- -
- 100%
- +
Глава 1. Песчаный берег
Песок был еще теплым, но уже не обжигал ступни, как днем. Он отдавал накопленное за долгие часы палящего солнца тепло медленно, бархатно, словно выдыхая после тяжелого рабочего дня. Алиса сняла легкие парусиновые туфли на самом краю деревянного настила и теперь стояла на границе двух миров: надежного, пахнущего смолой дерева и зыбкого, рассыпающегося под пальцами серого песка. Она сделала шаг, потом другой. Мелкие камушки и обломки ракушек впивались в кожу, заставляя морщиться, но эта боль была правильной. Настоящей. В отличие от всего остального.
Море дышало ровно и глубоко. Вечерний бриз, налетающий с воды, нес запах соли, йода и далеких, невидимых отсюда цветущих лугов. Солнце опускалось к горизонту тяжело, лениво, окрашивая водную гладь сначала в расплавленное золото, а затем, по мере своего угасания, заливая ее густым багрянцем и фиолетом. Небо над головой оставалось пронзительно-синим, почти черным у самого зенита, где уже проклевывались первые, самые смелые звезды.
Картина была совершенной. Открытка из глянцевого журнала о красивой жизни. Курортный роман, который никогда не случится. Идеальный фон для счастливой женщины, медитирующей перед сном.
Алиса опустилась прямо там, где остановилась, подогнув ноги под себя. Шелковое платье цвета пыльной розы — единственное нарядное, что она взяла с собой в эту внезапную поездку — тут же пропиталось прохладой вечернего песка. Ей было все равно. Она обхватила колени руками, положив на них подбородок, и посмотрела на воду.
Вокруг было поразительно пусто. Сезон официально закончился неделю назад. Дорогие отели закрылись один за другим, их сияющие фасады потухли, погрузившись в экономный сон до следующей весны. Исчезли шумные компании молодежи с колонками, орущими дешевым поп-хитом; растворились степенные семьи с детьми, строящими песчаные замки; пропали влюбленные пары, целующиеся на каждом пирсе. Пляж принадлежал ей одной, если не считать старой чайки, нахохлившейся на покосившемся волнорезе метрах в ста левее. Чайка смотрела на море с таким же вселенским равнодушием, с каким охранник бизнес-центра смотрит на турникеты.
Красота давила. Эта оглушающая, стерильная красота чужого отпуска ощущалась как насмешка. Тишина здесь тоже была чужой. Это не была уютная тишина загородного дома, когда слышно, как тикают часы и гудит холодильник. Это была вакуумная, плотная тишина огромного пространства, которая заполняет тебя изнутри, вытесняя собственные мысли, чтобы заменить их гулкой тревогой. Одиночество навалилось внезапно, тяжелым шерстяным одеялом, перекрывающим кислород. Оно пришло не извне — оно всегда жило внутри, просто сейчас, в отсутствие городского шума и офисных звонков, ему больше не нужно было прятаться.
Алиса закрыла глаза, пытаясь удержать слезы привычным усилием воли, стиснуть челюсти, сделать глубокий вдох, как учил тот платный коуч на вебинаре «Эмоциональный интеллект лидера». Не помогло. Ком встал в горле колючим, шершавым комком. Ресницы предательски дрогнули, и первая горячая капля сорвалась вниз, мгновенно теряясь на щеке среди соленого морского ветра.
Она плакала беззвучно. Слезы текли непрерывным горячим потоком, скатываясь к уголкам губ и оставляя на языке привкус собственной горечи. Она плакала не потому, что ей было больно прямо сейчас. Боль стала настолько хронической, фоново-тягучей, что превратилась в часть личности, как родимое пятно на плече. Она плакала от усталости. От той вязкой, свинцовой усталости, которую нельзя смыть восьмичасовым сном или неделей на море.
«Нужной», — прошептала она песку, и ветер тут же украл это слово.
Когда она в последний раз чувствовала себя нужной? По-настоящему, без оговорок? Не полезной функцией, не удобным инструментом, не исполнительным механизмом?
Память услужливо подбросила картинку офиса. Стекло, бетон, открытые пространства опенспейса, которые архитекторы почему-то называли «способствующими синергии», хотя на деле они лишь лишали человека права на личное горе или тихую радость. Утро понедельника две недели назад. За секунду до того, как мир окончательно потерял смысл.
— Алис, зайди, — голос генерального директора в мессенджере был сухим, деловым. Ни заглавных букв, ни точки в конце. Как команда собаке.
Она зашла. Его кабинет выходил окнами на ту же сторону, что и ее рабочее место, только этажом выше. Отсюда город казался макетом, игрушечным и безопасным. Директор сидел в своем эргономичном кресле, постукивая дорогим перьевым паркером по столешнице из массива дуба. На его лице читалась смесь скуки и плохо скрываемого раздражения. Раздражения от необходимости выполнять неприятную работу.
— Садись, — он кивнул на стул для посетителей. Стул стоял так, что свет из окна бил прямо в глаза сидящему. Классическая психологическая уловка, которой его явно научили на очередном курсе MBA. — Кофе будешь?
— Нет, спасибо, Игорь Сергеевич. Я только что налила себе.
Ее кружка стояла на столе. Белая, керамическая, с едва заметной трещинкой у ручки. Она привезла ее из первой командировки в Нижний Новгород пять лет назад. Внутри еще оставался глоток остывшего эспрессо.
Он вздохнул, отложил ручку. Сложил руки домиком, внимательно изучая ее лицо, будто видел впервые. Или, наоборот, слишком хорошо знал. — Рынок меняется, Алиса. Ты сама видишь цифры. Конверсия падает третий квартал подряд. Инвесторы нервничают. Нам нужна свежая кровь. Молодая, голодная, диджитал-нативная. Без… ну, ты понимаешь. Без старых паттернов.
— Мои показатели в норме, — тихо сказала она. Горло пересохло. — Отдел выполняет KPI. Рекламные кампании мы вытянули даже в июле, вопреки сезонности. Данные аналитики…
— Данные аналитики говорят, что твой подход работает на удержание, но не на взрывной рост, — перебил он. Голос стал жестким, металлическим. — Мы благодарны тебе за эти годы. Честно. Выходное пособие будет щедрым. Три оклада, плюс компенсация неиспользованного отпуска за этот год. Юристы подготовят бумаги сегодня к вечеру. HR проведет экзит-интервью. И… пожалуйста, освободи стол до конца дня. Команда морально не готова к затяжным прощаниям, сам знаешь, атмосфера портится.
Три оклада. Экзит-интервью. Освободи стол.
Никто не смотрел на десять лет ее жизни. На те бессонные ночи во время запуска продукта, когда она засыпала на раскладушке в переговорке. На то, как она тянула на себе половину смежных отделов, пока искали новых сотрудников. На ее идеи, три из которых принесли компании миллионы чистой прибыли. Ее аккуратно упаковали в коробку с надписью «Ликвидация неэффективных активов» и поставили на конвейер.
Самым страшным было не само увольнение. Самым страшным было осознание, которое накрыло ее позже, вечером, когда она механически складывала в картонные коробки свои вещи: рамку с фотографией корпоратива (все улыбаются, пьют дешевое шампанское), засохший цветок в горшке, стопку блокнотов. Никто. Ни один человек. За весь день никто не подошел и не спросил: «Алис, ты как? Что случилось? Куда ты теперь?»
Коллеги отводили глаза, торопливо пробегая мимо к кулеру. Кто-то фальшиво-сочувственно цокал языком. Начальник соседнего департамента, с которым они дружили и ходили обедать в одну кулинарию, прислал стикер с плачущим котиком в общий чат отдела и тут же удалил сообщение, видимо, испугавшись, что это увидит руководство.
Вечером, когда она выносила последнюю коробку, полная девочка-стажерка из маркетинга, имени которой Алиса даже не знала, перегородила ей дорогу. — Ой, а можно я возьму ваш кактус? У него такой классный горшочек в стиле лофт, мне очень нужен для композиции в сторис.
Кактус. Забрали даже гребаный пластиковый кактус, который она купила, потому что живые растения у нее вечно сохли от недосыпа.
Вот тогда она поняла. Она не была человеком. Она была набором функций. Была интерфейсом между хаосом задач и порядком отчетов. Когда интерфейс устарел и перестал поддерживать новые обновления системы, его просто деинсталлировали. Бесшумно и эффективно.
Золото на воде сменилось тяжелой медью. Закат стремительно догорал. Воздух заметно посвежел, принося с моря ночную сырость. Алиса поежилась, плотнее обнимая колени. Воспоминание об офисе отступило, оставив после себя знакомую фантомную боль в груди, там, где анатомически находится сердце, но где, как ей иногда казалось, поселился кусок холодного, пористого камня.
Зачем она вообще сюда приехала? Решение купить билет на ближайший рейс до южного побережья было импульсивным, почти истерическим. Она вышла из офиса с коробками, села в такси, приехала домой, бросила в рюкзак первое, что выпало из шкафа, вызвала машину в аэропорт. Никакого плана. Никакого отеля — бронь она сделала уже в самолете через телефон, выбрав первый попавшийся вариант со словами «Тихий пляж» и «Вид на закат».
Она бежала. Но убежать от самой себя невозможно. Огромный, пустой номер с балконом оказался точно таким же, как ее квартира в спальном районе мегаполиса — местом, куда приходишь только поспать, прежде чем снова исчезнуть в рутине. Только вместо рутины бесконечных правок презентаций теперь была рутина бессмысленного лежания на шезлонге под солнцем, от которого слезились глаза.
Солнце коснулось кромки горизонта, разделив мир пополам. Верх остался небом, низ превратился в зеркало, отражающее пожар заката. Вода вспыхнула ослепительным алым светом. Алиса моргнула, прогоняя резь в глазах, и именно в этот момент услышала звук.
Это не были шаги. Шаги на влажном песке звучат иначе — чавкающе, грузно. Этот звук был похож на шелест дорогой ткани или на то, как переворачивается страница в огромной книге. Легкий, сухой, абсолютно невозможный в этой первозданной пустоте.
Она резко обернулась, инстинктивно напрягаясь. Справа, метрах в двадцати от нее, кто-то стоял.
Фигура выглядела человеческой, но какой-то смазанной, нечеткой, словно изображение с низким разрешением. Силуэт мужчины среднего роста, одетого во что-то простое, темное — джинсы и куртку, совершенно неподходящие для пляжа в теплый вечер. Свет заходящего солнца бил ему в спину, превращая лицо в сплошное черное пятно, в негатив фотографии. Он не двигался. Просто стоял и смотрел на нее. Расстояние было небольшим, но Алиса никак не могла сфокусировать взгляд. Детали отказывались собираться в цельный образ: черты лица расплывались, контуры рук дрожали, как марево над асфальтом в жару.
Сердце пропустило удар, а затем забилось часто и панически. Маньяк? Местный сумасшедший? Охранник закрытой территории, решивший проявить бдительность?
— Эй! — хрипло крикнула она, надеясь, что голос прозвучит уверенно и угрожающе. Вышло жалко, высоко. — Здесь частная территория! Вам помочь?
Последнее слово вырвалось случайно, против воли. Глупый рефлекс воспитанной девочки, которая даже перед лицом опасности пытается быть вежливой.
Незнакомец не ответил. Он не пошевелился. Даже ветер, казалось, обходил его стороной — полы его куртки висели абсолютно неподвижно, игнорируя свежий порыв бриза. Он просто стоял черной, плотной кляксой на фоне пылающего неба.
Страх ледяной волной прошел по позвоночнику. Алиса начала медленно, стараясь не делать резких движений, подниматься на ноги. Песок предательски осыпался, нога поехала. Она чуть не упала, нелепо взмахнув руками. Краем глаза она заметила старую корягу, выброшенную штормом — узловатый, тяжелый сук. Если что, она успеет схватить…
— Тебе не страшно, — сказал мужчина.
Голос был странным. Спокойным, глубоким, лишенным всяких эмоций. В нем не было угрозы, но не было и тепла. Так мог бы говорить океан, если бы решил заговорить с отдельно взятой песчинкой. Звук исходил отовсюду сразу — и от фигуры, и от моря, и, кажется, прямо из центра головы Алисы.
От неожиданности она замерла, так и не выпрямившись до конца. Колени мелко дрожали. — Что вам нужно? Я сейчас закричу. Тут есть охрана в отеле!
— Они не придут, — произнес силуэт. — Их нет. Есть только песок, вода и ты. И кричать бесполезно. Звук страха тонет в прибое быстрее, чем брошенный камень.
Он сделал шаг. Всего один. Движение было плавным, перетекающим. Черты его лица начали проступать из тени, словно проявляясь на фотобумаге в ванночке с химикатами. Высокий лоб, прямой нос, плотно сжатые губы. Лицо показалось Алисе смутно знакомым, но она не могла понять, откуда. Так выглядят люди из снов — вроде бы обычный прохожий, но подсознание кричит, что ты знаешь его всю жизнь.
— Кто вы? — выдохнула она.
Он склонил голову набок, рассматривая ее с легким, почти научным любопытством энтомолога, поймавшего редкую бабочку. — Называй меня Элей. Тебе так будет проще перевести непереводимое. Хотя имя — это всего лишь частота вибрации. Ты чувствуешь мою вибрацию, Алиса? Она тяжелая?
Откуда он знает ее имя? Паника снова попыталась захлестнуть разум, липкая и парализующая. Она оглянулась через плечо. До спасительных огней отеля, до набережной, до людей — метров четыреста по рыхлому песку. Бежать в длинном платье, увязая по щиколотку, — самоубийство. Да и сил бежать не было. Вся энергия ушла в этот закат и в эти слезы.
— Оставайтесь на месте, — сказала она, стараясь придать голосу твердость. — Я не знаю, чего вы хотите, но у меня ничего нет. Телефон разрядился. Денег с собой мало.
Элей тихо, гортанно рассмеялся. Смех не имел ничего общего с весельем. Это был звук трущихся друг о друга базальтовых плит. — Мне не нужны твои деньги. И твой мертвый прямоугольник пластика мне тоже безразличен. Разве может металл интересоваться цветом? Разве может калькулятор скорбеть о потере смысла? У тебя есть кое-что поважнее. То, что ты сейчас так щедро поливаешь солью.
Он кивнул на ее лицо. Алиса рефлекторно дернулась, размазывая слезы тыльной стороной ладони. Как он видит в этом полумраке? Света становилось все меньше, последние лучи солнца ныряли за горизонт, оставляя небо в густой, индиговой синеве.
— Вы псих, — прошептала она. — Я сейчас пойду. Пропустите меня.
— Иди, — легко согласился он и отступил на шаг в сторону, освобождая проход. — Только идти тебе некуда. Дом, из которого тебя выгнали за ненадобностью? Город, состоящий из таких же офисов, где сидят такие же Игори Сергеевичи и ждут, когда состарятся следующие Алисы? Или та съемная однушка с видом на кирпичную стену, где ты по вечерам делаешь вид, что смотришь сериалы, а на самом деле обновляешь почту в надежде, что хоть кому-то понадобится твоя экспертиза? Куда ты собралась идти, мертвая душа?
Каждое слово било наотмашь. Он говорил правду. Жесткую, голую, неприкрытую никакой социальной вежливостью. У Алисы перехватило дыхание. Из последних сил она вцепилась в остатки собственного достоинства. — Вы следили за мной. Читали мои соцсети. Это низко.
— Соцсети? — Элей снова склонил голову, на этот раз с искренним недоумением. — Зачем мне читать ваши примитивные метрики социального одобрения? Лайки, репосты, охваты… Вы меряете свою ценность статистикой, как фермер измеряет урожайность пшеницы. Ты думаешь, твою душу уволили вместе с должностью? Нет. Тебя уволили гораздо раньше. Лет десять назад. Когда ты решила, что эффективность важнее бытия. Ты сама вышвырнула себя на этот берег, Алиса. Я просто пришел встретить посылку.
Воздух стал густым, тяжелым, им стало трудно дышать. Сквозь нарастающую темноту Алиса вдруг увидела деталь, от которой мороз продрал по коже. Из-под манжета куртки Элея показалась рука, когда он поправил воротник. Кожа на руке была неестественно бледной, почти восковой, полупрозрачной. И сквозь нее, пульсируя в такт чему-то незримому, просвечивала сложная сеть тонких, светящихся синим линий. Словно кровеносная система, нарисованная жидким фосфором. Или корни древнего дерева.
— Что вам нужно? — повторила она севшим голосом. Страх никуда не делся, но поверх него начало расти что-то другое. Обреченность. Полное, абсолютное понимание того, что происходящее реально, но подчиняется законам, которых нет в уголовном кодексе или учебниках биологии.
— Мне нужна ты, — просто ответил он. — Вернее, то пространство, которое ты занимаешь. Твоя точка сборки. Ты пришла в состояние идеальной готовности. Капкан захлопнулся не сегодня в кабинете. Капкан щелкнул в тот день, когда маленькая девочка Алиса пообещала себе стать хорошей девочкой, чтобы мама перестала хмуриться. С тех пор ты только и делала, что пыталась быть нужной. Всем, кроме себя. А нужда — это самый надежный поводок. Хозяева меняются, поводок остается.
Он шагнул вперед. Теперь между ними было не более пяти шагов. Алиса почувствовала запах озона, как после грозы, смешанный с запахом старого пепла и холодной морской глубины.
— Не подходите, — выдавила она, выставляя вперед руку. Жалкий, детский жест.
— Я не могу причинить тебе вреда физического, — мягко, почти ласково сказал Элей. — Плоть для меня — это временная одежда, неудобная и тесная. Я не монстр из ваших сказок. Я — системная ошибка. Побочный эффект существования вашего вида. Там, где появляется осознанная свобода воли, неизбежно возникает трещина. А в трещине живу я.
— Свобода воли? — горько усмехнулась Алиса. — Какая свобода? Меня выбросили на помойку, как сломанную вещь! Мой парень ушел полгода назад, сказав, что я похожа на просроченный йогурт — снаружи красивая упаковка, а внутри уже пошел процесс гниения ответственности. Моя лучшая подруга звонит только чтобы рассказать, как выгодно вложилась в крипту. Где здесь воля? Меня несет течением, как этот мусор! — она пнула ногой сухую водоросль, запутавшуюся в песке.
— Вот именно, — кивнул Элей. Его лицо теперь было полностью освещено остаточным светом неба, и Алиса с ужасом поняла, что у него нет зрачков. Белки глаз затягивали два идеально отполированных обсидиана, отражающих умирающий закат целиком. — Течение. Вы называете это судьбой, кармой, планированием карьеры. А это просто гравитация отчаяния. Ты катишься вниз по склону, потому что отказалась использовать ноги. Удобно. Не нужно принимать решений. Можно винить Игоря Сергеевича. Можно винить бывшего. Можно винить экономику. Но решение встать на этот пляж приняла ты. Решение поверить, что ты никому не нужна — тоже ты. Это и есть пик твоей свободы. Грань.
Он протянул к ней руку. Ту самую, со светящимися синими венами. Пальцы были длинными, суставчатыми. — Дай мне ладонь. Один миг боли, сравнимый с отрывом пластыря от зажившей раны, и вся эта тяжесть уйдет. Ты перестанешь чувствовать себя ненужной. Потому что некому будет чувствовать. Будет просто чистый лист. Теплая, спокойная пустота. Никаких закатов, от которых хочется выть. Никаких воспоминаний об офисном кулере. Никакого одиночества.
Алиса смотрела на его ладонь. Это было так соблазнительно. Просто прекратить. Перестать барахтаться. Сколько раз за этот месяц, за этот год, за эти десять лет она думала о том, чтобы просто выключить рубильник? Сон без сновидений казался высшим благом.
Но что-то внутри шевельнулось. Маленькое, злое, упрямое. То самое, что заставило ее швырнуть заявление об уходе в лицо первому начальнику много лет назад, когда он попытался списать на нее чужую ошибку. То, что заставляло ее чинить кофемашину в офисе, хотя это не входило в обязанности руководителя аналитического отдела.
— Почему я? — спросила она, глядя в черные зеркала его глаз. — На пляже тысячи людей. Найди кого-нибудь другого. Более несчастного.
— Несчастье — это эмоция, — терпеливо, как учитель туповатому ученику, объяснил Элей. — А эмоции обратимы. Сегодня ты плачешь, завтра купишь новое платье и бокал просекко, и иллюзия вернется. Мне не нужны драмы. Мне нужна окончательность. Твой переход от надежды к смирению идеален. Ты стоишь на берегу небытия добровольно. Осталось сделать лишь полшага.
— А если я откажусь? — голос Алисы дрогнул, но она задрала подбородок.
Уголок рта Элея едва заметно дернулся вверх. Это могло быть началом улыбки, если бы камни могли улыбаться. — Ты не откажешься. Люди никогда не отказываются. Ваша хваленая свободная воля заканчивается ровно там, где начинается настоящая усталость. Вы готовы отдать бессмертие души за возможность наконец-то просто лечь и закрыть глаза навсегда.
Его пальцы оказались в сантиметрах от ее лица. Алиса ощутила идущий от них холод — не физический мороз, а метафизическую стужу, вымораживающую саму суть вещей. Еще мгновение, и он коснется ее лба, переносицы, сомкнутых век…
И в этот момент чайка на волнорезе громко, отчаянно и зло вскрикнула. Резкий, рваный звук разорвал сгущающийся морок. Птица сорвалась с места, тяжело хлопая крыльями, и полетела прочь от берега, в открытое, темнеющее море.
Звук птицы сработал как ушат ледяной воды. Иллюзия всемогущества этого существа дала сбой. Мир вокруг снова стал обычным пляжем. Холодным, ветреным, пахнущим водорослями. Опасным, но реальным.
Алиса не стала дожидаться прикосновения. Действуя на чистом адреналине, на животном инстинкте самосохранения, который пробудился от птичьего крика, она резко качнулась влево, уходя с линии его вытянутой руки. Песок разъехался под ногами. Теряя равновесие, она упала на четвереньки, больно ударившись коленями об острый край спрятавшейся в песке ракушки.
Не оглядываясь, не думая, она рванулась вперед, к воде. Соленые брызги ударили в лицо. Волна, шипя, лизнула ее ладони. Вода была ледяной — осеннее море совсем не походило на летний кисель.
— Бежать некуда, Алиса! — голос Элея раздался прямо за спиной. Он не спешил, зная, что погоня — это лишь игра для успокоения добычи. — Берег длинный, но конечный. Я — везде.
Она вбежала в воду по пояс. Мокрое платье облепило ноги, мешая двигаться, тянуло на дно. Ледяные иглы холода вонзились в тело, вымывая остатки тепла. Дыхание перехватило. — Тогда утопись вместе со мной! — выкрикнула она в ночь, в равнодушное звездное небо, в темные массы воды. Слезы смешались с морской водой, и она больше не понимала, где кончается ее лицо и начинается мировой океан. — Попробуй забрать то, что принадлежит бездне! Посмотрим, чья пустота окажется глубже!
Она сделала еще шаг. Ноги потеряли опору. Дно резко ушло из-под ступней. Алиса ушла под воду с головой.
Холод сдавил грудную клетку стальными тисками. Темнота. Давление на уши. Рот сам собой открылся, готовясь втянуть смертоносную воду. Легкие горели огнем, требуя кислорода. Инстинкт выживания взвыл сиреной. Живи!
Она бешено заработала руками и ногами, толкая тяжелое, намокшее платье вверх. Вынырнула, жадно хватая ртом воздух — холодный, соленый, сладкий, как нектар. Кашель сотряс ее плечи.
Волна накрыла ее снова, перевернула, закрутила в мутном водовороте. Она потеряла ориентацию, где верх, где низ. Сердце молотило в ребра так, что, казалось, проломит их. Перед глазами поплыли красные круги.
Где он? Оглянуться было страшно. Казалось, стоит повернуть голову, и она встретит взглядом обсидиановые провалы его глаз прямо здесь, в черной воде.
Собрав последние силы, Алиса оттолкнулась от дна, которое внезапно оказалось близко, и поплыла. Не к берегу. Прочь от него. В открытое море, вслед за улетевшей чайкой. Куда угодно, лишь бы подальше от этого песка, от этого голоса, от этой финальной, безупречной логики капитуляции.
Каждый гребок давался ценой невероятных усилий. Мышцы сводило судорогой от холода. Платье превратилось в мокрый саван. Она плыла в темноте, ориентируясь только на редкие, тусклые огни далекой набережной, которые прыгали на волнах.
Сколько прошло времени? Минута? Десять? Время потеряло линейность. Был только ритм: гребок-вдох-гребок-вдох. Боль в плечах. Огонь в легких. И звенящая мысль в голове, очищенная от всех социальных страхов, от ипотек и квартальных отчетов:
Я не хочу.
Простая, эгоистичная, самая честная мысль в ее жизни. Я не хочу исчезать. Пусть я буду одна. Пусть я буду старая, бедная, безработная, никому не нужная секретарша на пенсии. Пусть мой бывший женится на модели, а Игорь Сергеевич наймет двадцатилетнюю девочку, которая будет называть его задачи «челленджами». Пусть. Но пусть останется это чувство ледяной воды на коже. Пусть останется вкус соли на губах. Пусть останется эта мучительная, выворачивающая наизнанку потребность видеть завтрашний рассвет.
Эта потребность жить оказалась сильнее желания покоя.