Кто Я

Глава 1. Золотая клетка

Снег за высокими, в два человеческих роста, окнами бального зала усадьбы Воронцовых падал неестественно ровно. Он не кружился под порывами ветра, не сбивался в сугробы у резных перил крыльца — он просто опускался вниз тяжелыми, плотными хлопьями, словно кто-то наверху методично вытряхивал пуховые подушки из бездонного небесного чулана. Внутри же, за двойными рамами и толстым слоем бархатных портьер цвета запекшейся крови, царила вечная, искусственная весна.

Воздух дрожал от тепла сотен восковых свечей, плавящихся в массивных бронзовых люстрах, и был густо пропитан ароматами французского парфюма, розового масла, которым слуги натирали паркет до зеркального блеска, и сладковатого запаха тлена, исходящего от срезанных накануне голландских тюльпанов. Тюльпаны уже начали увядать: их лепестки по краям покрылись бурой каймой, но никто во всем зале этого не замечал. Слишком много сусального золота слепило глаза.

Дарья стояла у мраморной колонны, оплетенной позолоченным плющом, и чувствовала себя деталью интерьера, такой же мертвой и покрытой лаком, как этот искусственный плющ. На ней было платье из лионского шелка оттенка первого снега — ослепительно белое, расшитое мелким речным жемчугом вдоль корсажа и спускающееся к полу тяжелым, неподъемным шлейфом. Корсаж туго стягивал ребра, заставляя держать спину неестественно прямо. Каждый раз, когда она делала вдох, костяные пластины китового уса впивались в тело, напоминая о границах ее свободы. Границы эти были очерчены золотом.

Вокруг нее текла река жизни, которую принято называть высшим светом Петербурга. Мужчины в безупречных фраках с атласными лацканами двигались плавно, как сытые хищники. Их разговоры звучали мерным гулом прибоя, где каждая волна была пошлостью, завернутой в дорогой шелк слов. — Графиня Н., слышали? Третьего дня проиграла в штос родовое имение под Калугой… — Ах, mon cher, зато какой фарфор! Говорят, сервиз заказывали еще при Елизавете… — А князь Т. совсем плох. Подагра-с. Но борзых щенков прислал отменных, я взял парочку для своей псарни…

Дамы, похожие на экзотических птиц, случайно залетевших в русскую зиму, трепетали веерами из страусиных перьев. Их смех звенел фальшиво, рассыпаясь мелкими льдинками. Они обсуждали фасоны платьев из Парижа, которые придут только через месяц на клипере, интриги английского посланника, который строил глазки жене министра финансов, и несварение желудка старой княгини Оболенской. Дарье казалось, что если прислушаться внимательнее, то за этим человеческим щебетом можно различить сухой треск трущихся друг о друга костей скелета — истинного хозяина этого дома.

Она поймала свое отражение в огромном венецианском зеркале между двумя канделябрами. Из тяжелой рамы на нее смотрела бледная, почти прозрачная девушка с высокой прической, украшенной ниткой крупного бриллианта чистой воды. Бриллианты холодили затылок. Глаза на этом отражении казались слишком темными и большими для такого тонкого лица, а губы, тронутые лишь каплей пчелиного воска, были плотно сжаты. Она выглядела именно так, как должна выглядеть единственная дочь графа Сергея Андреевича Воронцова: отстраненно, дорого и совершенно недоступно. Кукла, выставленная на аукцион тщеславия, где главным лотом была не красота, а чистота породы и размер земельных наделов, прилагавшихся к невесте.

К ней подплыл отец. Сергей Андреевич, облаченный в черный фрак, сам казался выточенным из мореного дуба — монументальный, седовласый, пахнущий табаком «Гавана» и властью. Его лицо состояло из прямых углов и глубоких складок, в которых, казалось, навсегда застыл петербургский туман. — Держи подбородок выше, душа моя, — его голос прозвучал тихо, но перекрыл шум ближайшего кружка сплетников. — Князь Мещерский смотрит в нашу сторону. У него три сахарных завода и страсть к породистым лошадям. Весьма выгодная партия. — Я не лошадь, чтобы меня сватать, па, — ответила Дарья, не поворачивая головы. Ее взгляд был прикован к танцующим. Граф едва заметно поморщился, отчего его левое веко дернулось — старая контузия давала о себе знать после бессонных ночей в Департаменте. — Не смей говорить со мной языком курсисток-нигилисток, — процедил он сквозь зубы, предназначенные для разгрызания грецких орехов. — Ты — мой единственный наследник. Вернее, наследница. Титул перейдет мужу. Имение требует мужской руки. Или ты намерена сама считать копны сена и судиться с мужиками из-за недоимок? — Я могла бы управлять имениями не хуже мужчины, — возразила она, наконец повернувшись. Свет канделябров упал на ее бриллиантовую диадему, пустив злого солнечного зайчика прямо в глаз стоявшему рядом камергеру. — Управлять — удел приказчиков, Даша, — отрезал граф. — Твое дело — быть знаменем. Лицом рода. Чтобы ни один купчик-выскочка из Твери не смел смотреть на тебя иначе как снизу вверх. Мысли оставь мужчинам. У тебя есть долг перед предками. Перед дедом, который выбился в люди при Николае Павловиче. Перед прадедом, чьи кости гниют под Бородино. Этот бал стоит больше, чем годовое жалование уездного учителя. Помни об этом.

Он коротко кивнул, принимая подобострастный поклон какого-то гвардейского поручика, и растворился в толпе, направившись к группе генералов, окруживших вдовствующую императрицу-мать. Дарья осталась одна. Слова отца оседали на душе тяжелой каменной пылью. Долг. Порода. Лицо рода. Ей двадцать лет, но вся ее жизнь была расписана по часам еще до ее рождения. Утренний туалет, уроки французского с мадам Жири, верховая езда в закрытом манеже, вышивание бисером гербов, чтение одобренной литературы, визиты вежливости, балы. Замужество. Рождение сыновей для продолжения фамилии. Смерть.

Неужели это все? Неужели эта тугая шнуровка, этот холодный камень на пальце (отцовский подарок «на помолвку», хотя жениха еще не выбрали) и этот титул — графиня Воронцова — и есть ее суть?

Она сделала глоток из бокала, который держала в руке. Шампанское оказалось безвкусным, кислым. Оно лишь обожгло горло. Дарья обвела взглядом зал, пытаясь найти хоть одно живое лицо, хоть одну искру подлинного чувства среди этой выставки механических кукол.

Вот престарелый барон фон Штиль целует руку шестнадцатилетней Вареньке Голицыной. Барону нужны связи тестя-генерала, Вареньке — статус замужней дамы, чтобы открыто принимать любовника-поэта. Между ними нет ничего, кроме взаимной выгоды, упакованной в ритуал галантности. Это не поцелуй руки, это подписание векселя.

В центре зала вальсировали молодые. Кавалеры уверенно вели своих дам в такт оглушительной мазурке, исполняемой полковой музыкой. Лица кавалеров выражали либо скуку, либо плохо скрываемое вожделение. Лица дам — усердие. Они считали шаги, следили за веером, контролировали поворот плеча, чтобы показать бриллиантовую брошь в самом выгодном свете. Никто не улыбался глазами. Танец был геометрией, набором правильных фигур, исключающим случайность соприкосновения душ. Если партнер наступал на ногу, он мысленно проклинал свою неловкость, боясь испортить новые туфли или вызвать неодобрение света, но никогда не испытывал искреннего смущения.

У дальнего окна, там, где тени от тяжелых штор ложились на стену причудливыми арабесками, стоял молодой человек. Дарья заметила его краем глаза минуту назад, но мозг отказывался признавать его присутствие, настолько он выпадал из общей картины. Он был одет безупречно — темно-синий сюртук сидел на нем как вторая кожа, — но ворот рубашки был расстегнут на две пуговицы, что считалось вопиющей небрежностью. Он не танцевал. Он даже не смотрел на танцующих. Его взгляд был устремлен куда-то поверх голов, сквозь лепнину потолка, в невидимую точку пространства.

В его профиле было нечто неправильное, острое. Нос с легкой горбинкой, слишком резко очерченная линия челюсти, будто его вырезали из камня неумелым, но страстным резцом. Он не пил шампанское, не перебрасывался шутками со знакомыми. Казалось, воздух вокруг него имеет другую плотность — более густой, тяжелый, настоящий. Время от времени его пальцы правой руки совершали странное движение, словно он хотел что-то написать в воздухе или раздавить невидимое насекомое.

Дарья почувствовала, как ледяной озноб пробежал по позвоночнику, минуя горячие объятия корсета. Впервые за весь вечер ей стало физически страшно. Страх пришел не извне. Он родился внутри, в той точке груди, где сходятся ключицы. Осознание ударило ее с силой упавшей люстры.

Все они — включая ее саму — мертвы.

Они умерли давно, возможно, еще в колыбели, когда акушерка впервые перевязывала их запястья синими или розовыми лентами согласно сословию. То, что сейчас дышало, смеялось и перемывало кости князю Т., было лишь сложным химическим процессом распада. Золото разъедало их изнутри быстрее, чем ржавчина ест железо. Богатство было их саваном, титулы — эпитафиями, высеченными на надгробиях из каррарского мрамора. Они покупали французские вина, чтобы залить вкус пепла во рту. Заказывали портреты Брюллова, чтобы запечатлеть свои посмертные маски в цвете живых людей. Заключали брачные союзы, чтобы их могилы находились рядом на Тихвинском кладбище Александро-Невской лавры.

Ее собственная белоснежная кожа, которой так восхищались компаньонки, говоря «чистый фарфор», была кожей статуи. Ее изящные манеры, за которые гувернантка ставила «прелестно», были затверженными движениями покойницы, играющей в жизнь. Она посмотрела на свои руки, затянутые в длинные лайковые перчатки цвета слоновой кости. Пальцы чуть заметно дрожали. Под тканью, скрытая от чужих глаз, лежала настоящая, теплая, пульсирующая плоть. Единственная живая вещь во всей этой золотой клетке.

Она вдруг поняла, что задыхается. Не от тесного корсета — к нему она привыкла с пятнадцати лет. Она задыхалась от отсутствия смысла. От вакуума, который заполняли звуки оркестра и запах увядающих тюльпанов. Ей захотелось сорвать с шеи ожерелье стоимостью в деревню вместе с крепостными, разорвать на груди шелк, выйти в центр зала, встать посреди вращающихся пар и закричать. Закричать так, чтобы лопнули хрустальные подвески на люстрах. Закричать о том, что король голый, что золото — это просто желтый металл, а их души съела плесень праздности.

Но вместо крика она лишь крепче сжала ножку бокала. Стекло тихонько хрустнуло. Тонкая трещина змеей побежала вверх, и по ее белой перчатке потекла струйка холодного, липкого шампанского, мгновенно впитываясь в ткань и становясь темным пятном — единственным темным пятном в ее стерильно-белом образе. Боль от впившегося в ладонь осколка показалась ей очищающей. Настоящей.

Молодой человек у окна внезапно моргнул. Медленно, тяжело, словно просыпаясь от долгого сна. Его пустой взгляд сфокусировался. Он опустил голову и посмотрел прямо на нее. Сквозь расстояние в сорок шагов, сквозь мельтешение лакеев в пудреных париках, сквозь звон шпор и женский смех.

Их взгляды встретились.

Время споткнулось. Мазурка продолжала греметь, но звук стал ватным, далеким, как сквозь толщу воды. Дарья перестала чувствовать боль в порезанной ладони. Перестала ощущать тяжесть бриллиантов и тугую хватку китового уса. Мир сузился до двух точек: его серых, абсолютно неподвижных глаз и ее расширенных зрачков.

В его взгляде не было мужского интереса. Там не было желания оценить стоимость ее платья или перспективы ее приданого. Там вообще не было эмоций, понятных светскому человеку. Там была бездна. Холодная, бесконечная пустота космоса, в которой гаснут звезды. Взгляд человека, который заглянул за край собственной жизни и обнаружил там не Бога и не ад, а лишь равнодушную математическую формулу.

И в этой формуле Дарья Воронцова, с ее титулом, землями и идеальной родословной, значилась нулем. Пустым местом. Иллюзией.

Он медленно, очень медленно поднял правую руку. Не в приветствии. Он приложил указательный палец вертикально к губам, призывая к тишине. Хотя вокруг и так стоял шум, этот жест парализовал ее волю сильнее любого приказа. Затем его губы дрогнули, складываясь не в улыбку, а в гримасу невыразимой скорби и понимания. Он знал. Он видел каждую золотую чешуйку на ее панцире и понимал, что под ней скрывается нагое, испуганное мясо, отчаянно пытающееся доказать, что оно еще живо.

«Кто ты?» — беззвучно прошевелила она губами, чувствуя, как по спине течет холодный пот.

Он едва заметно покачал головой. Нет. Не сейчас. Его рука опустилась. Он сделал крошечный шаг назад, отступая в спасительную темноту оконной ниши, сливаясь с тенями бархатных драпировок. Еще мгновение — и его силуэт исчез, растворился в полумраке, словно его и не было. Словно он был лишь оптической иллюзией, миражом, рожденным испарениями свечного жира.

Дарья судорожно выдохнула. Сердце билось где-то в горле, отдаваясь пульсом в висках. Она посмотрела на свою руку. Кровь смешалась с шампанским, образовав на белом шелке грязно-розовый цветок. Больно не было. Было стыдно. До слез, до жжения в глазах стыдно не за разбитый бокал и испорченную перчатку. Ей было невыносимо стыдно за то, что секунду назад она готова была продать половину отцовских заводов и заложить душу дьяволу только за то, чтобы этот странный незнакомец подошел к ней и сказал хоть слово. Потому что в его молчании было больше жизни, чем во всех криках этого зала.

— Mademoiselle Vorontsova? Вам дурно? Вы побледнели.

Перед ней возник сияющий, идеально выбритый ротмистр Преображенского полка. Его нафабренные усы топорщились, как у кота, укравшего сметану. Он протягивал ей надушенный платок. — Позвольте вашу ручку. Вы пролили вино. Это ужасная примета, говорят, к слезам, но мы можем исправить это танцем. Первая кадриль за вами, я записал нас еще час назад.

Его слова были правильной вязью, его намерения — предсказуемыми, его будущее — ясным: чин полковника, выгодная женитьба, домик в Крыму, апоплексический удар в пятьдесят лет. Идеальная биография для идеального механизма.

Дарья посмотрела на протянутый ею платок. На свой окровавленный палец. На лоснящееся от благополучия лицо ротмистра. И впервые в жизни осознала чудовищную, пьянящую свободу выбора. Свободу сказать «нет».

Она аккуратно положила разбитый бокал на поднос проходящего мимо ливрейного лакея. Лакей вздрогнул, но удержал равновесие, поклонился и поспешил прочь, пряча удивление.

— Благодарю вас, Алексей Петрович, — произнесла Дарья своим обычным, ровным голосом, от которого у матери обычно теплело на сердце — таким послушным он казался. — Но я вынуждена отказаться. У меня невыносимо болит голова. Кажется, я переоценила стойкость местного климата.

Она не стала ждать его ответа. Не стала делать книксен. Развернувшись на каблуках так резко, что шлейф платья опасно занесло вбок, она пошла сквозь толпу. Прямо, не соблюдая этикет обхода, разрезая волны гостей, как нос броненосца режет невскую волну.

Музыка мазурки достигла своего крещендо. Пары замерли в финальной фигуре. Зал содрогнулся от аплодисментов. Кто-то восторженно ахнул, глядя на потолок. Дарья не обернулась. Она шла к выходу из зала, туда, где начиналась анфилада темных, пустынных комнат, ведущих в зимнюю оранжерею.

Отец заметил ее маневр слишком поздно. Она видела боковым зрением, как он прервал разговор с министром путей сообщения и сделал шаг в ее сторону, его лицо начало наливаться багровой краской. Но Дарья лишь ускорила шаг.

Золотая клетка осталась за спиной. Замок щелкнул не снаружи, где стояли гвардейцы у дверей, а внутри — в тот момент, когда разбился бокал. Она уходила в темноту коридоров, прижимая к груди кровоточащую руку, и единственное, что она знала наверняка — пути назад, в мир смеющихся мертвецов, больше нет. Тот человек у окна открыл дверь. И теперь ей нужно было найти ключ, чтобы запереть ее навсегда или шагнуть в неизвестность. Бал продолжался, золотая пыль кружилась в луче света, но эпоха графини Дарьи Сергеевны Воронцовой в этих стенах закончилась. Оставалось только понять, кем начинается следующая.

Холод каменного пола сменился влажным, тяжелым теплом тропиков, стоило ей миновать тяжелые дубовые двери малой гостиной. Зимняя оранжерея предков встретила ее запахом мокрой земли, прелой листвы и цветущих орхидей, которые требовали содержания целого штата садовников круглый год. Здесь, под стеклянным куполом, среди фикусов в человеческий рост и банановых деревьев, время текло иначе. Капающая с листьев вода отсчитывала секунды точнее любых напольных часов Павла Буре.

Дарья привалилась спиной к холодной колонне, поддерживающей свод. Пальто подать не успели, и тонкий шелк платья не защищал от ночной прохлады, проникающей сквозь щели в старом стекле. Озноб становился настоящим, физическим. Она разжала кулак. Порез оказался глубже, чем показалось сначала — осколок стекла оставил глубокий, рваный след поперек ладони. Кровь, темная в полумраке, капала на листья папоротника внизу. Огромный лист сердито сомкнулся, приняв алчную жертву.

— Сударыня, негоже стоять на сквозняке. Застудите грудь, лекари нынче дороги, а батюшка ваш счета оплачивать не любит.

Голос раздался откуда-то сверху, из переплетения ветвей старой монстеры. Дарья вскинула голову, инстинктивно пряча раненую руку за спину. На широком деревянном подоконнике второго яруса оранжереи, там, где обычно хранили садовый инвентарь, сидел тот самый незнакомец. Он снял сюртук и остался в одной белоснежной рубашке, закатанные рукава которой открывали сильные, жилистые предплечья. Он подогнул ноги в идеально начищенных сапогах, обхватив колени руками, и смотрел на нее сверху вниз с видом скучающего демиурга, наблюдающего за муравьем, решившим свернуть с протоптанной тропы.

— Как вы здесь оказались? — голос Дарьи прозвучал хрипло. — Охрана… — Ваша охрана пьет смирновскую водку в караулке и рассуждает о преимуществах нарезных штуцеров перед гладкоствольными ружьями, — лениво перебил он. — Замок на двери оранжереи открывается обыкновенной женской шпилькой. Я проверял. Кстати, ваша прическа скоро развалится. Левый валик ослаб.

Дарья непроизвольно коснулась волос. Шпилька действительно едва держалась. Щеки вспыхнули жаром — не от смущения, а от злости на собственную уязвимость. — Кто вы такой? — спросила она, стараясь вернуть себе утраченное достоинство графской дочери. — Что вам угодно?

Он легко, без видимых усилий спрыгнул с подоконника. Высота была сажени в полторы, но приземлился он абсолютно бесшумно, подняв в воздух лишь облачко сухой земли. Теперь он стоял так близко, что Дарья уловила запах сырой кожи, дешевого едкого мыла и чего-то металлического, похожего на кровь или оружейную смазку. Никакого парфюма. Ни капли мускуса или амбры, которыми привыкли обливать себя гости отца.

— Мне угодно наблюдать крах империй, — ответил он просто. Его серые глаза изучали ее лицо, игнорируя бриллианты и дорогую ткань. — Ваш крах, Дарья Сергеевна, обещает быть весьма живописным. Вы испортили платье ценой в годовой доход хорошего адвоката ради того, чтобы привлечь мое внимание. Примитивный, но действенный прием. Почти первобытный. — Я его не портила ради вас! — возмутилась она, сжимая здоровую руку в кулак. — Я… я просто… — Просто поняли, что умираете, — закончил он за нее. Он наклонился, бесцеремонно взял ее раненую ладонь своими пальцами — сухими и горячими — и поднес к свету тусклой газовой лампы. — Глубоко. Зашивать надо. Иначе останется шрам, и играть на арфе будет неудобно. Арфа ведь входит в обязательную программу воспитания ангелочков вроде вас?

Его близость лишала мыслей. От него пахло опасностью и правдой. Дарья попыталась вырвать руку, но его хватка оказалась железной. — Пустите. Вы говорите загадками. Это пошло. — Загадки придумывают те, кому нечего сказать, — он отпустил ее руку и выпрямился. — Я говорю прямо. Вы сидите в золотой клетке. Прутья инкрустированы сапфирами, дверца заперта на замок работы Фаберже, но это все равно клетка. А птичка внутри сгнила заживо от тоски. Сегодня ночью трупный запах прорвался наружу. Отсюда и шок окружающих. Отсюда и ваше желание бежать. — Вы сумасшедший, — прошептала Дарья, делая шаг назад. Каблук наткнулся на корень дерева. — Вас выпорют на конюшне за проникновение в дом. Отец вызовет жандармов. — Ваш отец вызывает жандармов только тогда, когда крестьяне отказываются платить оброк сверх меры, — усмехнулся незнакомец, обнажая ряд неровных зубов. Улыбка не сделала его лицо добрее, лишь добавила хищности. — Меня нельзя выпороть. И арестовать тоже затруднительно. Видите ли, официально я существую лишь в виде свидетельства о смерти пятилетней давности. Пуля в легкое под Карсом. Хоронили в закрытом гробу. Очень удобно для перемещений.

Он прошелся по оранжерее, касаясь пальцами широких листьев фикуса. Листья сворачивались от его прикосновений, словно от ожога. — Вы спросили, кто я. Можете звать меня Элей. Это удобное имя. Короткое. Не тянет за собой хвост из великих дедов, выигранных сражений и просроченных закладных. — Элей? — переспросила Дарья. Имя звучало чужеродно, как латынь в устах конюха. — Это титул? Фамилия? — Это функция, — он остановился и посмотрел ей прямо в глаза. — Я — корректор реальности. Механик человеческой воли. Когда шестеренки общества стираются и начинают скрипеть, издавая такие вот тошнотворные звуки, — он махнул рукой в сторону залы, откуда доносился приглушенный гул праздника, — прихожу я. Смазываю кровью. Или страхом. Иногда достаточно одного взгляда, чтобы механизм пошел вразнос.

Дарья слушала его, и безумие происходящего постепенно уступало место чему-то другому. Любопытству. Чистому, лабораторному интересу естествоиспытателя, столкнувшегося с новым видом ядовитой змеи. — Мой взгляд? Вы имеете в виду себя? Вы думаете, что одним взглядом сломали мне жизнь? — Я ничего не ломал, Дарья Сергеевна. Я лишь нажал на курок вашего собственного разума. Конструкция была готова к выстрелу, боек давно соскочил. Вы годами смотрели на этот балаган и убеждали себя, что так и должно быть. Что рвота от переедания икры — это признак хорошего пищеварения. А сегодня вечером пазл сложился. Вы увидели абсурд. Абсурд всегда выглядит как смерть. Вот вы и истекаете кровью.

Он кивнул на ее ладонь. Кровь продолжала сочиться, пропитывая уже вторую перчатку. — Зачем вы здесь? — повторила она вопрос, но уже без прежнего страха. — Чего вы хотите от меня? Элей вздохнул и провел рукой по лицу, снимая усталость. Впервые за весь разговор он показался ей не всесильным духом, а просто очень изможденным человеком. — Хочу предложить сделку. Вашу бессмертную, ничем не обремененную, кроме долгов чести, душу — против возможности дышать полной грудью. — Это метафора? — Самый что ни на есть физический факт. Хотите проверить? — он шагнул к ней вплотную. Настолько близко, что Дарья ощутила жар его тела сквозь слои ткани. — Сделайте глубокий вдох. Так, как вы делаете это каждый день. Втяните в себя этот воздух. Воздух вашей клетки.

Она машинально подчинилась. Набрала полную грудь воздуха оранжереи. Запахи влажной земли и гниющих цветов тут же сдавили легкие спазмом. Воздух стал густым, осязаемым, он забивал горло, вызывая приступ кашля. Дарья схватилась за шею, пошатнулась. Ей снова не хватало кислорода, как там, в зале, но теперь причина была иной. Воздух буквально отказывался входить в нее. — Вы чувствуете? — спокойно спросил Элей. — Ваши легкие не принимают эту среду. Организм отторгает симулякр. Вы можете остаться здесь. Сейчас придет дворецкий, доложит отцу. Вас проводят в будуар, дадут нюхательные соли, вызовут доктора Германа. Он промоет рану слабым раствором марганцовки, наложит повязку. Через неделю вы будете танцевать котильон с князем Мещерским. Будете рожать ему детей. Лет через тридцать умрете от инсульта, вызванного очередным проигрышем сына в Английском клубе. И все это время ваши легкие будут вот так же гореть, потому что вы будете дышать смертью. Согласны?

Дарья вцепилась здоровой рукой в колонну, чтобы не упасть. Слезы ярости и отчаяния выступили на глазах. Она ненавидела его в эту секунду. За правду, которая была страшнее любой лжи. — А альтернатива? — выдавила она. — Служить вам? Стать содержанкой? Агентом охранки? Что значит «дышать» в вашем понимании? Элей медленно обошел ее кругом, словно оценивая племенную кобылу. Его взгляд был лишен похоти, но полон холодного анатомического интереса. — Альтернатива — стать никем. Пустотой. Белым листом. Вы уйдете отсюда сегодня. Через черный ход. Без денег, без документов, без кольца на пальце. Вы станете пылью на дорогах империи. Я научу вас видеть швы, на которых держится этот мир. Научу проходить сквозь них. Вы узнаете, что такое настоящая свобода воли. Цена высока: вы потеряете право на защиту. Любой закон, любая привилегия вашего рода станут для вас чужими. Если вас убьют в подворотне, никто не пришлет следователя по особо важным делам. Вы сгорите, как мотылек, полетевший на настоящий огонь вместо газового рожка.