Пока бьётся сердце

Глава 3. Блондинка в аптеке

Решение выйти наружу созревало долго и мучительно, словно нарыв, который никак не мог прорваться, но с каждым днём причинял всё больше боли, всё больше беспокойства, всё больше лихорадочного, изматывающего напряжения. Три недели — или около того, потому что календарь в его сознании окончательно рассыпался, а солнце за грязным, немытым окном теперь, казалось, всходило и заходило по какому-то собственному, извращённому, не подчиняющемуся привычной логике расписанию, — Ной провёл в своём добровольном заточении, в тесной щели между стеной и старым продавленным диваном. Он цеплялся за это убежище, за эту бетонную нору на четвёртом этаже, как утопающий цепляется за обломок кораблекрушения посреди бушующего, штормового океана, отказываясь признать, что спасительный берег недостижим. Но теперь ресурсы подошли к концу, и реальность, сколько бы он ни пытался её игнорировать, настойчиво стучалась в дверь его сознания, требуя действий.

Последняя банка просроченных рыбных консервов, которую он обнаружил в дальнем углу кухонного шкафчика за пакетом с окаменевшей гречкой, была опустошена два дня назад — или, может быть, три, потому что чувство времени теперь напоминало разбитое зеркало, в котором осколки прошлого, настоящего и будущего перемешались в хаотичном, бессмысленном порядке. Вода из крана перестала течь вовсе — водопроводная система города, оставшаяся без присмотра и обслуживания, очевидно, окончательно вышла из строя, и теперь из ржавых труб доносилось лишь печальное, заунывное гудение, похожее на предсмертный стон умирающего механизма. Но самым тревожным и самым настойчивым сигналом, который невозможно было игнорировать, был голод. Не тот тупой, ноющий голод, который Ной помнил по своей человеческой жизни — когда пропускаешь обед, а живот начинает напоминать о себе, и можно перекусить бутербродом или батончиком мюсли, чтобы заглушить это чувство до ужина. Нет, это был совершенно иной голод — всепоглощающий, выжигающий изнутри, пожирающий его мысли, его волю, его остатки человечности. Хищный, требовательный, не знающий пощады голод, который теперь, казалось, резонировал в каждой клетке его перестроенного, изменённого вирусом тела, в каждом нервном окончании, в каждом сокращении атрофирующихся мышц.

*Тебе нужно выйти*, — произнёс знакомый голос в его голове, и в его глубоких, резонирующих интонациях не было ни насмешки, ни упрёка, ни тени злорадства. Только холодная, отстранённая, почти математическая констатация факта. Голос, который Ной теперь называл про себя «Симбионтом» — это слово казалось ему более нейтральным, более клиническим, более безопасным, чем «вирус» или «паразит», — говорил всё чаще, и с каждым разом его аргументы становились всё более весомыми, всё более логичными, всё более трудными для опровержения. *Твои запасы исчерпаны. Вода не поступает. Твоё тело нуждается в белке, в аминокислотах, в живом клеточном материале для продолжения трансформации. Если ты останешься здесь, ты умрёшь от истощения. Медленно, мучительно, бессмысленно. И тогда всё, через что ты прошёл, все эти страдания, вся эта борьба — всё будет напрасно.*

— Я не стану убивать людей, — мысленно ответил Ной, и в его беззвучном голосе прозвучала сталь — та самая упрямая, иррациональная, чисто человеческая сталь, которую Симбионт, при всём своём нечеловеческом интеллекте и способности к анализу, никак не мог понять и принять. — Я не стану охотиться на них, как хищник на дичь. Не стану загонять их в угол. Не стану заражать их тобой. Я лучше умру здесь, в этой квартире, чем позволю тебе использовать меня как инструмент для распространения этой чумы. Лучше рассыплюсь в прах, чем стану тем, кого ты хочешь из меня сделать.

*Никто не говорит об убийстве, Ной*, — мягко, почти вкрадчиво отозвался Симбионт, и Ной физически ощутил, как чужая воля внутри него пытается обернуть его гнев в другое русло, направить его энергию в более продуктивное, с точки зрения вируса, направление. *Ты мыслишь слишком узко, слишком примитивно, слишком по-человечески. Ты застрял в рамках устаревшей морали, которая больше не применима к миру за твоим окном. В городе полно мёртвых тел — тех, кто погиб при первых вспышках эпидемии, кого убили военные патрули, кого бросили свои же, кого убили другие заражённые. Свежие трупы, которые ещё не полностью разложились. Их плоть даст тебе необходимые ресурсы. Их ткани дадут тебе белок. Их клетки — строительный материал для твоей трансформации. Этого хватит, чтобы продержаться ещё какое-то время, чтобы набраться сил и найти более... устойчивый источник пропитания. Ты можешь выжить, не причиняя вреда живым. По крайней мере, на первых порах.*

Это было чудовищное предложение. Омерзительное, противоестественное, противоречащее всем законам человеческой морали и этики. Мысль о том, чтобы питаться падалью, как стервятник или шакал, вызывала в его сознании волну такого отвращения, что его желудок — или то, что от него осталось, — сжался в болезненном спазме. Но другая мысль — мысль о том, что он может получить необходимые ресурсы, не нападая на живых, не обрекая их на ту же кошмарную судьбу, что постигла его самого, — засела в его голове, как заноза, и начала медленно, методично подтачивать его сопротивление. Это был компромисс. Грязный, отвратительный, унизительный компромисс. Но компромисс, который позволял ему сохранить хоть какую-то видимость человеческой морали в этом новом, бесчеловечном мире, где старые правила больше не работали, а новые ещё не были написаны.

Кроме того, была ещё одна причина, по которой ему необходимо было выйти наружу. Причина, которую он не обсуждал с Симбионтом, потому что боялся, что тот начнёт использовать её против него. Лекарство. Где-то там, в разрушенном, охваченном хаосом городе, могли сохраниться аптеки, медицинские склады, лаборатории — места, где могли храниться препараты, способные если не обратить его состояние вспять, то хотя бы замедлить процесс разложения, приостановить трансформацию, дать ему шанс найти более радикальное решение. Шанс снова стать человеком. Эта надежда была тонкой, призрачной, почти иллюзорной — как солнечный луч, пробивающийся сквозь плотные грозовые тучи, — но она была единственным, что удерживало его рассудок от окончательного погружения в пучину отчаяния и безумия.

Он начал готовиться к выходу. Методично, тщательно, с той дотошностью, которая осталась в нём от прежней, человеческой жизни — от курьерских будней, где правильная подготовка к смене могла сэкономить драгоценные минуты и спасти рейтинг. Он надел свою красную ветровку, тщательно застегнув молнию до самого подбородка, и накинул на голову глубокий спасительный капюшон, который скрывал его лицо в густой, непроницаемой тени. Затем поверх ветровки он натянул старый, потрёпанный рюкзак — тот самый, с которым когда-то ходил на пары в университет, и который чудом сохранился в кладовке, заваленный грудой ненужного хлама. В рюкзак он положил всё, что, по его расчётам, могло пригодиться в этом опасном путешествии по умирающему городу: отвёртку с длинным жалом, которая могла послужить импровизированным оружием, моток прочной капроновой верёвки, найденный на антресолях, изоленту, фонарик с почти севшими батарейками, пустую пластиковую бутылку для воды, если ему удастся её где-нибудь раздобыть, и старый, потрёпанный блокнот с огрызком карандаша — на случай, если ему понадобится записать что-то важное или оставить послание тем, кто, возможно, ещё выжил в этом кошмаре. Тому, кто, возможно, ещё помнил, что такое человеческое милосердие.

*Ты забыл самое главное*, — произнёс Симбионт в его голове, когда Ной уже стоял у входной двери, собираясь с духом перед тем, как повернуть ручку замка и сделать первый шаг в неизвестность. *Оружие. Настоящее оружие. Отвёртка — это не оружие, это инструмент, детская игрушка. Она не спасёт тебя, если ты столкнёшься с группой агрессивных заражённых или с вооружённым патрулём. Или с живыми людьми, которые, поверь мне, будут стрелять в тебя без предупреждения, едва увидят твоё лицо.*

— У меня нет оружия, — мысленно ответил Ной, и это было правдой. Он никогда не владел огнестрельным оружием, никогда не интересовался им, и в его квартире не было ничего опаснее кухонного ножа, который он решил не брать, опасаясь, что в случае столкновения с людьми нож сделает его ещё более подозрительным и враждебным в их глазах. — И я не уверен, что смогу им воспользоваться. Против людей — точно не смогу. Даже против тех, кто захочет меня убить.

*Тогда будь готов бежать. Быстро, бесшумно, не оглядываясь. Или прятаться. Или притворяться мёртвым. Твоё тело способно на многое из того, чего ты ещё не пробовал и даже не можешь представить. Просто доверься мне в критический момент. Я не хочу умирать вместе с тобой в этой дыре. У меня, в отличие от тебя, есть планы на будущее. Большие планы.*

Ной глубоко вздохнул — настолько глубоко, насколько позволяли его атрофированные, частично разложившиеся лёгкие, — и повернул ручку замка. Дверь с протяжным, жалобным скрипом, который эхом разнёсся по пустому подъезду, отворилась, и он впервые за три недели переступил порог своей квартиры, выходя в тёмный, холодный, пахнущий плесенью и запустением подъезд.

Подъезд встретил его абсолютной, звенящей тишиной и кромешной тьмой. Электричество в доме отключилось, судя по всему, ещё неделю назад, и теперь единственным источником света служили редкие, запылённые оконца на лестничных площадках, сквозь которые пробивался тусклый, серый, безжизненный свет пасмурного декабрьского дня. Стены, когда-то выкрашенные в бодрый зелёный цвет, теперь были покрыты пятнами плесени, подозрительными бурыми подтёками, которые Ной старался не разглядывать слишком пристально, и хаотичными надписями, оставленными, вероятно, последними выжившими жильцами перед тем, как покинуть это место. «Ушли на восток. В городе карантин. Военные стреляют без предупреждения». «Мама, если ты это читаешь — я жив. Ищи меня в убежище на Строителей, 15». «Бог оставил этот город. Здесь больше никого нет». «Они не умирают. Не верьте тому, что говорят по радио. Они не умирают, они меняются».

Последняя надпись была выведена чем-то тёмным, похожим на засохшую кровь, прямо на уровне глаз, и Ной задержался перед ней на несколько долгих, тяжёлых секунд, перечитывая эти слова снова и снова, пока буквы не начали расплываться перед его изменившимися, нечеловеческими глазами. «Они не умирают. Они меняются». Да, подумал он с горькой, мрачной усмешкой, которая так и не смогла пробиться на его парализованное, неслушающееся лицо. Это он знал не понаслышке. Это он чувствовал каждой клеткой своего тела — тела, которое больше не принадлежало ему одному.

Он начал спускаться по лестнице, и каждое движение давалось ему с огромным трудом, требовало полной концентрации и собранности. Его суставы, которые, казалось, задеревенели за три недели неподвижности, скрипели и щёлкали при каждом шаге, словно несмазанные дверные петли. Мышцы, ослабленные голоданием и отсутствием физической активности, слушались с трудом, с задержкой, с противным дрожанием. Но Ной упрямо двигался вперёд, цепляясь за шаткие, покрытые ржавчиной перила, останавливаясь на каждой лестничной площадке, чтобы перевести дыхание и прислушаться к звукам здания. Несколько раз он застывал в полной неподвижности, прижимаясь спиной к холодной, влажной стене, когда ему казалось, что он слышит шаги или голоса где-то на верхних этажах. Но шаги и голоса оказывались лишь игрой его обострившегося, сверхчувствительного слуха, который теперь улавливал даже самые тихие, самые далёкие звуки: скрип половиц на девятом этаже, шорох осыпающейся штукатурки в вентиляционной шахте, писк крыс в подвале. Живых людей в доме, судя по всему, не осталось — либо они эвакуировались в первые дни паники, прихватив с собой самое ценное, либо погибли, либо стали частью той орды заражённых, что бродила по улицам.

Входная дверь подъезда была распахнута настежь, и холодный, пронизывающий декабрьский ветер, пахнущий гарью, дымом далёких пожаров и чем-то ещё — чем-то сладковатым и тошнотворным, что Ной безошибочно идентифицировал как запах разлагающейся плоти, — беспрепятственно гулял по лестничной клетке. На пороге, прямо перед выходом на улицу, лежало тело. Человеческое тело — или то, что когда-то было человеческим телом. Мужчина в грязном, изорванном пальто лежал на боку, поджав колени к груди в позе эмбриона, и его остекленевшие, широко раскрытые глаза смотрели в пустоту с выражением такого беспредельного, невыразимого ужаса, что Ной на мгновение замер, не в силах отвести взгляд. Рядом с телом валялся противогаз — старый, советского образца, с треснувшим стеклом, — и небольшой рюкзак, из которого высыпались консервные банки, бинты и упаковка антибиотиков. Ещё одна жертва эпидемии. Ещё одна жизнь, оборвавшаяся в страхе и отчаянии. Ной заставил себя переступить через тело, стараясь не смотреть на лицо мертвеца, и вышел на улицу.

Город, который он увидел перед собой, был неузнаваем.

Три недели назад, когда Ной в последний раз крутил педали своего велосипеда по этим улицам, это был живой, пульсирующий, дышащий организм — больной, испуганный, лихорадочный, но всё ещё живой. Теперь же перед ним лежал труп города. Огромный, распростёртый, разлагающийся труп, покинутый своими обитателями и отданный на растерзание новой, чужеродной форме жизни. Улицы были пусты, если не считать брошенных автомобилей, которые стояли как попало — некоторые с распахнутыми дверцами, словно водители покидали их в панике, на бегу, не глуша мотор; некоторые перевёрнутые, обгоревшие, искореженные до неузнаваемости после столкновений и пожаров. Витрины магазинов были разбиты, и осколки стекла хрустели под ногами, словно тонкий, опасный лёд. Кое-где ещё тлели очаги пожаров, поднимая в серое, низкое декабрьское небо столбы чёрного, жирного дыма, который ветер разносил по всему городу, смешивая с запахом гари и разложения. Повсюду — на тротуарах, на проезжей части, на детских площадках, у подъездов жилых домов — лежали тела. Десятки, может быть, сотни тел в тех неестественных, изломанных позах, которые принимают люди, умершие не своей смертью. Некоторые были в гражданской одежде — мужчины, женщины, старики, даже дети, — некоторые в военной форме или в белых халатах медиков, нашедших свою смерть на передовой невидимой войны. Запах разложения висел над городом, как плотное, удушающее одеяло, и даже Ной, чьё обоняние уже частично атрофировалось, а частично привыкло к запаху собственного гниющего тела, чувствовал его с тошнотворной отчётливостью.

Но самым страшным, самым тревожным зрелищем были не мёртвые тела. Самым страшным были те, кто ещё двигался.

Вдалеке, метрах в трёхстах от его подъезда, по проезжей части медленно, неуклюже, шатаясь из стороны в сторону, брела небольшая группа заражённых — пять или шесть фигур, которые двигались с той характерной, дёрганой, лишённой координации походкой, которую Ной так хорошо знал по своему собственному опыту. Они не замечали его, поглощённые каким-то своим внутренним ритмом, и он поспешил отступить обратно в тень подъезда, молясь, чтобы его красная ветровка не привлекла их внимания.

*Не бойся их, Ной*, — произнёс Симбионт. *Они чувствуют тебя как своего. Ты пахнешь так же, как они. Ты двигаешься так же, как они. Ты — часть их стаи, даже если пока не осознаёшь этого. Если ты не будешь проявлять агрессию первым, они не нападут на тебя. По крайней мере, большинство из них. Но живые люди — другое дело. Они увидят в тебе угрозу. Помни об этом, когда будешь передвигаться по городу. Твой главный враг сейчас — не заражённые, а выжившие.*

Ной мрачно кивнул, хотя внутри у него всё протестовало против этой логики. Заражённые были его врагами. Они были распространителями чумы, поглотившей город. Но в то же время они были его собратьями по несчастью — такими же жертвами, такими же пленниками в собственных телах, такими же марионетками в руках безжалостного кукловода. И мысль о том, что живые люди — те, ради кого он отказывался поддаваться голоду, те, чью жизнь он пытался сохранить ценой собственных страданий, — будут стрелять в него при первой же встрече, была горькой и болезненной, но, увы, реалистичной.

Он начал свой путь через мёртвый город. Шаг за шагом, квартал за кварталом, держась в тени зданий и остовов сгоревших автомобилей, избегая открытых пространств, где его мог заметить военный патруль или отряд вооружённых выживших. Он двигался медленно, но не той дёрганой, хаотичной походкой обычных заражённых, а плавно, бесшумно, крадучись — так, как тренировался в своей квартире все эти долгие, мучительные недели. Симбионт не ошибся: обычные заражённые, которые изредка попадались ему на пути, действительно не проявляли к нему агрессии. Они проходили мимо, не оборачиваясь, словно он был пустым местом, или просто замирали на несколько секунд, поводя носом в его сторону, а затем продолжали свой бесцельный, бесконечный путь. Ной чувствовал исходящий от них запах — тот же сладковатый, тошнотворный запах гниющей плоти, который источало его собственное тело, — и в этом запахе было что-то почти родное, почти успокаивающее. Запах стаи. Запах принадлежности. Запах, который обещал, что он не один.

Целью его первого рейда была крупная сетевая аптека в трёх кварталах от его дома. Он помнил её ещё по своей курьерской работе — не раз и не два он забирал там заказы для клиентов, пакеты с антибиотиками, болеутоляющими, витаминами, средствами от аллергии. Аптека занимала весь первый этаж небольшого торгового центра и, по его расчётам, должна была располагать внушительным складом медикаментов. Лекарств, которые могли бы помочь ему, — если, конечно, в мире вообще существовало лекарство от Волнийского синдрома, в чём он всё больше сомневался с каждым днём, проведённым в заточении.

Путь до аптеки занял почти два часа. Два часа постоянного напряжения, постоянного страха, постоянного ожидания выстрела из-за угла или нападения из тёмного переулка. Он передвигался перебежками от одного укрытия к другому, подолгу замирая в неподвижности и прислушиваясь к звукам умирающего города. Один раз он услышал далёкую автоматную очередь где-то в районе центра — судя по звуку, работали военные, зачищая очередной квартал. Один раз наткнулся на стаю бродячих собак, которые рвали чьё-то тело прямо посреди тротуара — животные, почуяв его запах, подняли головы и зарычали, но не напали, а предпочли ретироваться, унося с собой куски добычи. И один раз он увидел живого человека — мужчину в камуфляже, который перебегал дорогу с дробовиком в руках и скрылся в подъезде жилого дома прежде, чем Ной успел хоть как-то отреагировать.

К тому времени, когда перед ним вырос тёмный, молчаливый остов торгового центра, он был вымотан до предела — и морально, и физически. Мышцы ног дрожали от напряжения, в висках пульсировала тупая, ноющая боль, а голос Симбионта в голове звучал всё настойчивее, всё требовательнее, напоминая о том, что телу срочно нужны ресурсы, нужна подпитка, нужна энергия. Ной проигнорировал его, как игнорировал все последние недели, и сосредоточился на своей цели.

Стеклянные двери аптеки, как и следовало ожидать, были разбиты. Осколки толстого, закалённого стекла хрустели под его кроссовками, когда он осторожно, пригибаясь, проник внутрь тёмного, холодного помещения. Внутри царил хаос — типичный хаос разграбленного в панике магазина. Стеллажи были опрокинуты, полки опустошены, упаковки с лекарствами рассыпаны по грязному, затоптанному полу, словно конфетти после чудовищного парада. Кто-то, очевидно, побывал здесь до него — возможно, в первые дни паники, когда люди ещё верили, что антибиотики и противовирусные препараты могут спасти их от неизвестной болезни. Большинство самых востребованных препаратов — антибиотики широкого спектра действия, сильные обезболивающие, противовирусные, антисептики, перевязочные материалы — были выметены подчистую. Но Ной, сам того не ожидая, почувствовал странное, незнакомое спокойствие. Разгром означал одно: здесь были люди. Живые люди. Значит, не все погибли. Значит, у него ещё оставался шанс. Шанс на что — он и сам не мог сформулировать, но сам факт того, что жизнь в городе ещё теплилась где-то, давал ему слабую, почти иллюзорную надежду.

Он медленно, методично обходил помещение аптеки, заглядывая в каждый угол, в каждый ящик, в каждую опрокинутую коробку. Его нечеловеческое зрение, приспособившееся к темноте за время заточения, позволяло ему различать детали в полумраке, почти как днём. Он подбирал всё, что могло хоть теоретически пригодиться: остатки противовоспалительных препаратов, вату, бинты, йод, какие-то таблетки, названия которых ничего ему не говорили, но Симбионт одобрительно отметил, что некоторые из них могут оказаться полезными для замедления процессов некроза. Шанс найти волшебную таблетку, способную обратить его трансформацию вспять, становился всё более призрачным с каждым пройденным метром.

А потом он услышал голос.

Живой, человеческий, мелодичный женский голос, который доносился откуда-то из глубины аптеки, из-за двери с табличкой «Подсобное помещение. Вход только для персонала». Голос напевал какую-то простую, незамысловатую мелодию — что-то из старого рока, смутно знакомое, но неузнаваемое в этом искажённом акустикой пространстве. И от этого голоса, от этого простого, такого обыденного, такого человеческого звука у Ноя перехватило дыхание. Он замер на месте, прислушиваясь, боясь поверить своим ушам. Живой человек. В аптеке. Поющий песню. В городе, который превратился в братскую могилу. Это было настолько невероятно, настолько нереально, что он на мгновение усомнился в собственном рассудке — может быть, это галлюцинация, порождённая голодом и стрессом?

*Это не галлюцинация, Ной*, — подтвердил Симбионт, и в его голосе звучал неподдельный интерес, смешанный с какой-то странной, почти кошачьей настороженностью. *Там, за дверью, живой человек. Женщина. Молодая. Её запах... очень отчётливый. Очень привлекательный. Ты чувствуешь его?*

Ной чувствовал. Его обострённое обоняние улавливало целую симфонию запахов, доносящихся из-за закрытой двери: запах антисептика и спирта, запах сухих трав и каких-то химических препаратов, но прежде всего — тёплый, живой, мускусный запах человеческого тела. Запах, от которого его голод взвыл с утроенной силой, а рот наполнился густой, вязкой слюной. Ной сглотнул и сделал шаг вперёд, к двери, ведущей в подсобное помещение.

Он открыл дверь медленно, бесшумно, стараясь не спугнуть незнакомку раньше времени. Дверь подалась без скрипа, и его взору предстало небольшое, тускло освещённое керосиновой лампой помещение, заставленное металлическими стеллажами с коробками лекарств. За старым деревянным столом, заваленным бумагами, пустыми упаковками и какими-то инструментами, сидела девушка.

Ей было около двадцати пяти — его ровесница, с которой они никогда не встретились бы в прежней, нормальной жизни, но которая теперь казалась ему посланницей из другого, навсегда утерянного мира. У неё были длинные, светлые, почти платиновые волосы, собранные в небрежный, но практичный хвост, открывающий высокий лоб и тонкую, изящную шею. Одета она была в белый медицинский халат поверх тёплого свитера, что сразу выдавало в ней человека, имеющего отношение к медицине или фармацевтике. На носу сидели очки в тонкой металлической оправе, а на шее, поверх халата, висел фонендоскоп — старый, видавший виды, но явно рабочий и ухоженный. В руках она держала какой-то пузырёк и внимательно изучала этикетку, подсвечивая себе всё той же керосиновой лампой. Она напевала ту самую мелодию, которую Ной слышал из-за двери — тихо, спокойно, почти умиротворённо, словно вокруг неё не было мёртвого города, наполненного чудовищами и смертью, а была обычная рабочая смена в обычной аптеке. Словно мир не рухнул. Словно кошмар ещё не начался.