Призрак демона. Академия проклятых

Глава 2. Лекция по артефакторике и Вельд

Кровь архидемона пахла озоном и старым, выдохшимся вином.

Профессор Кроули, не обращая внимания на то, что его левая рука все еще дымится после неудачной попытки извлечения селезенки у практического образца, меланхолично копался во внутренностях существа длинным стальным крюком. — Обратите внимание на плотность аортальной стенки, — проскрипел лич, поднося сизый, пульсирующий комок поближе к свету геенны. — У низших демонов она напоминает резину. У высших — переплетение стальных тросов и сухожилий химеры. Если вы планируете отравить князя преисподней, забудьте о ядах. Они переварят мышьяк на завтрак. Ваша единственная надежда — механическое разрушение. Или, как в нашем случае, энтропия.

Алиса сидела в первом ряду, скрестив ноги. На ее коленях лежал открытый фолиант «Начальные принципы некротической хирургии». Книга была переплетена в кожу, которая все еще изредка подергивалась. Алиса делала пометки серебряным пером, макая его не в чернильницу, а в лужицу вязкой, черной субстанции, которая скапливалась у основания ее большого пальца. Ее уникальная способность к адаптации требовала фиксации данных. Мозг обычного человека сошел бы с ума от когнитивного диссонанса, пытаясь совместить академическую латынь и вид обнаженного, все еще живого сердца архидемона. Для Алисы это была просто анатомия.

Рядом с ней, отделенная узким проходом, сидела Нимфа Бури. За прошедшие три часа практических занятий девушка не проронила ни слова. Она лишь методично впитывала статическое электричество из воздуха, отчего волосы вокруг ее головы потрескивали, а кожа приобрела оттенок вольфрама. Когда Кроули случайно брызнул на нее каплей демонической желчи, Нимфа Бури просто позволила ей испариться, коснувшись пальцем. Капля исчезла с тихим хлопком, оставив в воздухе запах озона.

— Вы. В бинтах, — Кроули ткнул крюком в сторону третьей студентки. — Перестаньте молиться. Мертвым не нужны ваши молитвы, они сами скоро станут мертвыми. Подойдите и возьмите образец коры надпочечников.

Закутанная в бинты жрица Смерти медленно поднялась. Ее движения были плавными, неестественно текучими, словно она состояла не из костей и мышц, а из пересыпающегося песка. Она подошла к столу, не касаясь пола, и ее сухие, тонкие пальцы извлекли из чрева демона два серых, сморщенных мешочка. Жрица поднесла их к лицу, скрытым повязками, и глубоко вдохнула. — Страх, — прошелестела она. — Он умер, цепляясь за последнюю искру ужаса. Надпочечники переполнены. Идеально для ритуала «Глас Паники».

— Садитесь, пять баллов, — равнодушно бросил Кроули. — Остальным — минус десять за отсутствие инициативы.

Колокол ударил трижды. Низкий, утробный звук, от которого завибрировали не только кости черепа, но и сами фундаментальные законы магии в этом зале. — Анатомия окончена, — объявил лич, небрежным жестом скидывая остатки демона в открывшийся под кафедрой зев утилизатора. — Следующая пара — Артефакторика. Аудитория 404. В подвале Восточной башни. Не опаздывайте. Профессор Вейн не любит, когда нарушают геометрию его защитных кругов. Он старый параноик. Считает, что линейка — лучшее оружие против первородного хаоса.

Студенты начали подниматься. Тела, изувеченные за четыре часа практики, двигались с механической точностью. Нимфа Бури разрядила накопленное электричество в дверной косяк, просто чтобы срезать ржавый замок, преграждающий путь к лестнице. Жрица Смерти собрала свои записи, сделанные кровью на кусках пергамента, содранного с переплета учебника.

Алиса закрыла книгу. Она чувствовала себя… удовлетворенной. Первый день в «Эгиде Бездны» доказал ее теорию: здесь не было слабых. Здесь были только инструменты разной степени заточки.

Она вышла в коридор.

Восточная башня находилась в противоположном конце лабиринта нижних уровней. Карта, которую Алиса составила в первый день, была безупречна, но Академия имела свойство менять геометрию своих коридоров. То, что вчера было прямой галереей, сегодня могло обернуться спиральным спуском в кислотное озеро.

Коридоры были полны студентов. И это было похоже на прогулку по клетке с голодными хищниками, где каждый был вооружен до зубов.

Мимо пронеслась группа второкурсников в кожаных доспехах, сшитых из кожи василисков. Они тащили на цепях нечто, напоминающее живой сгусток ртути. Сгусток плевался кислотой, прожигая камень на полу. — Эй, первогодка! — крикнул один из них, парень с лицом, покрытым ритуальными шрамами в виде шахматной доски. — Лови!

Он швырнул в сторону Алисы сгусток плазмы размером с кулак.

Это не было нападением. Это было приветствием. Проверкой рефлексов. Обычный студент выставил бы щит, отпрыгнул бы в сторону или попытался бы поглотить магию.

Алиса не сделала ни того, ни другого.

Она шагнула в сторону, но не для уклонения. Она шагнула в тень, отбрасываемую статуей гаргульи, мимо которой проходила. Тень на стене и тень на полу для нее были одной и той же точкой. Она вышла из тени прямо за спиной парня со шрамами.

Ее рука, все еще покрытая черной, вязкой субстанцией, легла ему на плечо. Она не использовала боевую магию. Она применила чистую энтропию.

Она коснулась не плоти, а плетения защитного амулета на его шее. Ускорила распад рун. Серебро амулета за секунду покрылось слоем густой, черной патины, а затем рассыпалось в прах. Защита, способная выдержать удар молнии, просто перестала существовать. — Твои рефлексы заржавели, — тихо сказала Алиса ему на ухо, пока он разворачивался. — В следующий раз я ускорю распад твоего позвоночника.

Она убрала руку. Парень замер, глядя на свои пальцы, которые она задела. Кожа на них начала стремительно сереть и шелушиться, превращаясь в труху. Процесс остановился только у запястья, но метка осталась — напоминание о том, что в «Эгиде» даже касание может быть смертельным.

— Стерва, — прохрипел он, отступая. — «Эгида». Понял.

Группа поспешила дальше, обходя Алису по широкой дуге.

Она продолжила путь, сверяясь с эхом магии. Восточная башня пульсировала энергией порядка — жесткой, структурированной, похожей на скрежет мела по доске. Это был верный признак факультета Артефакторики.

Когда она спустилась на самый нижний ярус подвала, запах озона и крови сменился запахом озона, пыли и горячего воска. Воздух здесь был густым от защитных чар. Каждая плитка пола была испещрена едва заметными светящимися линиями.

Аудитория 404 представляла собой идеальный круг. В центре стоял единственный каменный стол. Вокруг него, на равном расстоянии друг от друга, были начертаны тринадцать концентрических кругов из соли, серебра и толченого стекла.

В аудитории уже было двое.

Один стоял спиной к двери, склонившись над столом. На нем была простая серая мантия, лишенная каких-либо знаков отличия. Его плечи были напряжены, а руки совершали странные, плавные пассы над поверхностью стола, словно он разглаживал невидимую ткань.

Второй… второго почти не было видно. Он сидел в самом темном углу, куда не доставал свет редких магических ламп. Просто сгусток более густой тени. Но Алиса, смотря своим восприятием тьмы, видела его четко. Это был юноша. Худой, с бледной, почти прозрачной кожей. Его волосы были цвета пепла. Он сидел совершенно неподвижно, положив ладони на подлокотники кресла, и от него веяло такой глубокой, концентрированной меланхолией, что воздух вокруг казался тяжелее свинца.

Алиса перешагнула порог.

В ту же секунду линии на полу вспыхнули ослепительно-белым светом. Защитный контур активировался. Пространство внутри аудитории отрезало от внешнего мира. Ни звука, ни сквозняка, ни магии извне. Идеальная изоляция.

— Ты опоздала на сорок три секунды, — произнес человек у стола, не оборачиваясь. Его голос был лишен эмоций, ровный и тихий, как шум работающего метронома. — Геометрия круга нарушена. Тринадцать — число завершенности. Четырнадцатый элемент вносит хаос. Мне придется пересчитывать вектора.

— Я — четырнадцатый элемент, — ответила Алиса, проходя в центр. Пол под ее ногами неприятно хрустел смесью соли и стекла. — Профессор Вейн?

Человек наконец выпрямился. Он оказался высоким, болезненно худым. Его лицо было похоже на череп, туго обтянутый пергаментом, но глаза… глаза были живыми, водянисто-голубыми и смотрели с тяжелым, оценивающим вниманием энтомолога, поймавшего редкую бабочку. — Я не люблю, когда мои студенты делают выводы, — сказал он. — Выводы предполагают наличие данных. У вас их нет. Я — Профессор Вейн. А вы — ошибка в расписании. «Эгида» не должна посещать артефакторику. Ваша дисциплина — разрушение. Мое — созидание. Мы антагонисты.

— Созидание — это лишь отложенное разрушение, — парировала Алиса. — Любой артефакт рано или поздно распадается. Я просто ускоряю процесс.

Вейн медленно повернулся. В руках он держал обычный речной камень, серый и ничем не примечательный. — Ложь, — сказал он. — Вы не ускоряете. Вы… перекраиваете. Я чувствую энтропийный фон вокруг вас. Он структурирован. Это не дикая магия. Это хирургия.

Он положил камень на стол. — Артефакторика в Академии Проклятых, — начал Вейн, обходя стол по кругу, — это не создание милых безделушек, светящихся в темноте. Это наука о ловушках для богов. О якорях, удерживающих реальность от распада. О печати, способной запереть душу демона в песчинке.

Он поднял руку. На его указательном пальце не было ногтя — только голая, пульсирующая плоть. Он коснулся камня. Камень не изменился внешне, но воздух над ним задрожал. — Базовый принцип: материя помнит. Дерево помнит, как было ростком. Камень помнит давление лавы. Кость помнит тепло живого тела. Магия позволяет нам считать эту память.

Он убрал палец. Камень остался лежать на столе, но теперь вокруг него медленно вращалось, едва заметно для глаза, кольцо из золотистой пыли. — Это печать «Око Прошлого». Простейшая структура. Она считывает последние двенадцать часов существования объекта.

Вейн щелкнул пальцами. Пыль осыпалась. — Ваша задача на сегодня — создать нечто подобное. Возьмите заготовку.

Он указал на стеллаж у стены. Там лежали сотни предметов: осколки зеркал, ржавые гвозди, выбитые зубы, гильзы от пуль, обрывки цепей.

Алиса подошла к стеллажу. Ее взгляд зацепился не за магический кристалл или редкий металл. Она взяла обычный медный пятак, стертый почти до дыр.

— Банальный выбор, — прокомментировал Вейн, наблюдая за ней из-под полуопущенных век. — Символ мирской суеты. Жадность. Тщета. — Хорошая теплопроводность, — ответила Алиса. — И высокая плотность примесей. Легче внедрять структурные дефекты.

Она вернулась к столу. Вейн молча наблюдал. Студент в углу, тот самый сгусток тени, тоже не двигался, но Алиса чувствовала, как его внимание стало физически тяжелым.

Алиса положила пятак на ладонь. Она закрыла глаза.

Ее метод не требовал пения рун или размахивания руками. Она погрузилась внутрь металла. Ее магия тьмы, ее способность к адаптации, работала как микроскоп и скальпель одновременно. Она видела кристаллическую решетку меди. Видела атомы мышьяка и свинца, застрявшие между слоями.

Она не стала вливать в монету свою энергию. Это было бы варварством. Она начала «вынимать» лишнее.

Она нашла в памяти металла след. Пятак помнил тысячи прикосновений: потные ладони игроков, кровь карманника, который расплатился им за молчание, сухую кожу старика, пересчитывавшего жалкие гроши.

Алиса выбрала самый яркий след. Кровь.

Она начала перестраивать атомы. Она не создавала руны на поверхности. Она меняла саму суть металла, превращая его в идеальный резонатор. Она вытравила из меди все лишнее, оставив только чистую, звенящую структуру, готовую принять отпечаток.

Это заняло у нее сорок семь секунд.

Когда она открыла глаза, пятак в ее руке больше не был медным. Он стал матово-черным, поглощающим свет лампы, и холодным, как лед.

— Готово, — сказала Алиса.

Профессор Вейн моргнул. Впервые за все время в его водянистых глазах промелькнуло нечто похожее на удивление. — Вы не использовали вязь, — констатировал он. — Вы… пересобрали атомарную структуру. Это уровень магистров. Как вы это сделали?

— Я просто попросила металл вспомнить, как он был частью жилы в горе, — пожала плечами Алиса. — И убрала все, что случилось после.

Вейн медленно протянул свою изуродованную руку. — Дайте.

Алиса вложила пятак в его ладонь. Профессор сжал пальцы. Его лицо исказилось. Он побледнел еще сильнее, хотя это казалось невозможным. По его лбу поползли капли холодного пота. — Нож, — прохрипел он. — Он вошел… между третьим и четвертым ребром. Убийца был левшой. Монета лежала в кармане жертвы. Она впитала… последний вздох.

Вейн разжал кулак. Пятак лежал на его ладони, но теперь на его черной поверхности медленно проступало, словно фотокарточка в проявителе, изображение. Руки, сжимающие окровавленный стилет. Лицо не было видно, только край капюшона.

— Идеально, — выдохнул Вейн, возвращая монету Алисе. — Пошло. Банально. Убийство из-за денег — самый скучный сюжет во вселенной. Но технически… безукоризненно. Пятьдесят баллов.

Он отвернулся, давая понять, что аудиенция окончена. — Следующий.

Алиса сжала пятак в кулаке, гася остаточное изображение. Она подошла к стеллажу, чтобы положить артефакт в свою сумку.

И только сейчас она по-настоящему посмотрела на студента в углу.

Он сидел в кресле из черного дерева, которое казалось слишком большим для его хрупкой фигуры. Его глаза были открыты. И они не двигались. Он смотрел прямо перед собой, на стену, но Алиса знала — он не видит стену.

Его магия была странной. Она не была ни тьмой, ни светом, ни бурей. Она была… вязкой. Как застывающая смола. И она сочилась из его пальцев, впитываясь в подлокотники кресла.

Алиса подошла ближе. — Ты не взял заготовку, — сказала она.

Юноша медленно повернул голову. Его движения были механическими, как у плохо смазанного шарнира. Его глаза оказались светло-серыми, почти бесцветными, с крошечными, неестественно расширенными зрачками. — Мне не нужны заготовки, — его голос был тихим, шелестящим, лишенным обертонов. Он звучал так, словно доносился со дна глубокого колодца.

Он поднял руку. На его ладони не было оружия. Он просто прижал указательный палец к собственному виску. — Я использую это.

Его палец засветился тусклым, серебристым светом. Это не были руны, которые чертил Вейн. Это были сложнейшие, многоуровневые геометрические печати, которые возникали прямо из-под его кожи, светясь сквозь плоть.

Он коснулся виска. В воздухе перед ним, на уровне глаз, возникла рябь.

Сначала это было просто искажение света. Затем оно сгустилось, обретая форму. Алиса увидела комнату. Не аудиторию 404, а богато обставленный кабинет. За дубовым столом сидел мужчина средних лет с аккуратной бородкой. Он смеялся. Рядом с ним стояла женщина в платье цвета слоновой кости. Она протягивала ему бокал с вином.

Картинка была объемной, живой. Алиса чувствовала запах того вина — терпкий, виноградный. Слышала, как шелестит шелк платья.

— Это не иллюзия, — прошептал юноша, опуская руку. Печати на его виске медленно погасли, впитываясь обратно под кожу, оставляя на бледной коже лишь едва заметные серые точки, похожие на родинки. — Это эхо. Я не создаю образы. Я считываю остаточную магию пространства. Каждый человек оставляет след. Каждое сильное чувство — радость, горе, предсмертный ужас — выжигает клеймо на стенах. Я просто… читаю эти клейма.

Он перевел свой бесцветный взгляд на Алису. — От тебя пахнет пустошами. И кровью архидемона. Но под этим… я вижу пустую комнату. В ней очень тихо. Там стоит детская кроватка. И она давно остыла.

Алиса не дрогнула. Ее лицо осталось непроницаемой маской, но ее магия внутри сжалась в тугой, холодный комок. Никто не должен был знать о комнате. Никто. — Твоя полезность возрастает, — ровно произнесла она. — Как тебя зовут?

— Вельд, — ответил юноша. — Я не чародей. Я — хроно-резонансный эмпат. По крайней мере, так это называет профессор Вейн, когда хочет произвести впечатление на комиссию. Я просто слышу, как скрипит время.

— Почему ты сидишь в темноте? — спросила Алиса. — В кругу защиты тоже. — Свет создает шум, — пояснил Вельд. — Каждая лампа кричит о своем прошлом. О песке, из которого сделали стекло, о масле, которое в ней горело. В темноте я слышу только эхо людей. И сейчас… — он чуть склонил голову набок, — я слышу, как Нимфа Бури наверху, в коридоре, пытается вскрыть замок хранилища факультета Боевой магии. Она использует статику. Замок сопротивляется. Ей это нравится.

Алиса посмотрела на дверь аудитории. Защитный контур все еще был активен. Они были заперты здесь, в идеальной изоляции, но Вельд видел сквозь нее так же легко, как сквозь стекло.

— Ты опасен, Вельд, — констатировала Алиса.

— Ты тоже, — он позволил себе тень улыбки, которая не затронула его глаз. — Разница в том, что я вижу, как именно ты опасна. Я вижу энтропийные узлы вокруг твоего сердца. Если ты разозлишься по-настоящему, ты не взорвешь гору. Ты просто заставишь ее перестать существовать. Вместе со всеми нами.

В этот момент защитный контур вокруг аудитории издал тихий, мелодичный звон. Геометрия круга мигнула и схлопнулась.

Дверь аудитории 404 с грохотом распахнулась, едва не слетев с петель.

На пороге стояла Нимба Бури. Ее волосы стояли дыбом, потрескивая фиолетовыми искрами. В руках она сжимала тяжелый, обитый железом сундук, который тащила, скребя им по полу. За ней в коридоре виднелись оплавленные остатки еще трех замков. — Артефакторика? — бросила она, затаскивая сундук внутрь и игнорируя возмущенный вскрик Вейна, чей защитный круг она только что разрушила. — Отлично. Мне нужно куда-то сложить то, что я только что украла из хранилища. Там отличные заготовки. Кости драконов, слезы гарпий.

Она бросила сундук к столу. Крышка откинулась.

Вельд, сидевший в своем углу, едва заметно поморщился. — Теперь комната кричит о воровстве, — тихо сказал он в пустоту. — Очень громко.

Профессор Вейн, белый как мел, схватился за сердце (или за то место, где оно должно было быть у живого человека). — Вы… вы вторглись в мое учебное пространство! Нарушили целостность печати! Вы… первокурсники «Эгиды»! Да вы… вы же просто стая бешеных псов!

— Мы — «Эгида Бездны», профессор, — спокойно сказала Алиса, делая шаг вперед и закрывая собой Вейна от разъяренной Нимфы Бури, которая уже примеривалась, как бы вырвать профессору язык за критику. — Смиритесь.

Она посмотрела на Вельда. — Ты идешь? — спросила она. — Или останешься слушать, как стены плачут о несовершенстве профессора Вейна?

Вельд медленно поднялся. Его кресло издало тихий вздох. Он подошел к столу. Он был на голову ниже Алисы и казался совершенно беззащитным на фоне Нимфы Бури, похожей на готовую к удару молнию, и самой Алисы, от которой веяло холодом могилы. — Иду, — сказал он. — Кто-то же должен записывать, когда нас отчислят. А отчислят нас к концу недели.

— Ставлю свой пятак, что мы доживем до конца месяца, — Алиса кивнула на свою сумку.