Наследница

Глава 2. Дом, который дышит роскошью

Сон не пришел. Анастасия знала это еще до того, как ее голова коснулась шелковой подушки в хозяйской спальне. Она лежала неподвижно, вытянув руки вдоль тела, глядя в бархатный мрак высокого потолка. Четыре пасторальные фрески, изображающие времена года, едва угадывались в тусклом свете одинокой ночной свечи на прикроватном столике. Весна была робкой, Лето — изобильным, Осень — меланхоличной. Зима же представляла собой белую пустоту, разрываемую лишь черными силуэтами воронов.

Часы в галерее пробили три раза. Глубокий, вибрирующий звук поплыл по анфиладам, отражаясь от мрамора и позолоты, медленно затухая где-то под сводами зимнего сада. Три часа ночи. Время самого глубокого сна для живых и самой активной жизни для призраков. Но дом Воронецких не нуждался в привидениях. Он сам был призраком — огромным, дышащим, пульсирующим механизмом из камня, дерева и человеческой памяти.

Анастасия села на кровати. Движение вызвало легкий скрип пружин, прозвучавший в тишине неприлично громко. Спальня графа поражала воображение не богатством — она поражала масштабом. Это был бальный зал, втиснутый под крышу, разделенный надвое монументальным балдахином из черного дерева и темно-бордового бархата. Стены были обиты тем же тяжелым шелком цвета запекшейся крови. Мебель — массивная, флорентийской работы, инкрустированная перламутром и бронзой, казалась вытесанной из цельных скал. Здесь не было легкомыслия будуара или интимности спальни. Здесь был алтарь мужского эго, требующего поклонения пространству.

Она спустила босые ноги на ковер. Персидский, ручной работы, толщиной в ладонь. Ворс поглотил звук ее шагов полностью. Это свойство ковра стоило дороже годового жалованья уездного губернатора. Анастасия прошлась вдоль окон, закрытых тяжелыми ставнями, которые Прохор запер на ночь. Толщина дубовых досок могла остановить пушечное ядро. Дед строил эту комнату как цитадель. Место, куда нельзя войти без приглашения и откуда невозможно выйти, если хозяин решит оставить гостя внутри навсегда.

Подойдя к камину, она провела рукой по холодной мраморной полке. На ней стояли часы эпохи Людовика XV — золотая колесница Аполлона, запряженная серебряными конями. Циферблат был скрыт под выпуклым стеклом. Анастасия накрыла стекло ладонью. Колесница остановилась. Время властелина этого дома теперь зависело от движения ее пальцев. Эта мысль должна была принести удовлетворение, но вызвала лишь новый приступ глухой, сосущей тоски.

Она вернулась к кровати и дернула за витой шнур сонетки. Ожидание затягивалось. Прошло не менее пяти минут — путь дворецкого из нижнего этажа сюда занимал вечность. Наконец дверь бесшумно приоткрылась.

Прохор стоял на пороге, освещенный светом коридора. На нем был тот же черный сюртук, что и днем, ни единой складки, ни пылинки. Лицо оставалось непроницаемой маской старого слуги высшей пробы. — Вы звонили, Анастасия Сергеевна? — его голос звучал так же ровно, как если бы он спрашивал, подать ли ей утреннюю газету. — Я не могу спать, — ответила она, кутаясь в шаль, хотя в комнате было жарко от калориферов. — Слишком тихо. И слишком много… всего. Принесите мне ключи. — Ключи? — От всех дверей. Всех шкафов. Всех бюро. Сейфа в кабинете. Винного погреба. У вашего покойного хозяина была паранойя. Я хочу убедиться, что мы сможем открыть любую комнату в этом склепе. И принесите план дома. Настоящий план, а не ту гравюру для гостей в холле. Со всеми тайными ходами, слуховыми трубами и замаскированными лестницами.

Дворецкий позволил себе едва заметный наклон головы. Для него этот приказ означал нарушение строжайшего табу — неприкосновенности личных секретов господина даже после его смерти. Но лицо Прохора осталось спокойным. — Будет исполнено. Потребуется время, чтобы собрать связку. Некоторые ключи хранятся в канцелярии, некоторые граф носил при себе. К утру все будет у вас. — Не к утру, — отрезала Анастасия. — Через час. Если вам нужна помощь камердинера, разбудите его. Мне плевать, сколько людей вы лишите сна сегодня ночью. Мой первый день в качестве владелицы начался с публичного унижения моей семьи. Я намерена закончить его полным контролем над территорией. Свободны.

Когда дверь закрылась, Анастасия подошла к туалетному столику. Огромное трюмо в резной раме отразило ее фигуру — тонкую, почти бесплотную в белой кружевной сорочке, диссонирующей с тяжелой мужской архитектурой комнаты. Она смотрела на свое отражение долго, изучающе, словно видела чужого человека.

В стекле мелькнуло движение. За ее спиной, в глубине зеркала, на долю секунды проступил другой интерьер — более светлый, воздушный, с мебелью из карельской березы и ситцевыми занавесками. Детская. Ее детская, которой никогда не было в этом доме. Иллюзия исчезла так же быстро, как и появилась, оставив лишь запах озона и горечь во рту. Дед выжег память о сыне Александре из этих стен огнем своего презрения. Ни одной миниатюры на стенах, ни одного упоминания в семейных архивах, которые она успела просмотреть в библиотеке перед сном. Отец существовал только в виде черной даты рождения в церковной книге и легенд, которые шепотом рассказывала мать.

Через сорок семь минут — Анастасия отсчитывала их по пульсации крови в висках — Прохор вернулся. Он вошел без стука, неся тяжелый медный поднос. На подносе лежала гора металла: латунные стержни с головками в виде львов, орлов и гербовых щитов, перевитые кожаным ремнем. Рядом стояла керосиновая лампа «летучая мышь» и плотный тубус из свиной кожи. — Полная опись, — доложил дворецкий, опуская поднос на комод. — Сто сорок два ключа от внутренних помещений. Сорок восемь — от наружных ворот и черных ходов. Шесть ключей от сейфов. Один мастер-ключ от систем вентиляции. И карта подземных коммуникаций водопровода, которую предыдущий архитектор составил втайне от городского управления. Граф считал городские трубы ненадежными.

Анастасия взяла ближайший ключ — тяжелый, похожий на орудие пытки. Поднесла к глазам. — Где покои экономки? — Восточное крыло, третий этаж, смежные с бельевой. — Заперты всегда? — Исключительно на ночь. Днем доступ свободный для персонала. — Откройте. Сейчас.

Прохор молча взял ключ, подошел к двери, ведущей в малую гостиную, повернул замок, затем пересек спальню и открыл вторую дверь, ведущую в коридор восточного крыла. — Покои состоят из трех комнат… — Ведите, — перебила Анастасия.

Они шли по спящему дому. Коридоры, залитые дежурным светом газовых рожков, казались бесконечными. Паркет отзывался на шаги дворецкого глухим гулом, под ногами Анастасии он молчал. Девушка шла, касаясь пальцами обоев. Французские шелка, английская роспись по холсту, китайский рисовый лак. Каждая комната кричала о потраченных состояниях. Это была не коллекция любителя искусства. Это был арсенал. Каждый гобелен здесь стоил как полк кавалерии, каждая китайская ваза династии Мин служила идеальным вложением капитала, которое можно вывезти в кофре за один вечер, если империя начнет рушиться. Дед не украшал дом. Он закладывал фундамент своего политического бессмертия в предметы интерьера.

Покои экономки оказались неожиданно скромными, но безупречно чистыми. Узкая кровать, застеленная армейским сукном. Простой письменный стол. Распятие из мореного дуба на стене. Никаких рюшечек, фарфоровых пастушек или сентиментальных литографий. Женщина, управлявшая этим хаосом, жила по уставу монастыря. — Имя? — спросила Анастасия, оглядывая кабинет. — Марфа Игнатьевна. Служит в доме тридцать лет. Пришла еще при старой графине. — Позовите ее ко мне. В главный кабинет. К шести утра. Я хочу видеть книги учета расходов на содержание штата. До последней копейки. — Ночной персонал может расценить вызов экономки как дурное предзнаменование, — осторожно заметил Прохор. — Суеверия прислуги крепче гранита. — Пусть расценивают как хотят, — Анастасия повернулась к нему. Впервые за ночь в ее глазах блеснул холодный огонь. — Передайте всем: старая эпоха закончилась вместе с гробом деда. Теперь любое действие любого человека в этих стенах совершается по моему слову. Если кухарке понадобится яйцо для теста, она должна получить мое письменное разрешение. Мы начинаем аудит живого ресурса.

Она вернулась в хозяйскую спальню только когда небо за окном начало сереть, приобретая оттенок грязной стали. Рассвет в ноябре приходит поздно и неохотно.

Связка ключей тяжело оттягивала руку. Анастасия бросила ее на стол в кабинете, примыкавшем к спальне. Металл ударился о красное дерево с лязганьем, напоминающим звон кандалов.

Тубус со схемой она вскрыла ножом для разрезания бумаги. Развернула огромный лист плотной кальки на столе. Карта оказалась произведением инженерного искусства. Особняк был расчерчен синим карандашом — основные коммуникации. Красным — дублирующие системы отопления и скрытые дымоходы. Черным — то, что делало этот дом неуязвимым. Целая сеть узких лазов в толще стен, предназначенных для прослушивания. Шахты, соединяющие библиотеку, столовую, малую гостиную и личный кабинет напрямую с караульным помещением охраны в подвале. Граф знал всё, что говорили о нем гости за ужином. Он слышал каждый вздох любовниц в дальних комнатах. Этот дом был гигантским ухом, приставленным к самому сердцу империи.

Анастасия прижала ладони к бумаге. Бумага была теплой. Дом остывал после зимней топки неравномерно. Казалось, он действительно дышит. Втягивает воздух через вентиляционные решетки в полу, фильтрует его сквозь легкие сотен своих обитателей и выдыхает через флюгеры на крыше.

Первые лучи солнца наконец прорвались сквозь свинцовую тяжесть облаков, ударив в высокое окно кабинета. Золотой столб света упал на стол, высвечивая пыль в воздухе. Анастасия зажмурилась. Свет показался ей болезненно ярким, почти агрессивным после мягкого сумрака библиотеки и тревожной тьмы коридоров.

Она отошла от карты и открыла дверцу встроенного в стену бара. Хрусталь графинов ослепил радужными бликами. Коньяки столетней выдержки, бордоские вина, шотландский торфяной виски. Алтарь другого бога — бога забвения.

Она не стала пить. Вместо этого она достала самый простой стакан из толстого стекла, какие ставят в людских для воды, наполнила его до краев прямо из-под крана в умывальнике и выпила ледяную воду жадными глотками. Вода смыла вязкий привкус пыли и ладана.

Ровно в шесть часов тяжелые двери кабинета распахнулись без стука. На пороге стояла Марфа Игнатьевна. Экономка выглядела так, словно и не ложилась спать. Седые волосы убраны под строгий льняной чепец, платье из темного бомбазина наглухо застегнуто до подбородка. В руках она сжимала гроссбух в кожаном переплете, размером с могильную плиту. — Доброе утро, барышня, — голос экономки оказался неожиданно молодым и сильным, лишенным старческого дребезжания. — Прохор сказал, дело срочное. Я прихватила ведомости за последний квартал. Там есть спорные моменты по закупкам парчи для штор в китайской гостиной. Поставщик пытался нас обжулить на двенадцать аршин.

Анастасия подняла взгляд от пустой чашки, которую машинально вертела в пальцах. Она ожидала увидеть страх, подобострастие, растерянность женщины, вызванной посреди ночи молодой наследницей с репутацией безумной. Но глаза Марфы Игнатьевны смотрели ясно и цепко. Это был взгляд бухгалтера, проверяющего баланс.

— Садитесь, — Анастасия кивнула на стул напротив. — Оставьте шторы. Меня интересует другое. Штатное расписание. Сколько человек числится в охране особняка? — Двадцать четыре смены по двое. Плюс начальник караула. Итого пятьдесят душ, считая резерв. — Вооружение? — Берданки старые, револьверы Смита-Вессона. Боезапас в цейхгаузе. Граф лично инспектировал арсеналы по четвергам. — Зачем пятидесяти вооруженным людям охранять частный дом в центре столицы, где нет золотых запасов короны? — Анастасия постучала пальцем по карте подземелий. — Здесь хватит личного состава, чтобы держать оборону против полка жандармов. Против кого готовился воевать мой дед? Марфа Игнатьевна положила гроссбух на колени, но раскрывать не спешила. Она сцепила узловатые пальцы в замок. — Алексей Николаевич редко говорил о причинах, Анастасия Сергеевна. Но охрана держалась не столько против тех, кто лезет снаружи, сколько против тех, кто живет внутри. Прислуга огромна. Горничные сплетничают, повара воруют серебро, лакеи продают секреты господ гостям. Граф боялся не бунта. Он боялся обыденной человеческой слабости. Дом такого размера гниет изнутри, если каждую щель не затыкать страхом. Страх дешевле золота, а держит крепче цемента.

Слова экономки упали в тишину кабинета точно и тяжело. Анастасия почувствовала, как по спине пробежал холодок. Дед построил тюрьму не для врагов. Он построил ее для себя. И посадил туда всех, кого любил или терпел. Включая саму Марфу Игнатьевну, добровольно ставшую тюремщицей собственного комфорта.

— Что с деньгами на содержание? — сухо спросила Анастасия, переводя тему. Ей нужно было опереться на цифры, они давали иллюзию контроля. — Казначей выдает суммы понедельно. Лимиты жесткие. На прошлой неделе старший садовник запросил сверх лимита на новые голландские тюльпаны. Получил отказ. Цветы покупаем русские, луковичные. Они выносливее. — Увеличить бюджет садовнику вдвое, — ровным голосом произнесла Анастасия. — Закупать любые цветы, которые он сочтет нужными. Голландские, персидские, марсианские — мне всё равно. Далее. Продовольствие. Меню кухни утверждается кем? — Старшим поваром и мной. Затем визировалось графом, если там были излишества вроде свежей клубники зимой. — Клубнику подавать каждое утро к завтраку. Самую дорогую. Даже если ради одной ягоды придется снарядить курьерский поезд в Крым. С сегодняшнего дня.

Брови Марфы Игнатьевны впервые дрогнули, сойдясь к переносице. — Барышня, это неразумная трата. Триста рублей за фунт в несезон. Казначея удар хватит. — Казначея лечить за мой счет, если сляжет, — отрезала Анастасия. — Составьте смету. Все ограничения, введенные дедом на комфорт проживания, снять. Жалованье всему персоналу поднять на двадцать процентов. Начиная с истопника и заканчивая вами. — Ваше состояние позволяет такую расточительность, — осторожно заметила экономка, — но привычки Алексея Николаевича въелись в стены. Люди привыкли бояться звонка. Если звонок перестанет быть угрозой увольнения, дисциплина рухнет. Начнется воровство. Хаос. — Значит, мы построим новую дисциплину, — Анастасия откинулась на спинку кресла. Солнечный луч переместился выше, осветив ее руки. — Старая система работала на отрицательной мотивации. Страх. Эффективно, но ресурсоемко. Человек, боящийся наказания, тратит девяносто процентов энергии на маскировку ошибок. Мне нужны люди, которые работают на результат. Жуликов выгнать немедленно, без рекомендаций. Остальным объяснить правила: я плачу огромные деньги за идеальную тишину, идеальный порядок и отсутствие моего внимания к мелочам. Пока меня всё устраивает, они могут тратить свои зарплаты хоть на бордели, хоть на свечки в церкви. Как только я замечу пыль на карнизе или услышу скрип половицы — вылетят без выходного пособия. Понятно? — Более чем, — кивнула Марфа Игнатьевна. В ее глазах промелькнул профессиональный интерес. Девица играла в управление рисками, сама того не понимая. — Система надзора останется прежней? Доклады старшего камердинера? — Доклады будут поступать мне лично. На этот стол. Ежедневно. В девять вечера. Если я не поставлю визу «Ознакомлена» до десяти, следующий доклад принесет уже начальник городской полиции, потому что особняк будет гореть. Свободны. И пришлите мне кофе. Самый крепкий, какой умеют варить ваши турки. Без сахара.

Экономка вышла, двигаясь удивительно легко для своих лет. Дверь закрылась плотно, отсекая звуки просыпающегося дома. Анастасия осталась одна.

Она подошла к окну, выходящему во внутренний двор. Солнце поднялось выше, разгоняя остатки тумана. Мир за стеклом оживал. Засуетились фонарщики, гася газовые лампы. Прогрохотала первая телега молочника. Жизнь огромного города текла своим чередом, равнодушная к тому, какая фамилия значится на табличке у ворот этого дворца.

Анастасия прижала горячую ладонь к холодному стеклу. Внутри боролись два желания. Первое — лечь обратно в огромную кровать, закрыть голову подушкой и проспать трое суток, провалившись в спасительную темноту забытья. Второе — взять факел и пройтись по этому мавзолею, сжигая всё, что напоминает о мертвом старике.

Она выбрала третье. Контроль.

Она вернулась к столу. Открыла верхний ящик. Там, среди пресс-папье и ножей для писем, лежал чистый блокнот в сафьяновом переплете. Граф вел дневник. Или бухгалтерию грехов. Блокнот был девственно чист. Дед ждал, пока она возьмет его в руки.

Анастасия вынула самопишущее перо фирмы «Паркер» — новинка, привезенная из Америки, заправляемая чернилами из внутреннего резервуара. Чудо техники, символ прогресса.

Она занесла перо над первой страницей. Рука чуть заметно дрожала. Не от страха. От масштаба ответственности, который обрушился на нее не постепенно, а лавиной. Управлять заводом — это математика. Управлять банком — это психология толпы. Управлять этим домом — это геополитика в масштабах одной усадьбы. Одно неверное слово, один неправильный жест, и эта махина из тщеславия и камня раздавит ее, перемелет кости и не заметит.

«День первый, — вывела она четким, убористым почерком. — Активы приняты. Долги списаны. Враг изгнан. Внутренний периметр стабилен. Обнаружена критическая уязвимость: полное отсутствие цели существования владельца».

Она перечитала написанное. Сухо. По-военному. Идеально подходит для отчета генеральному штабу, но совершенно никуда не годится для описания собственной жизни.

Анастасия захлопнула блокнот. Звук получился резким, окончательным. Положила перо рядом.

Вместо этого она подошла к камину. Огонь давно погас, остались лишь багровые угли. Над ними висел чугунный экран с изображением сцены из греческой мифологии — Прометей, терзаемый орлом. Богоборчество, наказание за дар огня людям.

Дед всю жизнь собирал символы борьбы титанов. Он окружил себя ими, надеясь, что величие бронзы перейдет на него самого. Но сейчас, стоя в утренней тишине огромного дома, Анастасия поняла страшную вещь. Граф не был титаном. Он был самым пугливым человеком из всех, кого она встречала. Его богатство, его охрана, его шпионы в стенах — всё это было панцирем улитки, прячущейся от солнечного света.

Она протянула руку и сняла чугунный экран с крючьев. Тот оказался неожиданно легким. Анастасия с силой швырнула его в угол. Глухой удар железа о паркет прозвучал выстрелом стартового пистолета.

Затем она взялась за каминный экран из кованой латуни с павлинами. Павлины полетели следом.

Она методично, одну за другой, начала снимать со стен картины. Легкие этюды маслом, акварели, эстампы. Портреты суровых предков в пудренных париках. Ландшафты Швейцарии, где дед никогда не был. Натюрморты с мертвыми фазанами.

Она не рвала холсты. Она аккуратно снимала рамы и составляла полотна вдоль стены, лицом к штукатурке. Голые пятна невыцветших обоев на месте картин зияли, как вырванные зубы. Комната стремительно теряла свой музейный вид, превращаясь в странное, нежилое пространство.

К восьми утра, когда солнце окончательно утвердилось на небе, залив кабинет потоками холодного белого света, Анастасия закончила очистку двух стен. Кабинет стал похож на запасник галереи перед ремонтом. Пыль танцевала в солнечных лучах. Воздух посвежел, избавившись от запаха мастики для мебели и нафталина.

В дверь снова постучали. На этот раз коротко, деликатно, но уверенно. Так стучат те, кому разрешено входить без доклада. — Войдите, — сказала Анастасия, не поворачиваясь. Она сидела на полу, прислонившись спиной к последнему оставшемуся на своем месте книжному шкафу, и рассматривала обнажившуюся кладку стены.

На пороге возник Прохор. В руках он держал серебряный поднос с кофейником, маленькой чашкой мейсенского фарфора и тарелочкой пресных сухарей. Дворецкий замер, окидывая взглядом преображенный кабинет. Его брови сошлись на переносице — единственный признак легкого замешательства, который он себе позволил. — Ваш кофе, Анастасия Сергеевна. Марфа распорядилась подать в библиотеку, но я счел нужным принести сюда. Решил, что библиотека нынче занята мыслительным процессом иного рода.

Он прошел мимо разбросанных рам и поставил поднос на краешек абсолютно чистого рабочего стола. — Вы изменили геометрию пространства, — констатировал он, наблюдая, как девушка поднимается с пола, отряхивая юбку простого шерстяного платья, в котором она спустилась к завтраку. Никакого утреннего неглиже. Только строгая, почти монашеская простота. — Я проветрила его, — ответила Анастасия. Она подошла к столу, налила себе кофе. Черный, густой, настоящий турецкий вар, вопреки европейским привычкам местной знати. — Воздух должен двигаться, Прохор. Застоявшийся воздух убивает разум быстрее, чем яд.

Она сделала глоток. Горький вкус обжег язык, прогоняя последние остатки сонливости. — Марфа волнуется, — сообщил дворецкий, принимая из ее рук пустую сахарницу, которую зачем-то принесла по привычке. — Говорит, снятие картин вызовет пересуды. Слуги любят стабильность иконографии. — Пусть волнуется дальше, — Анастасия обошла стол. — Сегодня к обеду придет обойщик. Я заказала белый холст. Мы обтянем эти стены заново. Белым. Никаких обоев. Никакой позолоты. Свет должен отражаться. — Белый цвет крайне маркий, — педантично заметил Прохор. — Потребуется ежедневная чистка. — Наймите больше полотеров. Из числа тех, кто умеет держать язык за зубами.

Она посмотрела на дворецкого. На его идеально прямой пробор, на крахмальный воротничок, на руки, покоящиеся на набалдашнике трости. — Ты боишься меня, Прохор? — вопрос прозвучал внезапно даже для нее самой.

Дворецкий не отвел взгляда. Он помолчал несколько секунд, взвешивая ответ, словно золотую монету на зуб. — Нет, Анастасия Сергеевна. Я служил трем поколениям Воронецких. Я видел рождение ваших отцов и похоронил их смерть. Я боюсь не вас. Я боюсь момента, когда белая стена покажется вам недостаточно пустой, и вы начнете ломать кирпичи. Любая крайность губительна для здания. Особенно для такого старого, как наше.

Удар попал точно в цель. Анастасия замерла с чашкой на полпути ко рту. Старый слуга только что диагностировал ее болезнь лучше любого врача. Экзорцизм вещей — это попытка выдрать собственную боль вместе с обоями. Но стены остаются стенами. Боль остается внутри.

— Кирпичи останутся на местах, — медленно проговорила она, опуская чашку. — Но атмосфера изменится. Этот дом пахнет смертью и недоверием. Я ненавижу этот запах. С сегодняшнего дня здесь должно пахнуть кофе, свежими цветами и чистым деревом. — Свежие цветы потребуют оранжерею, — напомнил Прохор. — Ту самую, стеклянную. Проект займет месяц. Зимние заморозки уничтожат рассаду. — Значит, будем строить ускоренными темпами. Вызовите инженера-теплотехника. Мне нужен подогрев почвы. И распорядитесь доставить из Риги лучшие сортовые розы. Телеграфируйте сегодня же. Деньги значения не имеют.

Она вернулась к своему месту за столом. Собранная, сосредоточенная. Маска фурии, которую она носила вчера перед знатью, трансформировалась во что-то иное. В маску архитектора. — Теперь слушайте внимательно, Прохор. Изменения коснутся не только декора. Атмосфера создается людьми. — Я весь внимание. — Охрана. Начальник караула. Кто он? — Капитан Ерофеев. Из ветеранов Кавказской кампании. Предан дому до мозга костей. Немного туговат на ухо, зато честен, как швейцарский хронометр. — Повысить его в должности. Назвать начальником службы безопасности всего поместья. Оклад утроить. Его задача — не ловить горничных, ворующих серебряные ложки. Его задача — знать обо всем, что происходит в радиусе версты от ограды. Кто проезжает, кто останавливается, кто фотографирует фасад. Мне нужен полный информационный вакуум вокруг. Никто не должен знать, когда я прихожу, когда ухожу и какое у меня настроение. Дом закрыт для посторонних. Абсолютно. Включая родственников, если они вдруг решат вернуться за забытыми перчатками. — Список нежелательных лиц составить письменно? — Составьте. Первым пунктом внесите дядю Иллариона. Последним — почтальона. Почте вход разрешен только через специальный лоток в воротах.