Скуф и милфа. Эклер на двоих

Глава 1. Эклер на грани катастрофы

Это был маленький подвальный кафе-бар на пересечении двух шумных улиц, место, которое, казалось, существует вне времени. Заведение с гордым названием «Убежище» настолько трепетно охраняло свой полумрак, что даже в солнечный полдень здесь царил интимный сумрак, а лампочки под старинными абажурами горели вполнакала, словно стесняясь лишний раз напоминать посетителям о внешнем мире. Именно там, в смеси запахов старого дерева, пыльных книг, забытых кем-то на подоконнике, и свежемолотого кофе, пересеклись их вселенные.

Антон заглянул туда исключительно ради живительного эспрессо, чтобы хоть как-то разогнать вязкую сонливость бесконечного обеденного перерыва, плавно перетекающего в тоскливый вечер. Вообще-то, его обеденный перерыв закончился час назад, но в IT-отделе крупной компании существовало негласное правило: если никто не кричит, что всё сломалось, можно считать, что ты на передовой невидимого фронта и заслужил внеочередной перекур с кофе. Мир Антона состоял из домашней футболки с растянутым воротом — той самой, с легендарным пятном от соуса терияки, которое не брал ни один стиральный порошок, что превратило его в предмет своеобразной гордости, — слегка помятого от постоянной сидячей работы лица и особого, философского отношения к реальности. Это отношение в народе ласково зовут «скуфским». Антон комфортно устроился в этом статусе, как в старом разношенном кресле, принимая лишний вес, залысины и любовь к тихим радостям жизни без бунта и надрыва. Он даже величал себя в шутку «скуфом-аристократом», потому что пил не просто пиво, а крафтовое, и чипсы предпочитал с паприкой, а не с беконом.

У стойки он лениво помешивал свой кофе, наблюдая, как бариста — парень с бородой, как у лесоруба, и татуировкой в виде кофейной веточки на предплечье — пытается изобразить на пенке латте сердечко и каждый раз получает нечто, больше похожее на кардиограмму человека, пережившего сильный стресс. Антон оценил старания молчаливым кивком: мол, я тебя понимаю, бро, у меня самого все отношения выглядели примерно так же. Да уж, последнее свидание у него было примерно в ту эпоху, когда смартфоны еще имели кнопки, и закончилось оно феерическим провалом — девушка спросила, кем он видит себя через пять лет, а он честно ответил: «Выспавшимся».

Дверь «Убежища» распахнулась, и в зал впорхнула Юлия. Нет, не так — не впорхнула, а ворвалась, как весенняя гроза, о существовании которой никто не подозревал еще минуту назад. Она была абсолютным воплощением энергии — дорогой, идеально скроенный брючный костюм цвета ночного неба сидел на ней как влитой, подчеркивая уверенность зрелой, знающей себе цену женщины. От нее веяло дорогими духами с нотами кожи и белых цветов и той самой небрежной властностью, которой обладают только очень успешные и умные люди. Антон даже не сразу понял, что неприлично долго пялится на то, как изящно она придерживает у уха айфон, одновременно диктуя кому-то в трубку жесткие указания бархатным, низким голосом. Голосом, от которого у его внутреннего скуфа что-то дрогнуло в районе диафрагмы. Она была из другого теста, с другой планеты, с орбиты тех, кого называют милфами — не просто возрастной ярлык, а состояние души, помноженное на интеллект и жизненный опыт.

Бариста, при виде такой гостьи, тут же выпрямился и попытался изобразить что-то вроде строевой стойки, чем заработал удивлённый взгляд Антона. Тот мысленно поставил парню «двойку» за субординацию: перед обычным скуфом он пенку-калеку рисовал, а тут — вытянулся, как на параде. Антону стало немного обидно за все скуфское сообщество.

Случайность произошла мгновением позже. Юлия, закончив разговор, резко развернулась на своих умопомрачительных шпильках, чтобы взять заказ, и не заметила крафтовый пакет с какими-то её бумагами и купленным только что в кондитерской эклером, стоящий на соседнем стуле. Пакет, изданный тихий шорох, словно прощаясь с жизнью, начал заваливаться в сторону пола. Время для Антона замедлилось. Он увидел это так отчетливо, будто смотрел слоу-моушен сцену из фильма про катастрофу: эклер, нежный, наверняка с заварным кремом и шоколадной помадкой, летит навстречу своей гибели, на грязный пол, где его ждет бесславный конец под чьим-то ботинком сорок пятого размера. Антон, чья реакция в быту была куда быстрее, чем в спортзале, и чьи рефлексы были отточены годами ловли падающих бутербродов маслом вниз, совершил невозможное. Он нырнул, как вратарь за решающим пенальти, выбросил руку и поймал пакет в сантиметре от пыльного паркета.

Триумф, однако, имел свою цену. По инерции Антон проехался коленом по полу, больно ударился локтем о соседний стул и замер в чрезвычайно нелепой позе — стоя на одном колене перед незнакомой женщиной с пакетом в вытянутой руке, словно рыцарь, вручающий даме сердца не меч, а кондитерское изделие. Колено неприятно ныло, локоть горел, но эклер был спасен. Их взгляды встретились. Она смотрела на него сверху вниз — высокая, подтянутая, ухоженная, — а он снизу вверх, чуть неловко, с красным пятном на щеке от того, что приложился ею о спинку стула, и его простое, открытое лицо выражало столько искреннего участия и немого торжества, что Юлия на секунду забыла о своем вечном расписании. Впервые за долгое время кто-то совершил ради нее поступок, и этим поступком было спасение десерта.

Он поднялся, отряхивая колено и стараясь не морщиться от боли. Антон боролся с желанием пошутить про «пятьдесят оттенков паркета», но вовремя одернул себя. Он не стал говорить банальностей вроде «вы что-то уронили». Вместо этого, заметив на пакете логотип кондитерской, он с ноткой подлинного сожаления, достойной театральной сцены, произнес: «Кажется, самый трагичный момент в этой истории — это судьба эклера. Он пострадал бы первым. Я видел его потенциальную гибель в замедленной съемке, и уверяю вас, это было душераздирающее зрелище». Юлия, привыкшая к комплиментам о своей внешности или заискивающему тону подчиненных, неожиданно для себя рассмеялась. Это был искренний, звонкий смех, который совершенно не вязался с её образом строгой бизнес-леди. Она взяла пакет, заглянула внутрь и сказала: «Эклер выжил. Вы только что совершили подвиг. Героический поступок во имя кондитерской. Как мне вас благодарить? Орден подвинуть?» Антон почесал ушибленный локоть и философски заметил: «Орден — это лишнее. А вот если вы разрешите мне купить вам кофе в качестве компенсации за стресс, который пережил эклер, это будет справедливо». Юлия изогнула бровь. Обычно кофе предлагали купить ЕЙ. Схема была стандартна до зубного скрежета, но сейчас все летело кувырком. «Вообще-то, кофе здесь уже включен в мой заказ, так что ваш ход неоригинален», — парировала она с улыбкой. Антон не растерялся: «Тогда я предлагаю более рисковую сделку. Давайте разделим этого эклера. Если он окажется невкусным, значит, я зря рисковал коленом, и вы имеете право меня высмеять. Если вкусным — вы расскажете мне, где купили его, чтобы я знал, за какое кондитерское изделие в следующий раз ломать второе колено».

Эта абсурдная логика почему-то сработала. Юлия, которая за последние пять лет не соглашалась ни на одно спонтанное предложение, вдруг обнаружила, что сидит за столиком в углу с незнакомым мужчиной в растянутой футболке, делит пополам тот самый злополучный эклер и смеется над рассказом о том, как он однажды попытался приготовить ужин для свидания и чуть не спалил кухню, потому что перепутал сахар с солью в таком количестве, что получившийся пирог можно было использовать как противогололедный реагент. Она, в свою очередь, сняла броню «большого босса» и вдруг призналась, как смертельно устала от партнеров, которые либо пытаются ею манипулировать, либо заглядывают в рот. Она рассказала, как один кавалер в ресторане пытался впечатлить ее знанием итальянского, заказал «penne al baffo» и с ужасом узнал, что это не изысканное блюдо, а паста «с усами», которая на самом деле называется совсем иначе. Антон хохотал так заразительно, что на них начали оборачиваться другие посетители. В его глазах не было ни зависти к её статусу, ни пошлого раздевающего интереса. Там было что-то удивительно спокойное, теплое, какое-то щемящее принятие.

Их связь родилась не из флирта, а из этой внезапной, неожиданной душевной созвучности. Юлия, пресыщенная глянцевыми мужчинами, вдруг с удивлением обнаружила, что ей невероятно комфортно с этим чуть нелепым в своей простоте человеком. Ей захотелось опереться на его надежное, хоть и не рельефное плечо. Антон же, всегда считавший женщин такого уровня недосягаемыми «богинями с Олимпа», увидел в ней живую, уставшую и немного одинокую женщину, которая прячет ранимость за безупречным макияжем. Их разговор затянулся на три часа. Они выпили весь кофе, который был в баре, заставив баристу трижды включать кофемашину, и съели не только тот самый злополучный эклер, но и еще два, по требованию Юлии, потому что «спасенный десерт всегда вкуснее обычного».

Они начали встречаться как-то естественно и без громких заявлений. Это не были свидания в пафосных ресторанах с мишленовскими звездами, где надо держать спину и знать все правила этикета. Антон повел ее в первую же пятницу в старый кинотеатр на ретроспективу фильмов Хичкока, и перед сеансом умудрился перепутать попкорн: взял соленый вместо сладкого, на что Юлия заявила, что это знак — она тоже соленая внутри, несмотря на сладкую внешность. После фильма они долго гуляли по сонному городу, и она, продрогнув, с наслаждением укуталась в его огромную, нелепую, но такую теплую кофту. Кофта пахла кондиционером для белья и чуть-чуть — терияки, и Юлия поймала себя на мысли, что этот запах ей нравится больше, чем все ее коллекционные ароматы.

Забавные моменты преследовали их повсюду. Однажды Антон решил устроить романтический ужин дома, и дым от подгоревшего стейка был такой густой, что пришлось эвакуировать кота Юлии, персидского сноба по кличке Граф, на балкон. Граф после этого еще неделю смотрел на Антона с выражением глубокого презрения, словно говоря: «Ты, человечишка, даже консервы открываешь неправильно». В другой раз Юлия, привыкшая к тому, что все вопросы решают ее ассистенты, попыталась самостоятельно собрать стеллаж из ИКЕА по инструкции, которую Антон назвал «древнескандинавскими рунами». Через час она сидела на полу, окруженная кучей деталей, с отверткой в зубах и выражением вселенской обиды на лице, а Антон, давясь от смеха, фотографировал ее на телефон с подписью «Генеральный директор против шкафа. Счет 1:0 в пользу шкафа». Юлия потом отомстила: потащила его на благотворительный бал, где Антон, выряженный в смокинг и чувствовавший себя пингвином на выданье, умудрился перепутать фуршетные вилки и съел десерт рыбной вилкой, чем вызвал беззвучную истерику у сидевшей рядом пожилой аристократки.

Он познакомил ее с миром тихих радостей: домашними пельменями, слепленными в четыре руки (их пельмени получались кривыми, как будто их лепили дети, но Юлия говорила, что это авторский стиль), настольными играми под виниловый проигрыватель и поездками за город на электричке без определенной цели. Юлия же открыла для него мир утонченных удовольствий, но без снобизма — научила различать оттенки танина в вине и смотреть на современное искусство так, чтобы это не вызывало скептической усмешки. Правда, на первой же выставке современного искусства Антон, глядя на инсталляцию из пылесосов в целлофане, глубокомысленно заметил: «Это напоминает мне мою кладовку, я требую признания себя современным художником», и был за это удостоен толчка локтем в бок от смущенной Юлии.

Она смотрела на него с нежностью, когда он, старательно нахмурившись, пытался угадать три ноты в её любимом парфюме, и выдвинул версию «огурца с мятой и капелькой слез его бывшей», чем заставил ее хохотать до слез. Она понимала, что впервые в жизни она не играет роль и не тянет одеяло на себя. Он принимал её всю, с её властностью и внезапными приступами нежности, с её прошлым и её страхами. А она, впервые за долгое время, чувствовала себя не просто любимой женщиной, а маленькой девочкой, которую балуют и защищают. Их история любви была похожа на тихую гавань, где импозантная яхта нашла приют рядом с надежным, немного неуклюжим, но очень крепким буксиром. И однажды вечером, сидя на кухне и поедая пригоревшую, но сделанную с душой яичницу, Юлия сказала: «Знаешь, если бы кто-то месяц назад сказал мне, что я буду счастлива с человеком, который называет себя скуфом-аристократом, я бы вызвала ему санитаров. А сейчас я думаю: хорошо, что эклер упал». Антон улыбнулся и ответил: «Он не упал. Он совершил контролируемый полет в сторону нашей судьбы». И они точно знали: эта случайная встреча была самой неслучайной вещью на свете.

Глава 2. Танец скуфа, который рассмешил милфу

Прошло около двух недель с того судьбоносного падения эклера. Антон и Юлия виделись почти каждый вечер, и каждый раз это было похоже на маленькое приключение, в котором скуф-аристократ и бизнес-леди открывали друг друга заново, словно археологи, раскапывающие древний город, полный сюрпризов. Антон уже знал, что Юлия терпеть не может, когда кофе остывает хотя бы на градус, а Юлия выучила, что Антон категорически не способен запомнить, где лежат его ключи, и каждое утро начиналось с его ритуального бормотания: «Ну, кто так живет, а?». Она уже дважды находила его ключи в холодильнике, рядом с открытой банкой соленых огурцов, и один раз — в ванной, в стакане с зубными щетками. Когда она спросила, по какой логике они оказались там, Антон глубокомысленно ответил: «Очевидно, я подсознательно хотел, чтобы мои ключи соблюдали гигиену».

Но настоящее испытание ждало их на корпоративе.

Юлия получила приглашение на ежегодный бал своей юридической фирмы — мероприятие с громким названием «Вечер Фемиды», которое традиционно проходило в арендованном особняке с колоннами, хрустальными люстрами и живым джазовым оркестром. Для Юлии это была обязательная программа: партнеры, клиенты, разговоры о перспективах, бокал шампанского, натянутая улыбка. Но впервые за пять лет ей не хотелось идти туда одной. Она подошла к вопросу с присущей ей деловой хваткой: пригласила Антона официально, вручив ему пригласительный билет, отпечатанный на дорогой бумаге, с золотым тиснением и вензелями, от одного вида которых у Антона вспотели ладони.

— Значит так, — объявила Юлия вечером накануне, сидя в его маленькой, но уютной гостиной и рассеянно почесывая за ухом Графа, который на удивление к ней привязался, а на Антона продолжал смотреть как на досадное недоразумение. — Дресс-код — black tie. Это значит смокинг, бабочка, лакированные туфли. Никаких футболок с терияки, Антон. Даже не думай.

Антон нервно сглотнул. Смокинг в его гардеробе отсутствовал по определению. Самым парадным предметом одежды у него был темно-синий пиджак, купленный на распродаже три года назад, который он надевал ровно один раз — на свадьбу друга, где его случайно облили компотом, и на подкладке до сих пор красовалось едва заметное розовое пятно, как напоминание о том, что свадьбы — это опасно. Он честно предпринял героическую попытку найти смокинг в прокате. Девушка в салоне, оценив его габариты, долго перебирала вешалки, а потом с облегчением выудила костюм, который, по её словам, «почти идеально сел». На деле это означало, что Антон мог дышать в нём только при условии, что не будет делать резких движений и вообще постарается не существовать слишком активно. Брюки предательски тянули в поясе, а рукава пиджака, казалось, были сшиты для человека, у которого руки растут откуда-то из области шеи. Но выбора не было. Антон глянул на себя в зеркало и вздохнул: в этом наряде он напоминал пингвина, который не прошёл кастинг в мультфильм «Мадагаскар» из-за врождённой несуразности.

Вечер начался с того, что Антон, выходя из такси у парадного входа в особняк, зацепился бабочкой за ремень безопасности и, пока Юлия расплачивалась с водителем, провёл самые долгие десять секунд своей жизни, пытаясь отстегнуться с видом человека, который делает это исключительно по собственному желанию, а не потому, что он пристёгнут к машине, как собачка к поводку. Бабочка, кстати, оказалась на резинке, и эта резинка всё время норовила уползти ему куда-то под воротник, оголяя шею. Юлия поправила её одним изящным движением, и Антон на мгновение почувствовал себя ребёнком, которого мама снаряжает на школьную линейку.

Внутри всё сияло. Хрусталь переливался, шампанское лилось рекой, мужчины в идеальных костюмах обсуждали котировки акций, а дамы в вечерних платьях демонстрировали украшения, от одного взгляда на которые Антону захотелось проверить, на месте ли его кошелёк. Он честно старался соответствовать: держал бокал за ножку, как учила Юлия, не клал локти на стол и даже попытался поддержать разговор с каким-то лысым господином, который оказался управляющим партнёром фирмы. Господин рассказывал про слияние и поглощение, а Антон кивал с таким умным видом, что сам почти поверил, будто разбирается в корпоративном праве. Почти. Потому что в какой-то момент он на автомате спросил: «А слияние — это консенсусное или всё-таки враждебное? Как в "Игре престолов"?», и лысый господин вытаращился на него так, будто увидел говорящего кота. Юлия деликатно кашлянула и увела Антона под руку в сторону бара.

— Ты что творишь? — прошипела она, но уголки губ предательски подрагивали. — Враждебное, как в «Игре престолов»? Серьёзно?

— Ну извините, я не знаю, о чём разговаривают акулы бизнеса! Может, у них действительно есть драконы и заговоры, — оправдывался Антон, и Юлия всё-таки прыснула в кулак.

Но главный забавный момент наступил позже. Оркестр заиграл свинг, и танцпол заполнился парами. Юлия, которая в студенчестве занималась бальными танцами, грациозно двинулась в центр зала. Она танцевала с одним из коллег — высоким, подтянутым, с челюстью, как у героя мыльных опер. Антон стоял у колонны, потягивал шампанское и чувствовал смесь восхищения и лёгкого укола ревности. Он смотрел, как она движется — легко, непринуждённо, идеально попадая в ритм. Она казалась частью этого мира, мира хрусталя и джаза, а он — случайным прохожим, который зашёл погреться.

А потом случилось то, что случается на всех корпоративах, где есть открытый микрофон. Ведущий — усатый мужчина с энергией плохо выспавшегося конферансье — объявил конкурс: «А сейчас, дамы и господа, танцевальный батл! Кто хочет показать себя? Выходите, не стесняйтесь, получите приз от нашего спонсора — сертификат на ужин в ресторане!».

Антон сделал глоток шампанского и тихо молился, чтобы никто не заметил его, спрятавшегося за колонной. Он даже живот втянул на всякий случай — так, насколько позволял предательский смокинг. Но судьба в этот вечер явно была настроена против него. Юлия, раскрасневшаяся после танца, подошла к нему, сверкая глазами.

— Иди, — сказала она.

— Куда? — не понял Антон, хотя уже догадывался, и догадка ему категорически не нравилась.

— На танцпол. Участвуй в конкурсе.

— Юль, ты перепила шампанского? Я? Туда? — он попытался сделать шаг назад, но колонна преградила путь к отступлению. — Я двигаюсь как стиральная машина в режиме отжима. Ты видела меня утром, когда я пытаюсь надеть носки стоя — я чуть не упал в шкаф. Какой танцевальный батл?!

— Антон, — она взяла его за руку и посмотрела тем самым взглядом, против которого у него не было никакой защиты, — мне тридцать девять лет. Я полжизни проработала в этом мире, где все такие правильные, такие идеальные, такие ужасно скучные. Я устала от мужчин, которые бояться выглядеть глупо. А ты — не боишься. И именно поэтому я хочу, чтобы ты сейчас вышел туда и станцевал так, как танцуешь дома, когда думаешь, что я не вижу. — Она сделала паузу, и в её глазах зажглись бесенята. — Давай, скуф-аристократ. Покажи им всем, что такое настоящее искусство.

Антон открыл рот, чтобы возразить, но понял, что слов нет. Она знала про его домашние танцы. Те самые, когда он в наушниках жарил яичницу и изображал рок-звезду, используя лопатку как гитару. Он думал, что Юлия в это время в душе. Оказалось, что нет. Оказалось, она подсматривала. Предательство. Заговор. Но в её глазах было столько азарта и какой-то неожиданной нежности, что Антон вдруг понял: он пойдёт. И будь что будет.

Он вышел на танцпол. Вышел один, под прицелом десятков любопытных глаз. Соперник — тот самый челюсть-из-мыльной-оперы — окинул его снисходительным взглядом и начал выдавать каскад движений, явно отработанных перед зеркалом: повороты, поддержки с воображаемой партнёршей, латинские па, которые смотрелись бы органично на конкурсе бальных танцев, а здесь выглядели немного как заявка на Оскар в категории «чрезмерная драма». Ему вежливо похлопали. Затем настала очередь Антона.

Он глубоко вздохнул. В голове пронеслась мысль: «Ну, в конце концов, я пережил падение эклера, пережил сборку шкафа ИКЕА, переживу и это». Он закрыл глаза на секунду, а когда открыл, то увидел только Юлию в дальнем конце зала. Она подняла бокал и одними губами прошептала: «Давай».

И тут Антона понесло.

Он начал с того, что снял пиджак и картинно отбросил его в сторону, метя в колонну, но промахнувшись и случайно уронив его на голову сидящему неподалёку скрипачу. Скрипач вздрогнул, пиджак сполз на пол, и оркестр на мгновение сбился, но тут же заиграл что-то ещё более зажигательное, будто подыгрывая разворачивающемуся безумию. Антон, оставшись в брюках, рубашке и сбившейся набок бабочке, начал двигаться. Это была гремучая смесь из всего, что он когда-либо видел в фильмах, и того, что его тело помнило смутно, на уровне рефлексов. Он вспомнил «лунную походку» — вернее, её жалкое подобие, при котором он не столько скользил назад, сколько просто пятился, загребая ногами паркет, как бык перед корридой. Он попытался изобразить волну телом, но волна дошла только до живота, застряла там, и получилось нечто, похожее на человека, который пытается проглотить арбуз и передумал на полпути. Затем последовал робот — но такого робота, подумала Юлия, отправили бы на свалку ещё в девяностых, потому что он двигался рывками и, кажется, вот-вот развалится на запчасти.

Но самое главное — Антон делал это с абсолютно серьёзным лицом. Он танцевал так, будто это был самый важный танец в его жизни, будто он находился не на корпоративе, а на сцене Большого театра. Он добавил туда пару па из народных танцев, которые помнил со школьных уроков физкультуры, немного шаффла, который выглядел как борьба с невидимыми кроссовками, и завершил выступление движением, которое сам назвал «вертолёт лопатой» — он просто начал вращать воображаемую лопату над головой, притопывая ногами в такт музыке.

Зал замер. На одну бесконечную секунду повисла тишина, и Антон уже приготовился к тому, что его сейчас выведут под белые рученьки и навсегда занесут в чёрный список всех мероприятий с живым оркестром. Даже бабочка, и та сползла окончательно, повиснув жалкой тряпочкой где-то под ухом.

И тут раздался смех. Громкий, искренний, заливистый смех. Это смеялась Юлия. Она хохотала так, как не смеялась уже много лет — держась за живот, вытирая выступающие слёзы, забыв про макияж, про статус, про коллег, про всё на свете. Она смеялась, и этот смех оказался заразительным, как весёлый вирус. Сначала заулыбался скрипач, потирающий голову после встречи с пиджаком. Потом прыснула дама в жемчугах, которая минуту назад выглядела так, будто у неё во рту был уксус. Потом захохотал бармен, потом управляющий партнёр, который только что обсуждал враждебные поглощения. Через десять секунд смеялся весь зал, и это был не обидный, не насмешливый смех — это был смех облегчения, смех людей, которые устали быть серьёзными и наконец-то увидели что-то настоящее, живое, нелепое и от этого прекрасное.

Ведущий вытер пот со лба и объявил в микрофон, давясь от хохота: «Дамы и господа! Победитель очевиден! Сертификат на ужин и звание короля танцпола получает... мужчина, который только что изобрёл новый жанр!». Антон, тяжело дыша и вытирая лоб рукавом рубашки, подошёл за призом. Юлия, всё ещё всхлипывая от смеха, встретила его на полпути и просто упала в его объятия, даже не думая о том, что её платье мнётся.

— Ты... ты... — она пыталась отдышаться, — ты танцевал как скуф, которого подключили к розетке в двести двадцать вольт! «Вертолёт лопатой»? Серьёзно?! Где ты это взял?!

— Это эксклюзивная хореография, — ответил Антон с достоинством, поправляя бабочку, которая теперь напоминала не бабочку, а сдавшегося мотылька. — Запатентую и уйду на пенсию. Буду обучать молодых скуфов искусству выражения себя через абсурд.

— Ты невозможный человек, — прошептала Юлия, уткнувшись носом в его плечо, и в её голосе было столько любви, что Антон на мгновение перестал дышать. — Ты выставил себя клоуном перед самыми влиятельными людьми города. И знаешь что? Именно сейчас я поняла окончательно. Я тебя люблю. Люблю так, как никогда никого не любила. Потому что ты единственный, с кем я могу смеяться.