Парень в Адидасе и девушка миллионерша

– Тогда нам нужен кто-то, кто сможет на него повлиять. Адвокат. Или…

– Или кто?

Егор задумался. В его мире такие вопросы решались просто – милиция, суд, закон. Но в мире Алисы всё было сложнее. Там закон часто отступал перед деньгами.

– У тебя есть кто-то, кому ты доверяешь? – спросил он. – Из прошлой жизни. Человек, который не предаст.

Алиса долго молчала, перебирая в памяти лица. Потом глаза её чуть ожили.

– Есть, – сказала она неуверенно. – Тётя Галя. Мамина сестра. Она не одобряла отца, после маминой смерти они почти не общались. Она простая, живёт в маленьком городе, работает учительницей. Отец её терпеть не может, считает мещанкой.

– Ты знаешь, как её найти?

– Знаю. Но я не уверена, что она захочет связываться. Ей семьдесят лет, зачем ей проблемы?

– Затем, что ты её племянница, – сказал Егор. – Затем, что семья.

На следующий день Алиса написала письмо. Старомодное, бумажное, от руки. Короткое: «Тётя Галя, это Алиса. Я жива, я в беде, мне нужна помощь. Пожалуйста, не говори отцу. Я сама позвоню через неделю». Отправили с другого конца города, с главпочтамта, затерявшись в толпе.

Неделя тянулась бесконечно. Егор работал, Алиса готовила немудрёную еду на общей кухне, иногда они гуляли по вечерам в парке, держась за руки, как подростки. Город жил своей жизнью – спешили на работу люди, гремели трамваи, продавщицы в ларьках перекрикивались через дорогу. Они были в этом городе чужими, невидимыми, и это давало странное чувство безопасности.

Через неделю Алиса позвонила из автомата на вокзале. Егор стоял рядом, готовый в любой момент прервать разговор. Трубку взяли после второго гудка.

– Тётя Галя, это я.

В трубке повисла тишина, а потом раздался такой знакомый, такой родной голос, что у Алисы перехватило дыхание:

– Алиска! Девочка моя! Где ты? Что с тобой? Я с ума сошла, твой отец рвёт и мечет, по телевизору ничего не говорят, а я…

– Тётя Галя, тихо, тихо, – Алиса с трудом сдерживала слёзы. – Я жива, здорова. Я не одна. Со мной хороший человек. Мы… мы сбежали. От отца. От жениха. От всего.

Тётя Галя молчала, переваривая.

– Господи, – выдохнула она наконец. – Я так и знала. Я всегда знала, что этим кончится. Он же её, бедную, с пелёнок ломал. Алиса, детка, ты где? Я приеду.

– Нет, тёть Галь, не надо. Опасно. Мы сами. Скажите, вы можете помочь? Нам нужно спрятаться по-настоящему. У вас есть знакомые в деревнях, в глуши? Где никто не найдёт?

– Есть, – тётя Галя говорила твёрдо, по-деловому. – У меня подруга в Вологодской области, в забытой богом деревне. Там полтора дома, лес кругом, дорог нет. Паша твой туда не сунется – у него же «цивилизация», как он говорит. Жить можно, я скажу, вас примут. Только как вы доберётесь?

– Доберёмся, – сказала Алиса. – Спасибо, тётя Галя. Я позвоню ещё.

– Звони, детка. И береги себя. Я тебя люблю.

Алиса повесила трубку и долго стояла, прижавшись лбом к холодному пластику автомата. Потом обернулась к Егору. Глаза её блестели, но слёз не было.

– Есть место, – сказала она. – Вологодская область. Глушь. Никто не найдёт.

Егор обнял её, и они долго стояли так посреди шумного вокзала, среди чужих людей, чемоданов и объявлений. Мир крутился вокруг, но для них в этот момент существовали только они двое.

Через три дня они сели в поезд, идущий на север. Вагон был старый, дребезжащий, пахло капустой и мокрыми сапогами. За окном проплывали заснеженные поля, редкие станции, полустанки, бескрайние леса. Егор смотрел на Алису – она спала, положив голову ему на плечо, и во сне лицо её было спокойным, почти детским.

Он думал о том, как странно устроена жизнь. Ещё полгода назад он был одиноким фрилансером в выцветшем «Адидасе», а теперь везёт через полстраны девушку-миллионершу, спасая её от собственного отца. Это не укладывалось в голове, но это было реальностью.

Поезд всё шёл и шёл на север. В тамбуре курили мужики в телогрейках, проводница разносила чай в подстаканниках, за окном темнело. Алиса вздрогнула во сне и что-то прошептала. Егор погладил её по голове, и она успокоилась.

– Всё будет хорошо, – сказал он тихо, хотя сам не знал, будет ли. – Всё обязательно будет хорошо.

И поезд нёс их в эту веру, в эту надежду, в новый, неизведанный край, где, может быть, они наконец обретут покой.

Глава 8. Последний приют

Деревня называлась Глухая Поляна, и название это было удивительно точным. Стоянка, куда они сошли, была даже не станцией – просто деревянный настил у железнодорожного полотна и будка с облупившейся краской, где уже много лет никто не жил. Вокруг до самого горизонта тянулся лес – сосны, ели, замёрзшее болото, редкие поляны, заваленные снегом. Мороз стоял под тридцать, воздух звенел, пар от дыхания оседал инеем на ресницах.

Их никто не встречал. Тётя Галина подруга, баба Нюра (тёзка их прежней хозяйки, но совсем другая – старая, сухая, с руками в узлах от работы), обещала прислать кого-то с лошадью, но, видимо, что-то пошло не так. Егор и Алиса стояли на пустом перроне, оглядываясь по сторонам, и чем дольше они стояли, тем сильнее промерзали до костей.

– Замёрзнешь, – сказал Егор, видя, как Алиса мелко дрожит, хотя была укутана во всё, что у них было. – Давай в будку зайдём, переждём.

Они зашли в старую будку, где пахло мышами и гнилым деревом. Ветер задувал в щели, но всё равно здесь было теплее, чем на открытом воздухе. Алиса прижалась к Егору, и они молча ждали, глядя на узкую полоску железной дороги, уходящую в лес.

Через час, когда начало смеркаться, послышался скрип снега и фырканье лошади. Из-за поворота показались сани – розвальни, грубо сколоченные, с сеном на дне. Правил ими мужик в тулупе и огромных валенках, с бородой, заиндевевшей от мороза.

– Вы, что ль, к бабе Нюре? – крикнул он, не слезая с саней. – Садитесь давай, а то околеете.

Они забрались в сани, зарылись в сено. Лошадь тронулась, и началась дорога, которую Егор запомнил на всю жизнь. Лес стоял стеной по обе стороны, тёмный, молчаливый, только снег скрипел под полозьями да изредка ухала сова. Ехали долго, больше двух часов. Алиса задремала у Егора на плече, и он боялся пошевелиться, чтобы не разбудить.

Деревня появилась неожиданно – просто среди леса открылось пространство, десятка полтора домов, заметённых снегом по самые окна. Ни фонарей, ни машин, только редкий свет в окошках да дым из печных труб. Собаки залаяли, когда сани въехали в деревню, но быстро смолкли – признали своих.

Баба Нюра встретила их на пороге своего дома. Старуха была под стать своему имени – сухая, как щепка, но с живыми, быстрыми глазами, которые сразу, с порога, ощупали приезжих с ног до головы.

– Заходите, – сказала она коротко и посторонилась.

В доме было тепло до одури. Пахло хлебом, сушёными травами и ещё чем-то домашним, уютным, забытым. Большая печь занимала половину избы, на полатях лежали кошки, в углу мерцала лампадка перед иконами. Баба Нюра указала на лавку, сама полезла в печь за чугунком.

– Ешьте, – велела она, ставя на стол дымящуюся картошку, солёные грибы, хлеб, сало. – С дороги-то первым делом есть надо.

Они ели молча, жадно, обжигаясь. Алиса, которая месяц назад не знала, с какой стороны подойти к плите, теперь управлялась с деревянной ложкой как заправская крестьянка. Баба Нюра смотрела на них, подперев щёку рукой, и о чём-то думала.

– Тётя Галя моя подруга, – сказала она наконец. – С института ещё. Она за вас просила. Я чужих не пускаю, а своих пущу. Жить будете в баньке. Там печка есть, полати, места немного, но для двоих сойдёт. Весной, если захотите, в избе поможете – огород вскопать, дров наколоть. А так – живите, пока не надо будет уезжать.

– Спасибо, – выдохнула Алиса, и в голосе её была такая благодарность, что баба Нюра только рукой махнула.

– Ладно, спите сегодня здесь. Завтра баньку истоплю, переселитесь.

Та ночь в доме бабы Нюры была самой спокойной за последние недели. Они спали на печи, накрывшись овчинными тулупами, и Егор во сне прижимал к себе Алису, чувствуя, как её дыхание становится ровным и глубоким. Впервые за долгое время он не ждал беды.

В баньке оказалось даже уютнее, чем в доме. Маленькая, рубленая, с крошечным оконцем, она стояла на краю огорода, сразу за которым начинался лес. Внутри – печка-каменка, широкие полати, лавка, стол. Баба Нюра выдала им старую посуду, пару одеял, подушки с сеном. Жить можно.

Первое время они просто привыкали к новой жизни. Егор колол дрова, носил воду из проруби на речке, учился ставить силки (баба Нюра обещала научить охотиться, но пока кормила со своего огорода). Алиса топила печь, готовила немудрёную еду, стирала их нехитрые пожитки в корыте. Руки у неё быстро огрубели, от дорогого маникюра не осталось и следа, но она не жаловалась – наоборот, казалось, эта простая, тяжёлая работа даёт ей то, чего не могли дать все деньги мира: чувство нужности, полезности, настоящести.

По вечерам они сидели при керосиновой лампе (свет в деревне давали только на пару часов в сутки), читали старые журналы, которые дала баба Нюра, или просто молчали, глядя на огонь в печке. Иногда Алиса рассказывала – отрывочно, будто вспоминая чужую жизнь. О матери, которая умерла, когда ей было десять. Об отце, который после смерти жены стал ещё жёстче, ещё холоднее. О дорогих школах, где её травили за деньги, о путешествиях, которые были просто сменой декораций, о женихах, которых она видела насквозь с первого взгляда.