Пока бьётся сердце
- -
- 100%
- +
И в этот самый момент, когда Ной стоял в дверном проёме, заворожённый этим невероятным, невозможным зрелищем — живым человеком, который вёл себя так, будто апокалипсис не произошёл, — тишину разорвал дикий, леденящий кровь вопль. Вопль, полный такой боли и ужаса, что даже вирус внутри Ноя вздрогнул.
Девушка вскинула голову, и её глаза — большие, серо-голубые, — расширились от ужаса, когда она увидела тёмную фигуру в дверном проёме. Она открыла рот, чтобы закричать, но не успела — потому что в ту же секунду задняя дверь подсобки, ведущая на склад, с грохотом распахнулась, и внутрь ворвались они. Три заражённых — два крупных мужских силуэта и один более мелкий, женский, — двигающихся с той хаотичной, но пугающе быстрой скоростью, на которую были способны только те, кто находился на третьей, самой агрессивной стадии Волнийского синдрома. Их глаза горели в полумраке подсобки зловещим, нечеловеческим багровым светом. Их рты были раскрыты в беззвучном, но от этого не менее жутком крике, обнажая почерневшие дёсны и изменившиеся, заострившиеся зубы, больше похожие на зубы хищника. Их руки, покрытые язвами и струпьями, с почерневшими, удлинившимися ногтями, напоминавшими когти, тянулись к девушке, которая застыла за своим столом, парализованная страхом.
Ной действовал раньше, чем успел подумать. Раньше, чем Симбионт успел что-то сказать или посоветовать. Раньше, чем его собственный страх парализовал его волю. Что-то древнее, глубоко запрятанное — то ли остатки человеческого инстинкта защищать слабого, то ли курьерская привычка молниеносно реагировать на опасность, то ли что-то, что вирус не сумел в нём уничтожить, — толкнуло его вперёд, в гущу событий.
Он рванулся вперёд, преодолевая разделявшие их метры с той скоростью, на которую, как ему казалось, его разлагающееся тело было не способно. Движения его были далеки от идеала — всё те же рваные, угловатые, лишённые кошачьей грации, — но в них было нечто новое: решимость, отчаяние и ярость. Ярость не на заражённых, которые были такими же жертвами, как и он сам, а на саму ситуацию, на этот проклятый вирус, который превращал людей в чудовищ и заставлял их охотиться друг на друга.
Он врезался в ближайшего к девушке заражённого — крупного мужчину в остатках рабочего комбинезона — всем своим весом, отбрасывая его в сторону, на металлический стеллаж, который с грохотом рухнул, рассыпая коробки с медикаментами по всему полу. Второй заражённый — тот, что был поменьше, — среагировал мгновенно и кинулся на Ноя, целясь своими когтистыми пальцами в его лицо. Ной принял удар на плечо, почувствовав, как чужие ногти впиваются в ткань его красной ветровки и раздирают синтетику с отвратительным треском. Боли не было — его нервные окончания, по-видимому, практически полностью атрофировались за время трансформации, — но он почувствовал давление и ярость, которая придала ему сил. Он отмахнулся от нападавшего, неуклюже, но сильно ударив его предплечьем в грудь, и тот отлетел к стене.
Третий заражённый — женщина в разорванном больничном халате — попытался обойти Ноя с фланга, чтобы добраться до своей первоначальной жертвы, которая всё ещё стояла, вжавшись в угол за своим столом и прижимая к груди какой-то металлический лоток как единственную защиту. Но Ной заметил этот манёвр и, повинуясь скорее инстинкту, чем разуму, метнулся наперерез, заслоняя девушку своим телом. Заражённая в больничном халате вцепилась ему в спину, пытаясь прокусить толстую ткань ветровки, но синтетика выдержала первый натиск.
— Беги! — попытался крикнуть Ной, но из его горла, как всегда, вырвался лишь низкий, утробный, нечленораздельный хрип, который ничем не напоминал человеческую речь. Однако девушка, к его изумлению, поняла. То ли по интонации, то ли по жесту — его рука отчаянно указывала в сторону запасного выхода, — то ли по тому факту, что одно чудовище вдруг начало защищать её от других чудовищ. Она метнулась к двери, но в последний момент обернулась, и их взгляды встретились. Серо-голубые глаза, полные страха и неверия, встретились с его тёмными, ввалившимися, горящими нечеловеческим огнём глазами.
В этот момент заражённый в рабочем комбинезоне, которого Ной сбил первым, снова поднялся на ноги и с утробным рычанием бросился на своего обидчика. Ной встретил его, выставив вперёд плечо, и они сцепились в неуклюжей, хаотичной борьбе, опрокидывая остатки стеллажей и мебели. Заражённый пытался добраться до его горла, но Ной, используя остатки человеческой ловкости и координации — те жалкие крохи, которые у него ещё сохранились, — уворачивался, блокировал удары и отвечал своими, такими же неуклюжими, но сильными ударами. В какой-то момент его пальцы сомкнулись на горле противника, и он почувствовал под ними хрупкие, разлагающиеся позвонки. Одно резкое, отчаянное движение — и раздался отвратительный, влажный хруст. Заражённый обмяк и рухнул на пол, наконец обретя покой.
Оставшиеся двое — женщина в больничном халате и тот, что поменьше, — замерли на мгновение, словно оценивая изменившийся баланс сил. Они переглянулись, издали какой-то странный, гортанный звук, который Ной неожиданно понял — это был сигнал к отступлению на том самом щёлкающем языке, который он слышал от самого себя в ночь трансформации, — и бросились обратно через складскую дверь, в темноту, из которой появились. Несколько секунд спустя их шаги затихли, и в аптеке воцарилась звенящая, оглушительная тишина.
Ной стоял посреди разгромленной подсобки, тяжело дыша — насколько это было возможно при его состоянии, — и чувствовал, как его тело сотрясает крупная, неконтролируемая дрожь. Он только что убил — или окончательно упокоил, тут трудно было подобрать слово, — одно из существ, которые были его собратьями по несчастью. И он сделал это, чтобы защитить человека. Живого человека. Незнакомую девушку, которая теперь стояла в дверях запасного выхода и смотрела на него с выражением, в котором смешались ужас, недоверие, благодарность и что-то ещё — что-то, похожее на проблеск научного любопытства.
— Ты... — прошептала она дрожащим, но мелодичным голосом, который разорвал тишину, как удар колокола. — Ты другой. Ты не такой, как они. Ты спас меня. Почему? Кто ты? Что ты такое?
Ной медленно, очень медленно, чтобы не напугать её резким движением, повернулся к ней лицом. Капюшон его красной ветровки сбился во время драки, обнажив его изуродованное, серое, покрытое шрамами и язвами лицо с ввалившимися, горящими тусклым светом глазами. Девушка вздрогнула, но не отшатнулась, не закричала, не бросилась бежать. Она стояла на месте, вцепившись в косяк двери, и смотрела на него с каким-то отчаянным, бесстрашным вниманием.
Он попытался ответить. Попытался выдавить из своего горла хоть одно человеческое слово, но, как обычно, не смог. Вместо слов из его горла вырвался лишь тот самый низкий, утробный, гортанный хрип, который звучал как пародия на человеческую речь.
*Скажи ей*, — произнёс Симбионт в его голове, и в его голосе звучало странное, почти отеческое удовлетворение. *Скажи ей то, что ты сказал мне. Она не убежала. Она не выстрелила в тебя. Она — та, кто может понять. Та, кто может помочь. Может быть, та, ради кого стоило выжить.*
Ной медленно, с трудом поднял свою дрожащую, покрытую шрамами руку и указал сначала на себя, в грудь, туда, где под красной ветровкой билось его изменившееся сердце. Затем он показал на девушку, на её белый халат, на фонендоскоп, на её руки, сжимающие дверной косяк. А затем он прижал руку к сердцу и поклонился — неуклюже, дёргано, как сломанный механизм, но достаточно выразительно, чтобы быть понятым.
Девушка несколько долгих секунд смотрела на него, и в её серо-голубых глазах происходила сложная, напряжённая работа мысли. Затем она сделала то, чего Ной никак не ожидал. Она отпустила косяк, сделала шаг вперёд, обратно в подсобку, и сказала твёрдым, хотя и слегка дрожащим голосом:
— Меня зовут Айви. Я фармацевт. И я, кажется, знаю, что с тобой случилось. Ты — тот самый нулевой пациент, верно? Тот, у которого вирус пошёл по другому пути? О тебе говорили в новостях перед тем, как всё рухнуло. Ты — Ной.
Услышав своё имя из уст живого человека — впервые за три недели, впервые за целую вечность, — Ной почувствовал, как его мёртвое, гниющее тело сотрясает что-то похожее на рыдание. Он не мог плакать — его слёзные железы давно перестали функционировать. Но внутри, в той части его существа, которая всё ещё оставалась человеческой, что-то надломилось и прорвалось. Он кивнул — медленно, неуклюже, но достаточно ясно, чтобы быть понятым. Да, это был он. Да, он был Ноем. Нулевым пациентом. Ходячим кошмаром, который только что спас жизнь фармацевту по имени Айви.
И в этот самый момент, стоя посреди разгромленной аптеки, в окружении рассыпанных лекарств и мёртвого тела заражённого, глядя в глаза девушки, которая не испугалась его, — Ной впервые за долгое время почувствовал нечто, очень похожее на надежду.
Глава 4. Немой спаситель
Адреналин, который на короткое, ослепительное мгновение боя вернул его телу почти человеческую скорость и силу, схлынул так же внезапно, как и появился, оставив после себя лишь звенящую, изматывающую пустоту, дрожь в конечностях и тупую, ноющую боль где-то глубоко в мышцах, которые, казалось, были не готовы к таким резким, таким требовательным нагрузкам после нескольких недель почти полной неподвижности в тёмной щели за диваном. Ной стоял посреди разгромленной, перевёрнутой вверх дном подсобки, среди рассыпанных по грязному полу упаковок с лекарствами, осколков стекла и мёртвого тела заражённого в рабочем комбинезоне, и чувствовал, как его собственное тело, его непослушная, чужеродная, гниющая заживо оболочка начинает предательски дрожать, словно от холода, хотя он давно уже не ощущал ни холода, ни тепла в привычном, человеческом смысле. Реакция, отголоски которой ещё звучали где-то на периферии его сознания, отступала, уступая место реальности — суровой, мрачной, пугающей реальности, в которой он только что убил одно из существ, бывших его собратьями по несчастью, и спас жизнь совершенно незнакомому человеку.
*Впечатляюще, Ной. Весьма впечатляюще. Я, признаться, не ожидал от тебя такой прыти. Три недели ты сидел в своей норе, как затворник, отказываясь пошевелить пальцем, а тут вдруг — такая прыть, такая ярость*, — произнёс Симбионт в его голове, и в его глубоком, многослойном голосе звучало нечто похожее на удовлетворение, смешанное с лёгким, почти неуловимым удивлением. *Ты сохранил остатки физической координации, о которых я даже не подозревал. Твоя ловкость, твоя реакция, твоя способность предугадывать движения противника — всё это почти на человеческом уровне. Даже лучше, чем у некоторых людей. Это очень, очень полезное открытие, мой друг. Нам нужно будет обязательно развить эти навыки в будущем, когда появится время и возможность для тренировок.*
Но Ной не слушал его. Всё его внимание, всё его существо было приковано к девушке, которая стояла в нескольких метрах от него, у двери запасного выхода, и смотрела на него своими невероятными, серо-голубыми глазами, в которых всё ещё плескался страх, смешанный с чем-то иным — с чем-то, что Ной не мог распознать, потому что слишком давно не видел направленных на него человеческих взглядов, не искажённых ужасом или отвращением. Её звали Айви. Она была фармацевтом. Она знала о нём. Слышала о нулевом пациенте в новостях перед тем, как всё рухнуло и мир погрузился в хаос. И она не убежала. Не закричала. Не попыталась ударить его или выстрелить в него из какого-нибудь оружия. Это было настолько невероятно, настолько противоестественно, что Ной на мгновение усомнился в реальности происходящего.
А потом Айви покачнулась, и реальность обрушилась на него с новой, утроенной силой.
Её лицо, которое ещё секунду назад было бледным, но живым, с горящими от пережитого страха глазами, внезапно стало белым, как бумага, как первый снег, как сама смерть. Её губы, до этого решительно сжатые, посинели и задрожали. Глаза закатились, обнажая белки с полопавшимися от напряжения капиллярами. Колени подогнулись, и она начала заваливаться набок — медленно, как подкошенное дерево, как башня, теряющая опору, — цепляясь ослабевшими пальцами за дверной косяк, но не в силах удержать собственное тело. И только в этот момент, когда она начала падать, Ной увидел то, чего не заметил в пылу схватки — её левый рукав белого медицинского халата был разорван и насквозь пропитан кровью. Тёмной, почти чёрной в тусклом свете керосиновой лампы, венозной кровью, которая продолжала сочиться из глубокой, рваной раны на предплечье, оставленной когтями одного из нападавших заражённых.
Один из них всё-таки добрался до неё. Успел зацепить. Прежде чем Ной вмешался, прежде чем он отбросил нападавшего и заслонил девушку своим телом, кто-то из тварей успел полоснуть её по руке своими длинными, острыми, похожими на звериные когти ногтями. И теперь рана, глубокая и рваная, обильно кровоточила, заливая пол подсобки и пропитывая ткань её халата.
Ной рванулся вперёд, забыв о собственной слабости, забыв о дрожи в ногах и о голосе Симбионта, который что-то настойчиво твердил в его голове. Он подхватил падающую Айви в последний момент, не дав ей удариться головой об угол металлического стеллажа или о бетонный пол, усыпанный осколками стекла. Его руки, всё ещё непослушные и дёргающиеся, сомкнулись вокруг её тела, и он вдруг с поразительной, щемящей ясностью осознал, насколько она лёгкая, насколько хрупкая, насколько уязвимая. Сквозь ткань её халата и свитера он чувствовал тепло её тела — живое, человеческое тепло, которое резко контрастировало с холодом его собственной, лишённой нормального кровообращения плоти. Он чувствовал биение её сердца — слабое, неровное, испуганное, но всё ещё бьющееся, всё ещё борющееся за жизнь. И этот контраст между её живым теплом и его мёртвым холодом был настолько разительным, настолько болезненным, что на мгновение его захлестнула волна отчаяния — осознания той пропасти, которая теперь навсегда пролегла между ним и миром живых людей.
*Она теряет кровь, Ной. Много крови. Слишком много для человека её комплекции*, — произнёс Симбионт, и его голос звучал на удивление трезво, деловито, почти профессионально, без обычных насмешливых или манипулятивных интонаций. *Если ты не остановишь кровотечение в ближайшие несколько минут, она умрёт прямо здесь, на этом грязном полу, среди рассыпанных лекарств и мёртвых тел. И тогда всё, что ты сделал, вся эта героическая схватка, весь этот риск — всё будет напрасно. Ты спас её от заражённых только для того, чтобы она умерла от потери крови у тебя на руках. Согласись, это было бы чертовски глупо и неэффективно.*
Ной действовал. Не раздумывая, не анализируя, не советуясь с Симбионтом. Его руки, которые ещё минуту назад с трудом удерживали равновесие и совершали неуклюжие, рваные движения, вдруг обрели странную, почти пугающую уверенность. Мелкая моторика, та самая тонкая координация движений пальцев, которая, по всем законам биологии, должна была исчезнуть вместе с отмиранием нервных окончаний и деградацией мышечных тканей, вдруг вернулась к нему — не полностью, не в прежнем, человеческом объёме, но достаточно для того, чтобы выполнить необходимые манипуляции. Словно сама ситуация, сам критический момент пробудили в его теле какие-то скрытые, глубоко запрятанные резервы, которые не смог уничтожить даже вирус.
Он осторожно, почти нежно, опустил бессознательную Айви на пол, предварительно расчистив место от осколков стекла и острых обломков пластмассы, и принялся осматривать её рану с той дотошностью и вниманием к деталям, которые когда-то, в прошлой жизни, помогали ему перепаивать микросхемы в часах и собирать сложные электронные устройства. Рана оказалась хуже, чем он предполагал в первые мгновения. Четыре глубокие, рваные борозды тянулись от запястья почти до локтя, рассекая кожу, мышцы и, возможно, задевая какие-то мелкие кровеносные сосуды. Когти заражённого, грязные и, без сомнения, напичканные всевозможными бактериями и вирусами, оставили после себя не просто порезы — они оставили инфицированные, рваные раны, которые при отсутствии должной обработки неминуемо приведут к заражению крови, сепсису и мучительной смерти. Даже если ей удастся пережить кровопотерю, инфекция могла убить её в течение нескольких дней.
Но Ной знал, что делать. Знал — и это знание пришло к нему откуда-то из глубин подсознания, из тех слоёв памяти, которые, как он полагал, были давно утеряны или погребены под тяжестью трансформации. То ли сказывались остатки его недоученного медицинского образования, то ли обрывки знаний, почерпнутых из бесчисленных статей и видеоинструкций, которые он просматривал в интернете, то ли что-то ещё — что-то, что шло не от него, а от его симбионта, который, похоже, был кровно заинтересован в выживании этой конкретной девушки.
Он снял с плеч свой старый, потрёпанный рюкзак и высыпал его содержимое прямо на пол. Бинты, которые он машинально подобрал в разгромленной аптеке, оказались стерильными и всё ещё в заводской упаковке — редкая удача в этом разорённом, разграбленном городе. Антисептик, найденный тут же, в одном из опрокинутых шкафчиков, был почти полным, с нетронутой защитной плёнкой под крышкой. Вата, марлевые салфетки, эластичный бинт, небольшой пузырёк с перекисью водорода — весь этот импровизированный медицинский набор, собранный им в спешке и почти наугад, теперь оказался буквально спасительным. Кто-то свыше, похоже, хранил эту девушку. Или, возможно, хранил его, Ноя, и давал ему шанс сделать что-то правильное в этом мире, где всё правильное было давно уничтожено.
Он приступил к обработке раны с методичностью, которая удивила его самого. Его пальцы, серые и холодные, с почерневшими ногтями, которые должны были бы дрожать и срываться, двигались на удивление точно и аккуратно, когда он разрезал пропитанный кровью рукав халата и свитера, обнажая рану, очищал края раны от грязи и фрагментов ткани, промывал глубокие порезы перекисью водорода, которая шипела и пенилась, соприкасаясь с повреждёнными тканями. Айви, даже находясь без сознания, слабо застонала от боли, и этот звук резанул его по сердцу сильнее, чем любой физический удар, который он когда-либо получал. Затем он наложил на рану толстый слой марлевых салфеток, пропитанных антисептиком, и принялся бинтовать — туго, но не слишком, чтобы не нарушить кровообращение в и без того пострадавшей руке, слой за слоем, с той тщательностью, которой позавидовала бы любая профессиональная медсестра. Через несколько минут напряжённой, сосредоточенной работы кровотечение было остановлено, рана обработана и надёжно перевязана, а пульс Айви, который он то и дело проверял, прижимая свои холодные пальцы к тёплой коже её шеи, постепенно начал выравниваться, становясь более ровным и стабильным.
*Браво, Ной. Просто браво. Ты, оказывается, не только боец, но и прирождённый медик*, — произнёс Симбионт с оттенком чего-то, очень похожего на искреннее уважение в голосе. *Я впечатлён. Твоя мелкая моторика сохранилась на удивительно высоком уровне. Это очень полезная черта, которую нам нужно будет использовать в будущем. А теперь нам нужно уходить отсюда, и как можно быстрее. Запах свежей крови разнесётся по округе в ближайшие минуты, и сюда сбегутся все заражённые в радиусе нескольких кварталов. Ты же не хочешь, чтобы твоя новая подопечная стала чьим-то обедом, после того как ты потратил столько усилий на её спасение?*
Ной молча кивнул. Спорить с этой логикой было бессмысленно. Он поднял бессознательную Айви на руки — бережно, осторожно, словно она была сделана из тончайшего фарфора, — и направился к выходу из аптеки, в серые, холодные сумерки умирающего города.
Он нёс её через мёртвый город, прижимая к груди, как самую драгоценную ношу, которую когда-либо держал в своих руках. Её голова покоилась на его плече, светлые волосы, выбившиеся из небрежного хвоста, щекотали его шею даже сквозь толстую синтетическую ткань капюшона, а её дыхание — слабое, неровное, но такое живое — касалось его щеки, и это ощущение было самым человеческим, самым тёплым, самым настоящим из всего, что он испытывал за последние недели своего кошмарного существования. Он двигался через пустынные, заваленные обломками и трупами улицы, держась в тени разрушенных зданий и остовов сгоревших автомобилей, используя каждое укрытие, каждую арку, каждый тёмный переулок. Обычные заражённые, которые изредка попадались ему на пути, действительно не проявляли к нему агрессии — их, похоже, сбивал с толку двойственный запах, исходящий от Ноя: запах разложения, такой же, как у них, и при этом — запах живой человеческой крови, доносящийся от его раненой ноши. Они замирали на месте, поводили носами, издавали какие-то нечленораздельные, гортанные звуки, но не нападали, а просто провожали его долгими, пустыми, лишёнными всякого проблеска разума взглядами. Словно стая признала в нём своего, но с какой-то аномалией, с каким-то отклонением от нормы, которое требовало изучения.
*Они чувствуют, что ты другой, Ной*, — прокомментировал Симбионт, пока Ной пробирался через заваленный обломками перекрёсток, мимо перевёрнутого и сгоревшего автобуса, который всё ещё слабо дымился в лучах заходящего солнца. *Они чуют в тебе носителя моего оригинального, неразбавленного штамма, а не того ослабленного, деградировавшего варианта, который распространяется через укусы и царапины. Ты для них — что-то вроде альфа-самца, вожака стаи, хотя они и не осознают этого в полной мере. Их инстинкты говорят им, что тебя лучше не трогать. Но не рассчитывай, что это будет работать вечно. По мере того как вирус в их телах мутирует, а их остаточные инстинкты разрушаются, эта защита может ослабнуть, а затем и вовсе исчезнуть.*
— Куда мне идти? — мысленно спросил Ной, впервые за долгое время действительно нуждаясь в совете своего невольного симбионта. — Я не могу вернуться в свою квартиру. Там слишком опасно. Слишком близко к центру. И слишком много заражённых вокруг.
*Я знаю одно место. Я видел его в твоих воспоминаниях, когда мы только соединились. Ты проезжал мимо него сотни раз во время своих курьерских смен, хотя никогда не заходил внутрь. Старая художественная студия в промзоне, за рекой, на окраине города. Там высокие окна и прочные металлические двери. И, что самое главное, там никого нет — по крайней мере, не было, когда я последний раз... сканировал окрестности через твои органы чувств. Отведи её туда. Это хорошее, защищённое место для того, чтобы переждать ночь и восстановить силы.*
Ной снова кивнул. Он помнил это здание — старое, довоенной постройки, с большими арочными окнами, выходящими на север, и ржавой вывеской, на которой ещё угадывались выцветшие буквы: «Городская художественная студия № 5». Когда-то, в прошлой жизни, проезжая мимо на своём велосипеде, он всегда думал о том, что было бы интересно зайти внутрь, посмотреть на работы местных художников, может быть, даже попробовать себя в живописи. Теперь это здание должно было стать его убежищем. Его и этой девушки, которую он спас, сам не понимая до конца зачем.
Путь до студии занял около часа. Час постоянного напряжения, постоянного страха, постоянного ожидания опасности из каждого тёмного угла. К тому времени, когда перед ним выросло массивное, приземистое здание с заколоченными окнами и ржавой вывеской, Ной был практически на пределе своих сил — как физических, так и моральных. Но он заставил себя идти вперёд, преодолевая слабость и дрожь в конечностях, потому что от этого зависела не только его жизнь, но и жизнь его беспомощной ноши.
Металлическая дверь чёрного хода, к счастью, оказалась не заперта — кто-то, возможно, такие же беглецы, как и он, побывал здесь до него, но не задержался надолго. Внутри было темно, холодно и пыльно, но сухо и, что самое главное, безопасно. Просторное помещение, когда-то служившее основным залом студии, было заставлено старыми мольбертами, запылёнными холстами на подрамниках, ящиками с красками и прочим художественным инвентарём, который теперь, в свете разгорающегося апокалипсиса, казался артефактами из другой, навсегда ушедшей эпохи. Огромные окна, занимавшие почти всю северную стену, были заколочены изнутри толстыми листами фанеры, но сквозь щели между ними пробивался тусклый, серый свет умирающего дня. В углу стояла старая, продавленная кушетка, накрытая пыльным, выцветшим пледом, — идеальное место для того, чтобы устроить раненую девушку.