяк. Мы должны дойти до него к ночи.

— Ваше Величество, если мы сделаем еще сто шагов, нас останется шестеро, — Гарет сплюнул вязкую слюну. — Люди падают. Лодки мы бросили три дня назад, когда ил стал слишком вязким для весел. Провизия подмокла, хлеб превратился в камень плесени. Еще одна ночь в воде, и завтра утром я не смогу поднять их на ноги. Они просто разденутся и сами пойдут на дно, чтобы прекратить это.

Алдрик медленно повернул голову. В его взгляде не было королевского гнева. Там было нечто куда более страшное — пустота человека, который уже умер, но забыл упасть. — Ты хочешь вернуться, капитан? — спросил он тихо. — Повернуть назад? Пройти этот путь снова, чтобы доложить барону Этьену, что король сдался в десяти милях от цели? Присягнешь на верность графу де Моро? Он, говорят, щедр к тем, кто вовремя меняет знамена.

Гарет сжал рукоять меча так, что побелели костяшки. — Я присягал вам, Ваше Величество. И я доведу вас до этого проклятого маяка, даже если мне придется нести вас на закорках, а мои люди будут дохнуть как мухи вокруг. Но я обязан сказать, что это самоубийство. Мы ищем призрака. Сказку для запугивания еретиков.

— Посмотри налево, — ровным голосом произнес Алдрик.

Гарет посмотрел. В десяти шагах от них из черной воды торчал остов перевернутой лодки. На ней, скрестив ноги, сидел человек. Или то, что выглядело как человек. Он был абсолютно сухим. Его одежда — простые холщовые штаны и рубаха — казалась только что снятой с ткацкого станка. На вид ему было лет сорок, но его волосы были белее снега на вершинах Северных гор. Он сидел и плел венок из бледных, светящихся в сумерках болотных цветов.

— Добрый вечер, капитан, — сказал человек, не поднимая головы от своего занятия. Его голос был мелодичным и спокойным, он совершенно не вязался с удушающей вонью топей. — Вы идете слишком быстро. Вы распугали моих жаб. И слишком громко. У болота очень тонкий слух, оно не любит грубость.

Люди Гарета, те, кто еще стоял на ногах, схватились за оружие. Сталь с шипением вошла в воду. — Кто вы такой? — рявкнул капитан, выставив перед собой меч. — Назовитесь, во имя Короны!

Белый человек поднял глаза. Они были разного цвета: один — прозрачный, как лед, другой — абсолютно черный, без белка и радужки, как провалы в бездну. — У меня нет имени, которое вы могли бы произнести, не повредив себе горло, — улыбнулся он. — Но когда-то давно ваш король знал меня как Алекса. Хотя, если быть точным, в той временной петле, где вы сейчас стоите по колено в дерьме, я еще не успел стать Алексом. Забавно, не находите? Вы проделали такой путь, чтобы найти старика, а нашли юношу. Время — очень неаккуратный резчик по кости реальности.

Алдрик шагнул вперед, раздвигая воду. — Ты можешь вернуть ее? — спросил он без предисловий. Голос короля дрожал от усталости, но в нем звенела стальная решимость. — Мою жену. Королеву Аделию.

Алекс (или тот, кто им станет) отложил венок. Цветы в его руках мгновенно пожухли, превратившись в черную слизь. Он склонил голову набок, рассматривая короля, словно диковинное насекомое. — Ох, — протянул он с искренним сожалением. — Вы принесли мне самую страшную из валют. Отчаяние правителя. Оно всегда пахнет так… предсказуемо. Кровью подданных.

— Не юродствуй, — прорычал Гарет, делая шаг к магу. — Ты пойдешь с нами. Король приказал. Если откажешься…

— Ты попытаешься меня убить? — Алекс тихо рассмеялся, и от этого смеха по поверхности воды пошла рябь, хотя ветра не было. — Подойди, капитан. Попробуй. Я посмотрю, как далеко ты уйдешь.

Гарет, ветеран трех войн, не раз смотревший в лицо смерти, вдруг почувствовал, как его мочевой пузырь предательски слабеет. Он опустил взгляд на свои сапоги. Вода вокруг них замерзала. Не покрывалась корочкой льда — она твердела, превращаясь в черный, отполированный до блеска обсидиан, сковывая его ноги по колено. Капитан дернулся, но его мышцы свело судорогой.

— Время здесь не линейно, Ваше Величество, — продолжил Алекс, полностью игнорируя изваяние капитана. Он поднялся на ноги, не касаясь руками бортов лодки, просто шагнув в воздух. — Я вижу нити. Я вижу ту, что тянется от вашего сердца к ее могиле. Она толстая, как корабельный канат. Она пропитана солью ваших слез. Чтобы вытащить ее оттуда, мне придется нырнуть очень глубоко. В день ее болезни.

— Я дам тебе все, что ты попросишь, — выпалил Алдрик. — Золото. Титул. Земли.

Алекс брезгливо поморщился. — Золото тонет в этой грязи, не оставляя следа. Земли я могу нарисовать себе сам, если мне станет скучно. Мне нужно то, что делает вас, Алдрик Мудрый, именно Алдриком Мудрым. Ваша точка сборки.

— Моя память, — глухо закончил за него король. — Я знаю условия. Забери. Все, что связано с ней. Оставь мне лишь знание о том, что я должен ее вернуть. И… — он сглотнул, — оставь мне любовь к сыну. Эдмунд — это все, что у меня останется, если…

— Если она снова станет лишь мороком? — закончил Алекс. Он шагнул по воздуху ближе, и Алдрик увидел, что от ног мага не исходит ни звука, ни ряби. Он не шел по воде, он просто отменил для себя закон тяготения. — Вы думаете, что просите о милосердии. Вы просите о худшей из пыток. Вы хотите помнить, что любили женщину, но не помнить ее саму. Это пустота, которая выжрет вас изнутри быстрее, чем болотная лихорадка.

— Делай, — отрезал Алдрик. — Я не отступлю.

Алекс вздохнул. Это был вздох древнего существа, уставшего от бесконечного повторения человеческой глупости и человеческого величия. — Хорошо. Но вы ошибаетесь в одном, государь. Вы думаете, что платите мне. Но платить будет ваше королевство. Когда король теряет фундамент своей личности, фундамент его государства трескается. Вы ищете спасения для трона, но несете ему самую страшную из порч.

— Хватит проповедей, — Алдрик шагнул к магу, протягивая руку. — Начинай.

— Как прикажет мой король, — Алекс склонился в издевательском, глубоком поклоне.

Он поднял руку. На его ладони не было ничего, кроме грязи. Но эта грязь вдруг начала светиться изнутри тусклым, багровым светом, как угли в затухающем костре. — Закройте глаза, — приказал маг. — И молитесь тем, кого вы забыли, чтобы они не забыли вас.

Алдрик зажмурился. Он ожидал боли. Вспышки. Того, что его сознание вырвут с корнем, как гнилой зуб. Но вместо этого пришла тишина.

Абсолютная, звенящая тишина, которая была плотнее любого камня. Она заполнила его череп, вытеснив мысли о топях, о мертвых солдатах, о голоде. Тишина начала просачиваться внутрь, в те уголки памяти, где хранился смех Аделии. Алдрик в панике попытался удержать его. Он вцепился в воспоминание мысленными пальцами, но они проходили сквозь него, как сквозь дым. Смех таял. За ним последовал цвет ее глаз. Затем — ощущение ее кожи под его ладонями. Тепло ее дыхания на его шее.

Он пытался кричать, но из его рта не вырывалось ни звука. Он был заперт в собственном теле, которое медленно лишалось своего прошлого. Он чувствовал, как рушится внутренняя библиотека. Полки с книгами, озаглавленными «Аделия», осыпались в пыль. Боль была не физической. Она была экзистенциальной. Это была агония души, осознающей собственное исчезновение.

А потом, когда пустота стала абсолютной, Алекс прошептал прямо в его ухо, хотя стоял в десяти шагах: — Я не забираю ее, глупый король. Я отвязываю узел. Я возвращаю нить туда, где она еще цела. Но полотно… полотно уже измято. Его нельзя разгладить.

Багровый свет на ладони мага вспыхнул нестерпимо ярко.

И Алдрик упал в грязь.

Он очнулся от запаха.

Это был запах сухих трав, нагретого дерева и… лаванды. Аделия всегда клала мешочки с сушеной лавандой между простынями.

Алдрик резко сел.

Он лежал на огромной кровати под тяжелым балдахином из синего бархата. В щели между занавесями пробивался яркий, золотистый солнечный свет — не серое, умирающее свечение топей, а живое, теплое солнце позднего лета.

Он поднес руки к лицу. Кожа была гладкой. Мозоли от меча, которые не сходили с его ладоней уже двадцать лет, исчезли. Ногти были аккуратно подстрижены. На нем была тонкая ночная рубашка из льна. Он опустил взгляд на свое тело. Никаких следов болотной лихорадки. Никакой худобы. Ему снова было тридцать пять. Он был полон сил.

Сердце колотилось где-то в горле. Он сорвал с себя рубашку. На груди, над сердцем, не было старого шрама от орочьей стрелы, полученного в битве при Красном Урочище. Шрам исчез.

— Алдрик? — голос раздался из-за спины.