Там, где цветёт Аконит

Глава 2. Девушка, которая разговаривает с растениями

Дорога до Ботанического сада «Эдем» заняла у Марка больше времени, чем он рассчитывал. Город, зажатый в тисках вечерних пробок, не желал отпускать его легко. Внедорожник полз в плотном потоке машин, дергаясь в такт нервозным сигналам клаксонов, и Марк, стиснув зубы, смотрел на серую морось, заливавшую лобовое стекло. Дворники работали в монотонном ритме, размазывая грязь по стеклу, и этот звук — вжик-вжух, вжик-вжух — действовал на нервы. Он думал об Алисе. О том, как вчера вечером она уснула, положив голову ему на плечо, и ее дыхание было таким тихим, таким слабым, что он боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть этот хрупкий покой. Он думал о чеке, который лежал в нагрудном кармане, и о том, что теперь у него есть реальный шанс. Но вместе с надеждой пришла и тревога — та самая, профессиональная, которую он привык глушить годами, но которая сейчас, перед входом в незнакомый мир, обострилась до предела.

Ворота «Эдема» выглядели чужеродно среди окружающего индустриального убожества. Кованые створки, изображавшие переплетение райских деревьев, змея и плодов, были приоткрыты, словно приглашая войти. Никакой охраны на проходной Марк не заметил — маленькая будка пустовала, и это показалось ему странным. Он толкнул створку, и она поддалась с тихим, мелодичным скрипом, словно где-то в глубине сада пропел колокольчик. За воротами открывался мир, который Марк ожидал увидеть меньше всего. Он предполагал запустение, учитывая, что сад находился на окраине и явно не принимал толп туристов. Но реальность превзошла все его представления.

«Эдем» оказался не просто садом. Это был целый лабиринт из стеклянных куполов, соединенных крытыми галереями, альпийских горок, засаженных карликовыми соснами, и прудов, поверхность которых, несмотря на дождь, оставалась зеркально гладкой. Где-то в глубине сада журчал фонтан, и звук падающей воды смешивался с шорохом дождя и отдаленным пением птиц — живых, не записанных на пленку. Марк шел по мощеной дорожке, огибая заросли каких-то гигантских лопухов, листья которых напоминали зонтики, и чувствовал себя Гулливером, попавшим в страну великанов. Влажный воздух был тяжелым, насыщенным кислородом и ароматами, которых он не мог идентифицировать. Пахло сладко, пряно, немного гнилостно — этот сложный, многослойный букет кружил голову и вызывал смутное беспокойство.

Он миновал несколько оранжерей, заглядывая в стеклянные двери. В одной росли орхидеи — сотни, тысячи орхидей, чьи причудливые цветы напоминали лица насекомых. В другой, судя по табличке, расположилась коллекция суккулентов — мясистых, уродливых, похожих на камни растений. В третьей буйствовали тропические лианы, свисавшие с потолка, как зеленые змеи. Но нигде не было людей. Сад казался безлюдным, заброшенным, и это безлюдье посреди буйства жизни создавало гнетущее, почти мистическое ощущение. Марк продолжал идти, пока не уперся в самую дальнюю оранжерею, стоявшую особняком, в конце узкой дорожки, усыпанной гравием. Она была меньше других, но выглядела старше — стекла местами запотели, а металлический каркас покрывала благородная ржавчина. На двери висела табличка, выведенная от руки каллиграфическим почерком: «Папоротники. Редкие виды. Вход только для сотрудников».

Марка никогда не останавливали таблички. Он толкнул дверь, и она открылась с тяжелым, влажным вздохом. Внутри царил зеленый полумрак. Свет, проникавший сквозь запотевшие стекла, рассеивался в водяной пыли, висевшей в воздухе, и казалось, что пространство оранжереи наполнено изумрудным туманом. Всюду, от пола до потолка, росли папоротники. Не те чахлые комнатные растения, что пылятся на подоконниках присутственных мест, а настоящие, древние, первобытные. Их вайи — огромные, перистые, похожие на гигантские перья неведомых птиц — свисали отовсюду, образуя сплошную стену зелени. Некоторые листья были такими широкими, что напоминали лопасти вертолета, другие — тонкими и кружевными, как венецианское стекло. Воздух здесь был еще более влажным, почти тропическим, и пахло прелой листвой, сырой землей и чем-то неуловимо древним, как в старом лесу.

И посреди этого зеленого царства, на маленьком раскладном стульчике, спиной к двери сидела девушка. Марк замер на пороге, пытаясь осмыслить увиденное. Она не заметила его вторжения — или не подала виду. Она была полностью поглощена своим занятием, и это занятие было настолько абсурдным, что Марк на секунду решил, что у него галлюцинации от влажного воздуха.

Девушка читала лекцию. Вслух. Папоротникам.

— ...таким образом, дорогие мои, классификация Линнея, при всем моем уважении к великому шведу, совершенно не учитывает генетического родства между вашими семействами. Взять хотя бы род Asplenium — вы только посмотрите на это безобразие, когда селезеночник обыкновенный оказывается в одной группе с костенцом северным исключительно на основании формы сорусов! Это же вульгарный морфологизм, прости господи. Вы заслуживаете лучшего, и вы это знаете.

Голос у нее был низкий, с хрипотцой, совершенно не вязавшийся с хрупкой фигурой. Она говорила с папоротниками так, как разговаривают с непослушными, но любимыми учениками — строго, но с теплотой. Марк стоял столбом, чувствуя, как вода с его ботинок растекается по каменному полу грязными лужицами. Его берцы, видавшие и чеченскую грязь, и болота Припяти, оставляли на полу оранжереи отвратительные разводы, и это было первое, на что обратила внимание девушка.

Она замолчала на полуслове. Ее спина напряглась, но она не обернулась. Вместо этого она медленно, почти лениво подняла руку и поправила прядь волос, выбившуюся из небрежного пучка на затылке. Волосы у нее были странного, пепельного оттенка — не седые, но словно припорошенные пыльцой, и Марк подумал, что она, должно быть, альбинос. Или крашеная. Или сумасшедшая. Последнее казалось наиболее вероятным, учитывая, что она читала лекцию растениям.

— Во-первых, — произнесла она, не оборачиваясь, и ее голос прозвучал сухо, как треск ломающейся ветки, — в этой оранжерее не принято ходить в уличной обуви. Тем более в той, в которой вы, судя по запаху, только что обошли все лужи промзоны. Во-вторых, если вы ищете туалет, то он в административном корпусе. В-третьих, если вы заблудились, то вам следовало оставаться за воротами. Сад закрыт для посетителей. А теперь, будьте так любезны, покиньте помещение, пока вы не занесли сюда споры какого-нибудь грибка, с которым мне потом придется воевать неделями.

Марк открыл рот, чтобы ответить, но она его опередила. Она, наконец, повернулась, и он увидел ее лицо. Оно было бледным, с острыми скулами и высоким лбом, а глаза — светло-серые, почти прозрачные, как вода в горном ручье, — смотрели на него с выражением холодного, оценивающего любопытства. В этом взгляде не было страха, не было удивления, не было женского кокетства. Был только холодный, почти научный интерес, какой бывает у энтомолога, рассматривающего новый вид жука. Она смотрела на него так, словно видела насквозь, и это ощущение ему крайне не понравилось.

— О, — сказала она, и в ее голосе появилась новая нота — легкая, едва уловимая насмешка. — Так вы не заблудились. Вы — по мою душу. Как интересно. А я-то думаю, почему у моих адиантумов с утра такое настроение. Они чувствуют агрессию за версту. Садитесь, раз уж пришли. Только ботинки снимите, умоляю.

Она указала на второй складной стульчик, стоявший у стены, заваленной какими-то справочниками. Марк продолжал стоять. Он чувствовал, как внутри закипает глухое раздражение. Эта «фитоняшка», как он мысленно ее окрестил, вела себя так, словно это он был здесь гостем, а она — хозяйкой положения. И она читала лекцию папоротникам! Это же клинический случай, а не человек. Но он пришел сюда за информацией, а не для того, чтобы вступать в дискуссии с сумасшедшими. Он сделал глубокий вдох, пытаясь успокоиться, и заставил себя снять ботинки. Шнурки были мокрыми и непослушными, и он провозился с ними дольше, чем хотелось бы, чувствуя на себе ее ироничный, изучающий взгляд. Оставшись в носках, он прошел внутрь и сел на стул, который жалобно скрипнул под его весом.

— Меня зовут Марк Воронов, — начал он, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. — Я частный детектив. Расследую смерть Глеба Морозова. Мне нужно задать вам несколько вопросов.

Она не представилась в ответ. Вместо этого она склонила голову набок, как птица, и снова окинула его тем самым сканирующим взглядом. Молчание затянулось. Марк уже хотел повторить вопрос, когда она заговорила снова, и ее слова заставили его кровь закипеть.

— Частный детектив, — протянула она задумчиво, словно пробовала это слово на вкус. — Нет, не совсем так. Если уж быть точными, вы — полицейская ищейка на пенсии. Бывший военный, я полагаю. Правая рука повреждена — видно по тому, как вы держите плечо, когда думаете, что никто не смотрит. Вы курите — запах въелся в куртку, хотя сейчас вы, вероятно, пытаетесь бросить, потому что от вас пахнет никотиновым пластырем. Вы пьете по вечерам. Не запоями, но регулярно. Что-нибудь крепкое, скорее всего — дешевый коньяк, судя по характерной сетке на носу. И вы отчаянно, до дрожи, нуждаетесь в деньгах. Я права?

Марк замер. Его лицо окаменело. Каждое ее слово било точно в цель, как отточенный клинок. Она вскрыла его, как консервную банку, за какие-то десять секунд, даже не прикасаясь. Она прочитала его, как читают книгу — бегло, но схватывая суть. Ищейка на пенсии. Дешевый коньяк. Сетка на носу. Да кто она такая, черт возьми?

— Это не ваше дело, — процедил он сквозь зубы. — Я здесь по поводу Морозова. Он был отравлен аконитом. Аконит растет в вашем саду. Я хочу знать, кто имеет к нему доступ.

Девушка тихо, почти беззвучно рассмеялась. Это был не веселый смех, а скорее короткий, сухой выдох, выражающий крайнюю степень презрения.

— Аконит, — повторила она, и теперь ее голос стал ледяным. — Аконит. Ну конечно. Вы, полицейские, все одинаковы. Находите первое попавшееся растение из списка «самых ядовитых» и думаете, что раскрыли дело. Вам не приходило в голову, что ваша версия рассыпается, как карточный домик, при малейшем столкновении с фактами?

Она встала. Винтажное платье, которое он только сейчас разглядел — темно-зеленое, с узором из листьев, явно сшитое на заказ или найденное в каком-то антикварном сундуке, — струилось вокруг нее, делая ее похожей на древесную нимфу из старых сказок. Она подошла к одному из папоротников и нежно, почти материнским жестом, поправила его вайю.

— Аконит не убивает за час, — сказала она. — Это азбука, мистер частный детектив. Это вам не цианид, не стрихнин и не кураре. Аконитин, алкалоид аконита, действует быстро, да. Симптомы — жжение во рту, онемение, тошнота, замедление пульса — появляются в течение десяти-пятнадцати минут после приема. Но смерть, если она наступает, наступает не мгновенно. От двух до шести часов, в зависимости от дозы и индивидуальной чувствительности. Иногда — до суток. Вы же, судя по всему, полагаете, что он принял яд и сразу умер? Романтично, но глупо. Протокол осмотра места происшествия вы читали? Во сколько Морозов ужинал? Во сколько была обнаружена смерть? Кто был с ним в эти часы? Вы задали себе эти вопросы? Нет. Вы просто пришли в сад, чтобы найти «ведьму, которая варит яды», верно?

Марк сидел, ошарашенный. Он не ожидал такого отпора. Она была совершенно права. Он погнался за самой очевидной ниточкой, даже не удосужившись проверить базовые факты. Два часа? Шесть часов? Сутки? Он не знал этого. Он помнил инструктаж прапорщика в тайге, но тот не читал им лекций по токсикологии, он просто говорил: «Не трогайте, мужики, убьет». И Штерн ничего не сказал о времени смерти. Марк был так ослеплен чеком, надеждой, страхом, что совершил ошибку, непростительную для профессионала.

— Я... — начал он, но она снова его перебила.

— Вы даже не знаете, в каком виде был введен яд, — продолжала она, и ее прозрачные глаза сверкнули гневом. — Экстракт? Настойка? Высушенные листья, добавленные в пищу? Каждый способ имеет разную скорость всасывания, разную биодоступность. Аконит можно ввести внутривенно — тогда смерть наступит быстрее. Можно перорально — тогда медленнее. Можно трансдермально, через кожу. Вы знаете, что алкалоиды аконита способны проникать через слизистые оболочки? Вы это учитывали? Или вы думали, что найдете здесь казан с кипящим зельем, и дело раскрыто?

Она остановилась прямо перед ним, скрестив руки на груди. Ее лицо, бледное и острое, было всего в полуметре от его лица. От нее пахло не духами, а чем-то зеленым — то ли мятой, то ли можжевельником. И этот запах, чистый и резкий, странно контрастировал с затхлостью оранжереи.

— Ваша бывшая работа видна за версту, — сказала она уже тише, но от этого еще более уничтожающе. — Как и ваше невежество. Вы привыкли к простым делам: муж убил жену из ревности, брат застрелил брата из-за наследства, наркодилер не поделил территорию. Там все ясно, все лежит на поверхности. Но здесь — другой мир. Здесь все сложнее. И если вы хотите найти убийцу Морозова, вам придется научиться думать, а не просто брать след.

Марк вскочил. Стул под ним опрокинулся, с грохотом упав на каменный пол. Ярость застлала ему глаза красной пеленой. Какая-то девчонка, «фитоняшка» в дурацком винтажном платье, читающая лекции папоротникам, смеет учить его, майора спецназа ГРУ в отставке, расследовать преступления? Да кто она вообще такая? Что она знает о смерти? О настоящей смерти, а не о той, что описана в ее ботанических учебниках? Она видела, как умирают люди? Держала за руку умирающего друга? Вытаскивала из-под обстрела раненых товарищей? Она, со своими папоротниками и теориями, даже близко не стояла к тому миру, в котором жил он.

— Вы не знаете, о чем говорите, — прорычал он. — Вы сидите здесь, в своем стеклянном пузыре, и рассуждаете о ядах, как о чем-то абстрактном. А там, снаружи, люди умирают по-настоящему. И я найду того, кто это сделал, с вашей помощью или без нее.

Он шагнул к ней, но она не отступила. Она стояла, как вкопанная, и смотрела на него снизу вверх — она была ниже его почти на голову — с выражением холодного превосходства. Ни капли страха. Ни тени сомнения. Только стальной, непоколебимый взгляд.

— Я знаю больше, чем вы можете себе представить, — ответила она. — Но я ничего не скажу человеку, который врывается в мой дом в грязных ботинках, хамит и пытается давить авторитетом. Уходите. Когда будете готовы разговаривать как цивилизованный человек, а не как неандерталец с дубиной, — тогда и приходите.

Она повернулась к нему спиной и сделала шаг в сторону своих папоротников. Абсолютное, ледяное равнодушие. Это было последней каплей. Марк, кипя от бешенства, подхватил свои ботинки и, не обуваясь, вышел из оранжереи. Дверь за ним захлопнулась с влажным чмокающим звуком. Он стоял на дорожке, под моросящим дождем, в одних носках на мокром гравии, сжимая в руках тяжелые берцы, и чувствовал, как ярость уступает место горькому, унизительному осознанию.

Она выставила его за дверь. Его, Марка Воронова. Как нашкодившего школьника. Как щенка, ткнув носом в лужу. И что самое отвратительное — она была во многом права. Он пришел неподготовленным. Он погнался за легкой добычей. Он позволил эмоциям взять верх над разумом. «Полицейская ищейка на пенсии, которая пьет по вечерам». Эта фраза, брошенная с такой убийственной небрежностью, засела в нем, как заноза. Она была унизительной, но она была правдой. И от осознания этой правды становилось ещё тошнее.

Он обулся, стоя под дождем, и его носки, уже промокшие насквозь, противно хлюпали. Он достал из кармана мятую пачку сигарет, которую носил с собой скорее по привычке, чем из реальной потребности, и закурил, жадно затягиваясь. Дым смешался с влажным воздухом и тут же растворился. Он смотрел на стеклянные купола оранжерей, отражавшие серое небо, и думал о том, что эта девушка — не просто сумасшедшая. Она знает что-то. Что-то важное. И она не сказала ни слова в свое оправдание, не пыталась отрицать, что аконит растет в саду, не стала звать охрану. Она просто уничтожила его интеллектуально, как энтомолог прикалывает булавкой редкого, но глупого жука, и отпустила восвояси.