Пока бьётся сердце
- -
- 100%
- +
Ной осторожно, стараясь не потревожить её раненую руку, уложил Айви на кушетку, подложив ей под голову свёрнутое одеяло, найденное тут же, в одном из ящиков. Он проверил её пульс — слабый, но ровный, — и повязку, которая, к счастью, всё ещё держалась крепко и не пропиталась кровью насквозь. Затем он сделал то, что должен был сделать с самого начала: он спрятался.
Потому что, когда она очнётся — а он верил, надеялся, молился всем богам, в которых никогда не верил, что она очнётся, — он не хотел пугать её своим видом. Она видела его лицо там, в аптеке, в разгар схватки, но тогда всё происходило слишком быстро, слишком хаотично, и она была слишком напугана, чтобы рассмотреть детали. Теперь, когда она придёт в себя в тишине и полумраке, в незнакомом месте, вид его изуродованного, серого, покрытого язвами лица может стать для неё слишком сильным потрясением. Она может закричать. Может попытаться убежать, несмотря на рану. Может решить, что он такое же чудовище, как и те, что напали на неё, и что он спас её лишь для того, чтобы сделать что-то ещё более ужасное.
Он не хотел, чтобы она боялась его. Не после того, как она назвала его по имени. Не после того, как она посмотрела на него без отвращения.
Он нашёл себе место в самом тёмном, самом дальнем углу студии, за старым, заляпанным краской мольбертом и стопкой пыльных холстов, откуда открывался хороший обзор на кушетку. Там он и устроился, завернувшись в свою красную ветровку, натянув капюшон до самых глаз и замерев в той самой абсолютной, нечеловеческой неподвижности, которую он тренировал в своей квартире все эти долгие, мучительные недели. Он сидел, не шевелясь, не издавая ни звука, и смотрел на спящую девушку, словно страж, словно хранитель, словно призрак, привязанный к этому месту невидимыми нитями долга и надежды.
Она пришла в себя через несколько часов, когда за окнами уже окончательно стемнело, и студию окутал густой, бархатный мрак, нарушаемый лишь тусклым светом луны, пробивающимся сквозь щели в фанерных щитах. Ной услышал, как изменилось её дыхание — стало более глубоким, более осознанным, более человеческим. Услышал, как она слабо застонала, приходя в сознание и, вероятно, ощущая боль в перевязанной руке. Услышал, как зашуршала ткань пледа, когда она попыталась приподняться на кушетке.
— Где я? — прошептала она хриплым, слабым голосом, который эхом разнёсся по пустому, тёмному помещению студии. — Кто здесь? Кто меня принёс?
Ной не ответил. Не мог ответить. Его голосовые связки, перестроенные вирусом, были способны лишь на низкий, утробный, гортанный хрип, который только напугал бы её ещё больше. Поэтому он просто сидел в своём углу, абсолютно неподвижный, и смотрел, как она медленно, преодолевая слабость и боль, садится на кушетке, оглядываясь по сторонам с выражением растерянности и тревоги на бледном лице.
Её взгляд скользил по тёмному помещению, выхватывая из мрака очертания мольбертов, холстов, ящиков с красками. И в какой-то момент этот взгляд остановился на тёмном углу, где затаился Ной. Она не могла видеть его лица, скрытого в густой тени капюшона. Она не могла видеть его глаз, горящих тусклым, нечеловеческим светом в темноте — он предусмотрительно прикрыл их, оставив лишь узкие щёлочки, чтобы продолжать наблюдать. Всё, что она могла видеть, — это тёмный, неподвижный силуэт в углу, фигуру в капюшоне, которая сидела совершенно неподвижно и не издавала ни звука. И красный цвет его ветровки, который даже в этой кромешной тьме, казалось, слабо светился собственным, внутренним светом.
— Это ты, — прошептала Айви, и в её голосе не было страха. Только узнавание, смешанное с облегчением и чем-то ещё — чем-то, похожим на благодарность. — Ты спас меня. В аптеке. От тех тварей. Я помню. Ты в красной куртке. Ты перевязал мою руку.
Ной медленно, очень медленно кивнул. Этого движения было достаточно, чтобы она его заметила даже в темноте.
— Ты не можешь говорить? — спросила она после долгой паузы, и в её голосе прозвучала такая мягкость, такое понимание, что у Ноя что-то болезненно сжалось в груди. — Те заражённые... они издают звуки. Рычат, стонут, кричат. А ты молчишь. Ты всегда молчишь?
Он снова кивнул — так же медленно, так же осторожно, стараясь не напугать её.
— Я поняла, — прошептала Айви, и на её бледных, искусанных губах промелькнула слабая, усталая, но удивительно тёплая улыбка, которая осветила её лицо в темноте, как луч света. — Ты не такой, как они. Ты другой. Я не знаю, почему и как это возможно, но ты другой. Ты сохранил разум. Ты сохранил способность выбирать. И ты выбрал спасти меня. Спасибо тебе, Немой спаситель.
Немой спаситель. Это имя, данное ему этой хрупкой, раненой девушкой, прозвучало в его голове как музыка. Как благословение. Как обещание того, что он ещё не окончательно потерян для мира живых.
Он остался сидеть в своём тёмном углу, неподвижный, как статуя, как тень, как призрак в красной ветровке, и смотрел, как Айви, обессиленная, снова погружается в спасительный сон. Завтра будет новый день. Завтра им нужно будет найти еду, воду, медикаменты. Завтра им нужно будет решить, что делать дальше в этом разрушенном, умирающем мире. Но сегодня, в эту тёмную, холодную ночь, они были в безопасности. Они были вместе. Живой человек и тот, кто когда-то был человеком. Фармацевт и нулевой пациент. Айви и Немой спаситель в красной ветровке.
И где-то глубоко внутри, в той части его сознания, которую ещё не полностью поглотил вирус, Ной почувствовал нечто, что он уже и не надеялся когда-либо испытать снова. Нечто тёплое, светлое, почти забытое. Надежду.
Глава 5. Искра
Утро — или то, что субъективно ощущалось как утро, потому что в заколоченном фанерой помещении художественной студии невозможно было определить время суток с какой-либо точностью, — началось для Ноя с привычного, уже ставшего ритуальным осознания собственного существования. Он не спал в человеческом смысле этого слова, не проваливался в блаженное забытьё, наполненное сновидениями и отдыхом, а лишь впадал в то странное, пограничное состояние оцепенения, которое заменяло ему теперь сон — состояние, в котором его тело оставалось абсолютно неподвижным, как у трупа, но сознание продолжало бодрствовать, скользя по поверхности реальности, словно водомерка по тёмной воде. Он слышал каждый звук: как скрипели старые деревянные балки под порывами декабрьского ветра, как где-то вдалеке, на окраине города, грохотали автоматные очереди — военные, очевидно, продолжали свою безнадёжную зачистку, — как мыши или крысы шуршали в кучах мусора за стенами студии. Он чувствовал каждый запах: холодную, сырую пыль, осевшую на мольбертах и холстах; ржавчину, разъедающую металлические конструкции; слабый, едва уловимый аромат старой масляной краски и растворителя, который, казалось, навечно впитался в стены этого здания; и, конечно, живой, тёплый, мускусный запах спящей на кушетке Айви, который одновременно и мучил его неутолимым голодом, и дарил странное, почти забытое чувство покоя и умиротворения.
Он провёл всю ночь в своём тёмном углу за старым мольбертом, не шевелясь, не издавая ни звука, словно изваяние, словно предмет мебели, словно часть интерьера этой заброшенной студии. Он наблюдал за тем, как Айви спала — беспокойно, тревожно, вздрагивая во сне и что-то неразборчиво бормоча, но всё же спала, восстанавливая силы, которые отняли у неё потеря крови и пережитый ужас. Несколько раз за ночь он бесшумно, как тень, подходил к кушетке, чтобы проверить её пульс и повязку, и каждый раз, склоняясь над её спящим лицом, он чувствовал этот пронзительный, болезненный контраст между её живым, тёплым, розовым лицом и его собственной серой, холодной, мёртвой плотью. Он чувствовал себя чудовищем из страшных сказок, которое крадётся к спящей принцессе, и от этого чувства хотелось выть — выть по-волчьи, тоскливо и безнадёжно, — но он не мог даже этого. Его голосовые связки были способны лишь на низкий, гортанный хрип, который в тишине пустой студии прозвучал бы как рычание хищника и непременно разбудил бы её.
Когда первые лучи тусклого, серого декабрьского солнца начали пробиваться сквозь щели в фанерных щитах, которыми были заколочены огромные арочные окна студии, Айви наконец пошевелилась и открыла глаза. Ной, который в этот момент как раз собирался в очередной раз проверить её повязку, мгновенно и бесшумно отступил обратно в свой тёмный угол, сливаясь с тенями, словно дикий зверь, застигнутый врасплох. Он видел, как она медленно села на кушетке, морщась от боли в раненой руке, как огляделась по сторонам, пытаясь сориентироваться в незнакомом пространстве, как её взгляд снова остановился на тёмном углу, где он прятался.
— Ты всё ещё здесь, — произнесла она, и в её голосе прозвучало не разочарование и не страх, а скорее удовлетворение, смешанное с ноткой облегчения. — Ты не бросил меня. Не ушёл. Я... я боялась, что ты исчезнешь, пока я сплю. Что всё это окажется сном. Галлюцинацией, вызванной потерей крови.
Ной медленно, осторожно кивнул, позволяя ей заметить движение его капюшона в темноте. Он не исчез. Не бросил. Не ушёл. Он был здесь — её немой спаситель, её призрак в красной ветровке.
День прошёл в странном, почти ритуальном ритме, который они выстроили без слов, без обсуждений, повинуясь какому-то древнему, интуитивному взаимопониманию, возникшему между ними с первой минуты их встречи. Айви, как профессиональный фармацевт, сразу же взяла на себя заботу о собственной ране — она попросила Ной принести ей оставшиеся медикаменты из его рюкзака и, сидя на кушетке, ловко и умело сменила повязку, обработала швы, проверила, нет ли признаков начинающейся инфекции. Её движения были чёткими, выверенными, профессиональными, и, глядя на неё, Ной впервые за долгое время почувствовал что-то похожее на восхищение — чисто человеческое чувство, которое, как он полагал, давно умерло в нём вместе с отмирающими нервными окончаниями. Она была сильной. Гораздо сильнее, чем можно было предположить по её хрупкой, почти эфемерной внешности. Она пережила нападение заражённых, потеряла много крови, провела ночь в холодном, тёмном, заброшенном здании, но не плакала, не жаловалась, не впадала в истерику. Она действовала. Адаптировалась. Выживала. И в этом было что-то глубоко правильное, что-то такое, что внушало Ною уважение и странную, необъяснимую гордость за неё.
Он, в свою очередь, взял на себя роль добытчика и стража. Пока Айви занималась своей раной, он методично обследовал помещение студии, заглядывая в каждый закуток, в каждый ящик, в каждый шкаф. В одном из подсобных помещений он обнаружил то, что стало для них настоящим спасением — старую, ржавую, но всё ещё работающую керосиновую лампу и целую канистру керосина, забытую кем-то из прежних обитателей студии ещё до начала эпидемии. В другом помещении, которое когда-то, по-видимому, служило чем-то вроде кухни для художников, он нашёл несколько банок консервов — тушёнка, сгущённое молоко, какие-то овощные консервы с потёртыми, выцветшими этикетками, — которые, судя по датам на крышках, были просрочены, но всё ещё могли быть пригодны в пищу. И, что самое удивительное и ценное, в углу этой импровизированной кухни стояла большая пластиковая бутыль с водой — почти полная, литров на десять, — которую кто-то предусмотрительно запас до того, как городской водопровод окончательно вышел из строя.
*Смотри-ка, Ной. Похоже, кто-то из местных художников готовился к апокалипсису задолго до того, как он начался. Или, возможно, здесь был чей-то тайник, схрон на чёрный день*, — заметил Симбионт, пока Ной перетаскивал свои находки поближе к кушетке, на которой сидела Айви. *В любом случае, нам повезло. Этой воды и этих консервов ей хватит на несколько дней. А там, глядишь, она достаточно окрепнет, чтобы двигаться дальше. Хотя, признаться, я не понимаю твоего упорства, Ной. Зачем тебе эта девушка? Она — обуза. Лишний рот. Источник опасности. Её запах привлекает заражённых, её присутствие ограничивает нашу мобильность. Если бы не она, мы могли бы уйти из этого города ещё вчера, найти более безопасное место, начать охоту...*
— Замолчи, — мысленно оборвал его Ной, и в его беззвучном голосе прозвучала такая сталь, такая решимость, что Симбионт, к его удивлению, действительно замолчал. — Просто замолчи. Ты не понимаешь. Ты никогда не поймёшь. Потому что ты — не человек. Ты никогда не был человеком. А я был. И я помню, что это значит.
К вечеру, когда за окнами снова сгустились декабрьские сумерки, а Айви зажгла найденную им керосиновую лампу, и студия наполнилась мягким, золотистым, почти уютным светом, который танцевал на пыльных холстах и мольбертах, между ними произошёл тот самый разговор — разговор, который Ной никогда не сможет забыть, сколько бы ни прожил в этом новом, изуродованном теле. Разговор, который изменил всё.
Айви сидела на кушетке, закутавшись в старый, пыльный плед, который она нашла где-то в углу, и её лицо в свете керосиновой лампы казалось почти нереальным, почти ангельским, словно лик святой со старинной иконы. Она смотрела в его сторону — в тот тёмный угол, где он сидел, укрытый тенями и мольбертами, — и в её серо-голубых глазах читалась сложная, противоречивая гамма чувств: благодарность, смешанная с тревогой, любопытство, смешанное со страхом, решимость, смешанная с неуверенностью.
— Я хочу поговорить с тобой, — произнесла она наконец, и её голос, хотя и был слабым, звучал твёрдо и решительно. — По-настоящему поговорить. Не так, как вчера — односложными жестами и кивками. Я знаю, что ты не можешь говорить. Я видела, как ты пытался что-то сказать мне ещё в аптеке, и я слышала звуки, которые ты издаёшь. Но, может быть, есть другой способ? Может быть, ты можешь писать? Или рисовать? Здесь, в студии, полно красок и бумаги. Или, может быть, ты можешь объяснить мне как-то иначе? Жестами? Знаками?
Ной задумался на несколько долгих секунд. Писать? Его мелкая моторика, как показала вчерашняя перевязка, сохранилась на удивительно высоком уровне, но была ли она достаточно хороша для того, чтобы выводить буквы? Он не был уверен. И, кроме того, сама мысль о том, чтобы приблизиться к ней на расстояние вытянутой руки, показать ей свои серые, покрытые пятнами и язвами руки с почерневшими ногтями, вызвала в нём волну такого отвращения к самому себе, что он едва не отшатнулся назад, в спасительную тень.
*Позволь мне помочь, Ной. Я могу облегчить тебе задачу. Я могу помочь тебе артикулировать звуки. Слова не получатся — твои голосовые связки для этого не приспособлены, — но интонации, ритм, эмоциональная окраска... это я могу тебе дать. Просто доверься мне. Расслабься и позволь мне направлять твой голос. Это будет не человеческая речь, но она будет понятна. По крайней мере, более понятна, чем твои обычные хрипы и рычание.*
Ной колебался лишь мгновение. Затем, впервые за всё время своего существования в качестве нулевого пациента, он сознательно, добровольно позволил Симбионту получить частичный контроль над своим телом. Он почувствовал, как чужая воля мягко, почти нежно обволакивает его гортань, его голосовые связки, его язык — не подавляя его собственный контроль, но помогая, направляя, корректируя. А затем он заговорил.
— Ай-ви, — произнёс он, и его голос был низким, гортанным, хриплым, в нём звучали те самые нечеловеческие, вибрирующие обертоны, которые он слышал от Симбионта, но в нём также было что-то от прежнего Ноя — что-то, что делало этот звук не просто шумом, а осмысленным речевым актом. — Я... здесь. Я... слу-ша-ю.
Глаза Айви расширились от удивления и чего-то ещё — чего-то, очень похожего на радость. Она подалась вперёд, забыв о своей раненой руке, и жадно всматривалась в темноту, пытаясь разглядеть его лицо.
— Ты можешь говорить! — воскликнула она, и в её голосе зазвенели слёзы. — Ты можешь! Пусть не как обычный человек, но я понимаю тебя! Я понимаю каждое слово!
— Труд-но, — выдавил Ной, и каждое слово давалось ему с огромным усилием, требовало полной концентрации. — О-чень труд-но. Но... мож-но. Ес-ли... ес-ли ты го-то-ва слу-шать.
— Я готова, — твёрдо сказала Айви, и её голос больше не дрожал. — Я готова слушать тебя столько, сколько потребуется. Расскажи мне. Расскажи мне всё. Кто ты? Что с тобой случилось? Почему ты другой? Почему ты спас меня?
И он рассказал. Медленно, мучительно, с трудом выталкивая из своего горла каждое слово, каждую фразу, каждую мысль. Он рассказал ей о том, как был обычным курьером, развозившим пиццу и суши по ночному городу, и как носил красную ветровку, которая теперь стала его второй кожей. Рассказал о том, как началась паника из-за неизвестного вируса, как люди скупали маски и антисептики, как улицы наполнились воем сирен. Рассказал о том, как заразился сам — вероятно, от кого-то из клиентов, с которыми контактировал в последние дни перед вспышкой, — и как его организм отреагировал иначе, не так, как у всех. О том, как он не умер и не потерял рассудок, а впал в пограничное состояние, наблюдая с ужасом за тем, как его тело медленно, неумолимо меняется, превращаясь в нечто чуждое и пугающее. О том, как он заперся в своей квартире на три недели, пытаясь совладать с голодом и с голосом в голове. О том, как вышел наружу в надежде найти лекарство. О том, как нашёл её.
Айви слушала его не перебивая, затаив дыхание. Её лицо, освещённое мягким светом керосиновой лампы, менялось — на нём отражались ужас и сострадание, недоверие и понимание, страх и восхищение. Когда он закончил, в студии на несколько долгих минут воцарилась абсолютная, звенящая тишина, нарушаемая лишь их дыханием — её живым, человеческим, и его поверхностным, почти незаметным.
— Ты — тот самый нулевой пациент, — прошептала она наконец, и это был не вопрос, а утверждение. — Тот, о ком говорили в новостях. Тот, у кого вирус пошёл по другому пути. Тот, кого искали военные, чтобы изучить и, возможно, уничтожить. Я помню. Я помню, как говорили, что ты — ключ. Ключ ко всему.
Ной кивнул. Затем, помедлив, он медленно, осторожно поднял свою серую, покрытую шрамами и язвами руку и указал на свою грудь, туда, где под красной ветровкой билось его изменившееся, но всё ещё бьющееся сердце. А затем он указал на неё — на её раненую руку, на её бледное, но живое лицо, на её фонендоскоп, который всё ещё висел у неё на шее.
— Ты... фар-ма-цевт, — произнёс он с трудом. — Ты... ве-ришь... что за-ра-жён-ных мож-но вы-ле-чить. Я... слы-шал... как ты го-во-ри-ла об э-том... в ап-те-ке. Я... при-шёл... за ле-кар-ством. Но те-перь... те-перь я не зна-ю... мож-но ли ме-ня вы-ле-чить. Я... я уже мёртв, Ай-ви.
— Нет, — резко, почти гневно оборвала она его, и её голос зазвенел от напряжения, а в глазах блеснули слёзы. — Нет, ты не мёртв. Не смей так говорить. Мёртвые не спасают незнакомых людей от заражённых. Мёртвые не перевязывают раны и не приносят воду. Мёртвые не сидят всю ночь, охраняя чей-то сон. Ты не мёртв, Ной. Ты жив. По-другому, иначе, чем я или кто-либо ещё, но ты жив. Твоё тело изменилось, но твой разум, твоя душа — они остались. И пока это так, пока ты можешь выбирать, пока ты можешь чувствовать, пока ты можешь отличать добро от зла — ты жив.
Она сделала паузу, переводя дыхание, и слёзы, которые стояли в её глазах, наконец прорвались и потекли по бледным щекам, оставляя мокрые дорожки. Но она продолжала смотреть в его сторону — в тёмный угол, где он прятался, — с выражением такой отчаянной, такой яростной надежды, что у Ноя перехватило дыхание.
— Послушай меня, Ной, — сказала она, и её голос дрожал от слёз, но звучал твёрдо и решительно. — Я работала в аптеке с самого начала эпидемии. Я видела десятки, сотни заражённых. Я видела, как они превращаются в безмозглых, агрессивных существ, движимых только голодом и инстинктами. Я видела, как они теряют всё человеческое, что у них было. Но я также видела кое-что ещё. Я видела проблески. Искры. Моменты, когда в их пустых, мёртвых глазах загоралось что-то, похожее на сознание. На узнавание. На боль. Я верю, что они всё ещё там, где-то глубоко внутри, запертые в своих телах, как в тюрьме. Я верю, что их можно вылечить. Можно вернуть. Может быть, не всех. Может быть, не сразу. Но можно. Я посвятила этому свою жизнь. Свою работу. Свои исследования. Я искала лекарство — и я думаю, что была близка к тому, чтобы найти его, когда всё рухнуло.
Она снова замолчала, и теперь её взгляд, устремлённый в его сторону, был полон такой напряжённой, такой отчаянной мольбы, что Ной физически ощутил её, как удар под дых.
— Но ты, Ной, — продолжила она почти шёпотом. — Ты — другое дело. Ты — не просто проблеск. Ты — целая личность. Ты сохранил разум. Ты сохранил способность к речи. Ты сохранил способность к состраданию. Ты уникален. И именно поэтому... именно поэтому я не могу обещать тебе лекарство. Я не знаю, можно ли обратить твою трансформацию вспять. Твоё тело зашло слишком далеко, и, возможно, возвращение к прежнему состоянию уже невозможно. Но я могу обещать тебе кое-что другое. Я могу обещать, что буду рядом. Что буду помогать тебе. Что буду изучать твой случай и искать способ если не вылечить тебя, то хотя бы остановить дальнейшее разложение. Если ты, конечно, этого хочешь. Если ты готов принять мою помощь.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.