Наследница

Глава 1. Черный ворон и алое вино

Карета остановилась так плавно, словно возница боялся расплескать ту звенящую тишину, которая повисла над владениями старого графа. Анастасия не стала дожидаться лакея. Она сама толкнула тяжелую дубовую дверцу, и та отворилась со звуком, похожим на вздох уставшего зверя. Ступив на мокрую брусчатку внутреннего двора, она первым делом вдохнула воздух полной грудью. Пахло прелой листвой, остывающим камнем и чем-то сладковато-глинистым — запахом свежей могилы, который ветер доносил из-за восточной стены парка.

На ней было платье цвета венозной крови, глубокого, почти черного в тени арочного проезда. Никакого траурного крепа, никаких вуалей, скрывающих лицо. Только тяжелый бархат, жесткие косточки корсета, впившиеся в ребра, и идеальная осанка женщины, привыкшей носить на своих плечах вес чужих ожиданий. Ее волосы цвета воронова крыла были собраны в простой, но безукоризненный узел на затылке, открывая длинную, бледную шею. Единственным украшением служила фамильная печатка на среднем пальце левой руки — массивная черная сталь, которую прежний владелец ее линии носил на охоте.

Она подняла взгляд. Особняк нависал над ней серой громадой позднего классицизма. Десятки окон второго этажа тускло отражали низкое ноябрьское небо. Ни одно из них не горело приветливым светом. Дом был мертв еще при жизни своего хозяина, а теперь окончательно превратился в склеп.

У парадного крыльца уже собралась толпа. Это была не скорбящая родня, сбившаяся в тесный круг поддержки. Это был паноптикум, выставка хищников, пришедших оценить добычу перед разделом. Старая знать, чьи имена значились в летописях империи задолго до того, как дед нынешнего государя заложил первый камень Петербурга. Бароны с лицами, напоминающими выдубленную кожу; графини, затянутые в тугие шелка, чей цвет варьировался от пепельного до темно-лилового; молодые наследники с беспокойными глазами игроков, считающие в уме возможные доли наследства.

Их шепот стих мгновенно, стоило лишь черной перчатке Анастасии коснуться локтя слуги, подававшего руку. Звук этого касания показался выстрелом в вакууме. Сотни глаз вонзились в нее. В их взглядах не было горя. Там плескалось чистое, незамутненное изумление, граничащее с суеверным ужасом.

— Помилуй Бог… — выдохнул кто-то из задних рядов, седоусый генерал с лентой через все пузо. — Сама явилась.

Анастасия позволила себе легкую паузу. Она медленно обвела взглядом лица, задерживаясь на каждом не более секунды. Этого хватило, чтобы большинство почувствовали себя неуютно, будто их застигли за подсматриванием в замочную скважину. Она видела этих людей на балах Зимнего дворца, на скачках в Царском Селе, на премьерах в Мариинском театре. Они всегда смотрели сквозь нее, считая дочерью опального промышленника-выскочки, жалкой парвеню, которой старый чудак-аристократ милостиво позволил дышать одним воздухом с ними. Теперь они смотрели прямо на нее, и во взгляде каждого читалась одна и та же лихорадочная мысль: как?

Дядя Илларион, брат покойного, чья линия имела куда больше прав на майорат по всем законам божеским и человеческим, выступил вперед. Его жабо топорщилось от негодования, а пухлые пальцы нервно теребили набалдашник трости. — Сударыня, — начал он голосом, дрожащим от сдерживаемой желчи. — Ваше присутствие здесь… неуместно. Граф скончался, не приходя в сознание, после третьего удара. Он никого не принимал последние полгода. Вы просто воспользовались его старческой… — Мой дядя умер в полном рассудке, Илларион Петрович, — перебила Анастасия. Голос ее звучал низко, без малейшего надрыва, с той спокойной уверенностью хирурга, делающего первый разрез. — И если вы сделаете еще один шаг ко мне, я буду вынуждена расценить это как попытку давления на единственную прямую наследницу. Останьтесь там, где стоите. Ровно три шага назад. Я пока еще терплю ваше общество исключительно из уважения к процедуре прощания.

Илларион побагровел так, что казалось, жилы на его шее сейчас лопнут. Толпа позади него загудела, как растревоженный улей. Послышались возмущенные перешептывания: — Наглость… — Бесстыдство… — Да кем она себя возомнила? — Говорят, она жила в Швейцарии затворницей десять лет… — Какая Швейцария, судари, это дочь старой ведьмы! Старик совсем выжил из ума!

Анастасия даже не повернула головы на звук голосов. Она смотрела только на Иллариона, заставляя его чувствовать себя насекомым под увеличительным стеклом. — У вас есть возражения против моего права находиться в доме моего деда? — спросила она тихо. — Насколько я помню свод законов Российской империи, право присутствия на оглашении воли принадлежит тому, кто в этой воле упомянут. Если желаете оспорить мое существование, вам придется делать это в окружном суде. А туда, насколько мне известно, принято являться в сюртуках, а не с опухшим лицом после бессонной ночи в клубе.

Слова «суд» и «окружной» подействовали на старую знать отрезвляюще, как ушат ледяной воды. Скандалы хороши для светской хроники, но судебные тяжбы пожирают состояния быстрее, чем моль съедает соболиные шубы. Илларион дернул кадыком, смерил ее полным ненависти взглядом и отступил, сливаясь с черно-серой массой родственников.

В этот момент тяжелые двери особняка распахнулись. На пороге возник стряпчий Игнатий Савельевич — маленький, сухой человечек в наглухо застегнутом черном рединготе. Лицо его цветом напоминало пергамент, а глаза за стеклами очков-пенсне казались двумя булавочными головками. В руках он сжимал кожаный портфель, прижимая его к груди, как спасательный круг. За его спиной маячил дворецкий Прохор — единственный человек в этом доме, чье лицо не выражало ничего, кроме вековой усталости камня.

— Господа, прошу в малую гостиную, — проскрипел стряпчий, не глядя ни на кого конкретно. — Время не ждет. Дела земные должны быть завершены до заката.

Толпа потекла внутрь, шурша шелками и скрипя сапогами. Анастасия пропустила всех вперед. Она шла последней, чувствуя, как взгляды жгут ей спину между лопаток. Мраморный пол холла блестел от влаги — полы явно мыли в спешке, и запах сырой тряпки смешивался с ароматом тубероз, которые садовник зачем-то расставил в вазонах вдоль лестницы. Запахи смерти и фальшивой жизни.

Малая гостиная встретила их спертым воздухом и холодом. Шторы были плотно задернуты, хотя день снаружи был относительно светлым. Камин не топили. Массивный стол красного дерева занимал центр комнаты, вокруг него стояли двенадцать жестких стульев с прямыми спинками. Для тех, кому стульев не хватило, остались стоять вдоль стен, переминаясь с ноги на ногу.

Игнатий Савельевич водрузил свой портфель на столешницу. Звук упавшей кожи прозвучал гулко, как удар колокола. Он обвел собравшихся взглядом, убедился, что все места заняты, откашлялся и открыл замок. Внутри лежала всего одна вещь — плотный конверт из дорогой вержированной бумаги, запечатанный сургучом с гербом рода: черный ворон, держащий в клюве сломанную алую розу.

Стряпчий взял со стола бронзовый нож для писем, но Анастасия сделала легкое движение рукой. — Не трудитесь, Игнатий Савельевич, — сказала она. — Я вскрою.

Она подошла к столу. Родственники затаили дыхание. Даже те, кто минуту назад шипел проклятия, теперь инстинктивно подались вперед. Таинство чтения чужой воли обладает гипнотической силой, перед которой меркнет любая вражда. Все хотели услышать цифру. Хотели узнать, сколько сотен тысяч десятин леса, сколько золотых приисков на Урале, сколько акций железных дорог и векселей Государственного банка перейдет сегодня из одних рук в другие.

Анастасия взяла конверт. Ее пальцы, затянутые в тонкую кожу перчатки, легко сломали печать. Она извлекла сложенный вдвое лист. Развернула его. Пробежала глазами первые строки. Уголок ее губ едва заметно дрогнул — то ли в усмешке, то ли в признаке мимолетной брезгливости.

Она начала читать вслух. Без предисловий. Без подобающей моменту торжественности. — «Я, граф Алексей Николаевич Воронецкий, находясь в здравом уме и твердой памяти, сим объявляю последнюю волю свою», — ровным голосом произнесла она. — «Моему брату Иллариону, племянникам Виктору и Георгию, кузену Павлу и прочим кровным родственникам, ныне присутствующим в этой гостиной или тем, кто узнает о моей кончине позже…»

Здесь она снова сделала паузу, поднимая глаза от бумаги. Взгляд ее скользнул по лицам Иллариона, Виктора, Павла. Мужчины невольно сглотнули. — «…я оставляю свое глубочайшее презрение».

По гостиной прошелестел единый, непроизвольный вздох. Кто-то икнул. Баронесса Крюгер схватилась за сердце, театрально закатывая глаза, но вовремя вспомнила, что находится не на сцене, и опустила руку, опасаясь размазать тушь.

Анастасия продолжила, не меняя интонации: — «Вы прожили свои жизни как трутни, питаясь падалью моих успехов и кичась заслугами предков, которых сами никогда не знали лично. Вы ждали моей смерти не ради памяти обо мне, а ради доступа к моим счетам. Мне омерзительна ваша жадность, прикрытая лицемерием соболезнований. Поэтому каждому из вас, стоящих сейчас в этой комнате, я официально оставляю сумму в одну тысячу рублей ассигнациями. Этой суммы должно хватить на обратную дорогу до ваших имений и на бутылку приличного вина, чтобы залить горе утраты человека, которого вы ненавидели. Выплата будет произведена казначеем немедленно после подписания протокола сегодняшней встречи».

Тишина, последовавшая за этими словами, была иного свойства. Если раньше это была тишина ожидания, то теперь это была вакуумная пустота рухнувших надежд. Тысяча рублей. Для людей, ворочавших миллионами и проигрывавших в штосс поместья, это было не оскорблением. Это было физическим уничтожением. Илларион схватился за край стола так, что побелели костяшки. Виктор, его сын, сделал шаг к Анастасии, но наткнулся на встречный взгляд девушки и замер. В ее глазах не было злорадства. Там стояла абсолютная, космическая пустота.

— Читай дальше, — просипел Илларион. Голос его сорвался.

Анастасия перевернула страницу. Лист был заполнен мелким, убористым почерком графа лишь на треть. — «Что касается недвижимого имущества, земель, заводов, коллекции живописи и драгоценностей короны…» — она вновь подняла глаза, наслаждаясь тем, как вытягиваются лица присутствующих. — «Все вышеперечисленное, включая титул, гербы и привилегии, я завещаю моей единственной внучатой племяннице, дочери моего беглого сына Александра, Анастасии Сергеевне Вересаевой. Полное и безраздельное владение вступает в силу с момента постановки моей подписи ниже, сиречь с сегодняшнего дня. Опекуны не требуются. Совет директоров моих предприятий обязан подчиняться любому письменному распоряжению новой владелицы, заверенному ее личной печатью. Попытка любого юридического оспаривания данного документа влечет за собой немедленный отзыв доверенностей на управление активами и передачу всей бухгалтерской документации в Третье отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии для проверки чистоты происхождения капиталов».

Это был контрольный выстрел. Третье отделение. Государственная безопасность. Старые аристократы, многие из которых вели дела через подставных лиц, отмывали деньги или имели сомнительные связи за границей, физически ощутили холод кандалов. Угроза графа была изящнее любой дуэли. Он не лишил их денег — он угрожал забрать всё, обнажив их грязное белье перед жандармами.

— Подпись, дата, — закончила Анастасия и положила бумагу на стол текстом вниз. — Заверен государственным нотариусом третьего департамента неделю назад. Печати подлинные. Желающие могут ознакомиться с копией в присутствии судебного пристава завтра утром. Игнатий Савельевич, приступайте к протоколу отказа остальных претендентов.

Она сняла перчатки. Медленно, палец за пальцем, обнажая белые, сильные кисти рук, совершенно не похожие на руки избалованной наследницы. Положила их на стол рядом с завещанием.

Никто не двинулся с места. Страх парализовал их лучше любых цепей. Первым очнулся Павел, самый молодой и глупый из кузенов. Алкоголь и уязвленная гордость оказались сильнее инстинкта самосохранения. — Да ты… да кто ты такая?! — взвизгнул он, делая порывистый шаг к столу. — Дочь каторжника! Побирушка! Старик спятил! Мы требуем созыва семейного совета! Мы найдем врачей, которые подтвердят его недееспособность! Где свидетели?!

Анастасия посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. Затем ее левая рука метнулась к ящику стола с быстротой атакующей гадюки. Но вместо пистолета или звонка для прислуги она достала оттуда небольшую сафьяновую коробочку. Щелкнул замок.

Она вынула из бархатных гнезд два предмета. Первый — массивный стальной ключ причудливой формы. Второй — кольцо-печатку, точную копию той, что была у нее на руке, но значительно большего размера, мужскую. Герб ворона сиял холодной платиной.

Она бросила ключ на середину стола. Он проскользил по красному дереву и остановился точно перед носом Иллариона. — Это от восточного крыла. Там хранятся охотничьи трофеи вашего брата. Среди них есть великолепный белый медведь, убитый им на Шпицбергене. Заберите его себе. Сделаете из него коврик для прихожей. Будет соответствовать вашему статусу.

Затем она надела мужскую печатку на средний палец правой руки. Кольцо оказалось велико и съехало почти до сустава, выглядя нелепо и пугающе. Анастасия сжала кулак. Металл холодно блеснул в полумраке. — А это, господа, — произнесла она, и голос ее вдруг упал до шепота, от которого у стоящих вдоль стен похолодело в животе, — пропуск везде. В мои рудники. В мои банки. В мой дом. Любому, кто пересечет порог этого особняка без моего приглашения, охрана переломает ноги. Правило действует с этой секунды. Прохор!

Дверь гостиной открылась мгновенно, хотя никто не слышал шагов дворецкого. Он стоял в проеме, огромный и бесстрастный, как статуя командора. — Проводи господ, — велела Анастасия, не поворачивая головы. — Выдай каждому по кошельку согласно волеизъявлению деда. Проследи, чтобы кучера получили на чай. И проследи, чтобы ворота закрылись за последним из них. Плотно.

Прохор молча кивнул.

Началась постыдная, суетливая давка. Аристократы, забыв о достоинстве, ринулись к выходу, отталкивая друг друга. Им хотелось прочь из этого холодного дома, подальше от взгляда этой страшной девочки с кольцом мертвеца на тонкой руке. Илларион уходил последним. Обернувшись в дверях, он посмотрел на Анастасию с такой концентрированной ненавистью, что обычный человек сгорел бы заживо. — Ты подавишься этим золотом, — прошипел он. — Оно тебя сожрет. Такие, как твой отец, всегда кончают в петле. — Мой отец выбрал свободу, а не вашу золотую клетку, — спокойно ответила Анастасия. — Закройте дверь с той стороны, Илларион Петрович. Дует.

Дверь захлопнулась. Отсекая звуки удаляющейся толпы, шум проливного дождя, внезапно хлынувшего на город, и хруст гравия под колесами карет.

Анастасия осталась одна.

Звук собственного дыхания показался ей оглушительным. Она стояла посреди разгромленной ею гостиной, среди запаха тубероз и страха. Победа ощущалась странно. Она ждала облегчения, триумфа, может быть, легкой дрожи в коленях от пережитого напряжения. Вместо этого внутри разрасталась сосущая, леденящая пустота.

Тысяча акров паркета. Сотни комнат. Золото, которое можно измерять весом, а не монетами. Титул, позволяющий смотреть сверху вниз на императоров. И абсолютное, тотальное одиночество. Дед купил ее лояльность ценой уничтожения ее врагов, но цена оказалась слишком высокой — теперь у нее не осталось никого. Вообще никого. Она победила в войне, которой не хотела вести, и получила в качестве трофея собственную изоляцию.

Она обошла стол, провела пальцами по резному дубу. Дерево было отполировано до блеска десятилетиями чужих рук. Рук ее отца, когда он был ребенком и прятался тут от гнева своего родителя. Рук самого деда, подписывающего смертные приговоры своим конкурентам.

Нужно было осмотреть владения. Принять дела. Вызвать управляющего банком. Поставить подпись под сотнями бумаг. Механизм огромного капитала требовал смазки в виде ее внимания прямо сейчас. Любой час промедления означал миллионы убытка.

Но вместо кабинета управляющего ноги сами понесли ее прочь из малой гостиной, прочь от этого стола, ставшего эшафотом для целой династии нахлебников. Коридоры сменяли друг друга бесконечной анфиладой. Портуры в тяжелых рамах провожали ее слепыми глазами давно умерших предков Воронецких. Женщины с высокими прическами, мужчины в орденах, дети с напряженными лицами. Все они были частью одной цепи, звеном которой теперь стала и она. Цепи, выкованной из долга и золота.

Она искала библиотеку. Инстинкт подсказывал, что ответы — если они вообще существуют — прячутся не в сейфах, а в бумаге, исписанной чернилами.

Лестница на третий этаж, ведущая в приватные покои, была узкой и крутой. Сюда редко допускали гостей. Перила были стерты посередине — след миллионов спусков и подъемов одного-единственного человека. Анастасия вела ладонью по гладкому, теплому от воспоминаний дереву.

Дверь библиотеки нашлась в самом конце северного коридора. Простая, обитая потертой кожей, без всяких позолот и вензелей. Она резко контрастировала с кричащей роскошью остальной части особняка. Анастасия приложила ладонь к филенке. Дерево показалось ей живым.

Замок щелкнул от первого же поворота ключа, который она забрала со стола. Замок не сопротивлялся, словно ждал именно ее много лет.

Тяжелая дверь поддалась с тихим, протяжным стоном. Изнутри пахнуло пылью, сухим деревом, старой кожей переплетов и легким, едва уловимым ароматом ладана. Комната была огромной, двухсветной. Потолок терялся во мраке, опираясь на ряды книжных шкафов из мореного дуба, высотой в два человеческих роста. Лестница-стремянка на колесиках сиротливо стояла у дальнего стеллажа.

Окна здесь тоже были зашторены, но света было больше, чем в гостиной. Высокий канделябр на двадцать свечей стоял на массивном глобусе возле камина. Анастасия зажгла его от спички, найденной на каминной полке. Огонь вспыхнул, выхватывая из полумрака тысячи золоченых корешков.

Книги. Тысячи томов. Древние фолианты в деревянных обложках, прижатые медными застежками. Французская философия эпохи Просвещения. Немецкая метафизика. Русские летописи. Экономика. Астрономия. Здесь не было сентиментальных романов или сборников поэзии. Это была библиотека человека, который пытался препарировать мир, понять его устройство, найти в нем логику.

Анастасия медленно пошла вдоль полок, ведя пальцем по корешкам. Спиноза. Кант. Ницше. Маркс. Она вытащила наугад тяжелый том. «Так говорил Заратустра». Из книги выпал пожелтевший листок папиросной бумаги. На нем быстрым, летящим почерком деда было выведено карандашом: «Бог умер. Человек остался один на один с бездной. Свобода — это единственное условие сделки с дьяволом, в которой нет подвоха, потому что дьявол — это ты сам».

Она выпустила книгу. Том глухо ударился о ковер.

Девушка прошла к центру комнаты, где стоял рабочий стол. Никаких бюваров, пресс-папье или серебряных чернильниц. Только лампа с зеленым абажуром, стопка чистой бумаги и один-единственный предмет, выбивающийся из общего ряда утилитарности.

Хрустальный графин густого рубинового цвета. Рядом — пустой бокал с толстым дном. В графине оставалось еще на два пальца вина. Бордо урожая какого-нибудь далекого года, когда дед был молод и, возможно, счастлив.

Анастасия села в массивное кожаное кресло. Оно жалобно скрипнуло, принимая ее вес. Кресло хранит форму тела сидящего, подумала она. Сколько часов провел здесь старик? Сидел вот так же, смотрел на огонь и понимал, что построил империю, которая никому не нужна? Что вся эта земля, все эти заводы и акции — лишь попытка заглушить звон в ушах от абсолютной тишины вечности?

Она плеснула вина в бокал. Рубиновая жидкость поймала пламя свечей, превратившись в жидкую кровь. Анастасия поднесла стекло к лицу. Пахло терпко, глубоко, с нотками табака и осеннего леса.

Она не стала пить. Просто держала бокал обеими руками, согревая стекло. Впервые за весь этот долгий, чудовищный день она позволила себе расслабиться. Маска ледяной фурии дала трещину. Плечи, сведенные жесткой струной, чуть опустились.

Она выиграла. По закону, по праву сильного, по хитрости, унаследованной от деда, она вышвырнула гиен из их логова. Она хозяйка. Хозяйка пустоты.

Где-то высоко под потолком старые часы с маятником тяжело пробили четверть часа. Бой был глубоким, вибрирующим, отдающимся в зубах. Звук напомнил ей воронье карканье.

Черный ворон. Тот самый, с герба. Александр, ее отец, рассказывал ей в детстве сказки. Он говорил, что ворон — единственная птица, которая смотрит на солнце, не щурясь. Потому что знает: оно ничем не отличается от огня погребального костра. Свет есть форма горения. Жизнь есть форма подготовки к смерти.

Анастасия поставила бокал на стол, так и не пригубив. Она встала и подошла к окну. Резким движением она рванула тяжелую штору в сторону. Ткань затрещала, кольца со звоном посыпались на латунный карниз.

За толстым стеклом бушевала гроза. Косые струи дождя секли стекла, превращая ухоженный английский парк внизу в размытое пятно грязи и черных стволов. Небо было цвета свинца. Ни просвета, ни надежды.

Она прижалась лбом к холодному стеклу.

Свобода. Дед оставил ей абсолютную свободу. Никто больше не смеет указывать ей, во сколько вставать, что есть, за кого выходить замуж и в какой цвет красить стены. Она могла купить пароходство, закрыть все шахты, уехать на Тибет или построить на месте этого парка стеклянный куб.

Но свобода, лишенная цели, обернулась самым просторным казематом. Ей некому было доказывать свою силу. Некому было мстить. Враг повержен, и победитель стоит на поле битвы один, понимая, что война была единственным смыслом его существования.

Она отвернулась от окна. Взгляд ее упал на стену напротив рабочего стола. Между книжными шкафами висел портрет маслом. Граф Алексей Николаевич Воронецкий. Написанный лет сорок назад, в расцвете сил.

Он сидел в таком же кресле, в котором сейчас утопала она. Но в отличие от нее, он смотрел прямо на зрителя. И в его глазах не было ни властолюбия, ни скуки. Там горел чистый, незамутненный, исследовательский интерес безумного ученого. Он смотрел на мир так, словно решал сложнейшую математическую задачу, ответом на которую должна стать формула бессмертия. Или формула идеальной жестокости.

Анастасия медленно подошла к портрету вплотную. Она смотрела в собственные глаза. Форма подбородка, линия скул, тяжелый лоб — природа не оставила сомнений в их родстве.

— Ну что, старый ворон? — прошептала она в темноту комнаты, зная, что обращаясь к картине, обращается к самой себе. — Доволен?

Портрет молчал. Масло и холст не умеют отвечать. Но девушке показалось, что уголки нарисованных губ едва заметно дрогнули в понимающей, горькой усмешке.

Она поняла, почему он вызвал ее. Дело было не в юридических проволочках. Любой стряпчий передал бы ей документы почтой. Дело было в этом спектакле. Он заставил ее публично перерезать глотки их общему прошлому. Заставил отречься от иллюзии семьи, любви, принадлежности к чему-то большему. Он швырнул ее в эту бездну одиночества насильно, чтобы у нее не осталось времени на рефлексию. Чтобы некогда было плакать.

Ее пальцы сами нашли на столе колокольчик. Бронза была ледяной. Она нажала на пуговку изо всех сил.

Раздался резкий, требовательный звон.

Через минуту в библиотеку заглянул Прохор. Он вошел беззвучно, остановившись у порога. — Слушаю, Анастасия Сергеевна. — Еду, — бросила она, не отрывая взгляда от портрета. — Холодную телятину. Сыр. Фрукты. И кофе. Крепкий. Две чашки. Одну принесешь сюда через полчаса. Вторую заберу в спальню, когда пойду спать. — Спиртного? — уточнил дворецкий. — Нет. — Будут ли иные распоряжения? Охрана удвоена. Западные ворота заперты. Казначей ожидает в кабинете приказаний. — Распоряжение будет одно, — Анастасия наконец перевела взгляд с портрета на живого человека. — Найди мне лучшего архитектора в столице. Мне плевать, сколько он берет. Пусть послезавтра будет здесь. Мы будем строить новую оранжерею. На крыше западного крыла. Из цельного стекла. — В ноябре? — бровь дворецкого едва заметно дрогнула. — Строительный сезон закрыт. Фундамент поплывет. — Меня не интересует фундамент, — отрезала Анастасия. — Меня интересует вид. Когда идет снег, сидеть в тепле и смотреть, как он падает на голые ветви сада. Хочу видеть горизонт. Весь, целиком. Никаких деревьев перед глазами. Прикажи расчистить крышу. — Будет исполнено. — И еще, Прохор, — добавила она, когда дворецкий уже взялся за ручку двери. — Сними этот портрет. Аккуратно. Упакуй в ящик. И отправь в мою бывшую квартиру на Литейном. Ему здесь не место. Библиотека — для живых мыслей, а не для призраков.