Виртуальный мир

Глава 2. Самурай без меча, но с чувством юмора

Тропа из речного камня кончилась внезапно. Она просто уперлась в утрамбованную до состояния камня грунтовую дорогу, по которой совсем недавно прогнали стадо — свежий навоз еще не успел засохнуть и источал густой деревенский аромат. Алексей остановился на границе леса, переводя дух.

Пейзаж перед ним выглядел так, словно кто-то выставил максимальное разрешение текстур и забыл включить оптимизацию. Деревня была абсолютно настоящей. Не декорацией для туристического аттракциона, а живым, дышащим организмом из потемневшего дерева, серой черепицы и сизого дыма.

Дома здесь стояли тесно, прижимаясь друг к другу боками, как замерзшие путники у костра. Нижние этажи многих зданий имели открытые фасады-усиро, забранные лишь раздвижными решетками. За ними виднелись полки с мотками грубого полотна, связки сушеной рыбы, мешки с рисом и глиняные горшки. Никаких вывесок с неоновыми иероглифами. Только деревянные таблички-фуда, где тушью были выведены каллиграфические знаки. Алексей знал ровно два японских слова — «суши» и «аниме», поэтому прочитать ничего не смог, полагаясь исключительно на контекстную подсказку собственного мозга: там пахнет углем — кузница; там звенит металл — оружейник; там тянет сладким соевым соусом и жареным тестом — еда.

Люди двигались по улице неспешным, экономным потоком. Женщины в простых хлопковых юката, повязанных широкими поясами оби, несли на коромыслах деревянные ведра с водой от общего колодца. Мужчины тащили на плечах коромысла с вязанками хвороста или катили груженые тележки. Одежда преобладала темных, немарких цветов: индиго, серый пепел, выцветший коричневый. Яркими пятнами выделялись только дети, гонявшие босиком пыльный тряпичный мяч, да редкие куртизанки высшего ранга, чьи сложные прически-колосья и многослойные шелковые одеяния казались пришельцами из другого мира на фоне этой суровой простоты.

Это был Эдо. Или его безупречная симуляция. Период Токугава. Алексей узнал характерный изгиб крыш, форму деревянных сандалий-гэта, цокающих по брусчатке, и общую атмосферу густого, непричесанного человеческого улья. Уровень исторической достоверности бил все рекорды шейдеров. Он даже мог разглядеть грязь под ногтями у пробегавшего мимо рикши.

Его собственные треники цвета мокрого асфальта пока что сходили за странные короткие штаны какого-нибудь подмастерья, но вот футболка с пингвином Tux выдавала в нем чужака с головой. Нужно было срочно менять гардероб. И зарабатывать местную валюту. В кармане лежали бесполезные пятьсот рублей с изображением Хабаровска, пластиковая карта Тинькофф и ключ от квартиры. Здесь они стоили меньше, чем бумага, на которой напечатан чек.

Желудок свело спазмом. Запах еды стал невыносимым. Алексей сглотнул слюну и решительно направился туда, откуда доносился самый сложный, многокомпонентный аромат — смесь мясного бульона, свежего зеленого лука и ферментированной бобовой пасты.

Вывеска над входом представляла собой длинную деревянную колотушку, на которой кривовато, явно нетвердой рукой местного художника, было намалевано нечто среднее между лапшой и удавом. Под ней болталась фуда с двумя знаками: «Юки». Снег. Простое имя для простого места.

Трактир представлял собой тесное помещение шагов десять в длину. Стойка из полированного кипариса занимала треть пространства. За ней шипели две огромные железные сковороды-вок. Остальное место занимал земляной пол, застеленный старыми татами, которые видели на своем веку тысячи пьяных клиентов. Низкие столики-тябудай требовали сидеть, поджав ноги, но большинство посетителей предпочитали есть стоя, быстро, чтобы не занимать место.

Атмосфера стояла плотная, осязаемая. Густой табачный дым от длинных трубок-кисеру смешивался с паром от котлов, запахом мужского пота, дешевого саке и влажной шерсти. Это был запах честной бедности и тяжелого труда. Люди приходили сюда не отдыхать душой, а заправлять баки топливом, чтобы дожить до завтрашнего утра.

За стойкой орудовала женщина. На вид ей было около тридцати, хотя жизнь могла набросить сверху еще десяток. У нее были широкие плечи, сильные руки, привыкшие месяцами ворочать тяжеленные чугунные котлы, и удивительно мягкое, круглое лицо. Черные волосы она убрала назад простой лентой, но несколько прядей постоянно выбивались и падали на лоб, когда она наклонялась над огнем. Заметив Алексея, Юки (а это наверняка была она) на мгновение замерла с огромным черпаком-дозу в руке. Ее взгляд скользнул по его футболке, задержался на босых ногах, покрытых городской пылью, и удивленно приподнял бровь. Чужак. Причем чужак совершенно дикий.

— Мисо-сиру? Рамен? Жареный удон? — бросила она стандартную формулу приветствия, не отрывая глаз от шкварчащего мяса. Голос у нее оказался низким, чуть хрипловатым, прокуренным, но приятным. Как звук старой граммофонной пластинки. — Все три, — ляпнул Алексей, подходя вплотную к стойке. — И зеленый чай. Самый крепкий, какой есть. Мой мозг сейчас работает на остаточном гликогене.

Юки наконец повернулась к нему полностью. Черпак замер над миской. — Ты выглядишь так, будто тебя стошнило радугой прямо на одежду лесоруба, — констатировала она. — И говоришь странно. Словно жуешь камни. Садись вон туда, в угол, если не хочешь отдавить ноги самураю у двери. Сейчас вынесу порцию. Три монеты серебром.

Алексей похолодел. Серебро. У него не было даже медной монетки. Он запустил руку в карман треников и вытащил смятую купюру в пятьсот рублей. Развернул ее.

В трактире мгновенно стало тихо. Очень тихо. Прекратилось чавканье. Замерли палочки над мисками. Даже огонь в очаге, казалось, перестал трещать. Десятки пар глаз уставились на прямоугольник плотной бумаги с фиолетовыми разводами и портретом мужчины в старинном мундире.

Самурай у двери — здоровяк с косичкой-пальмагэ, в потертом хаори поверх голого торса, сплошь покрытого синими татуировками драконов, — медленно положил ладонь на рукоять заткнутого за пояс вакидзаси. Короткого меча, предназначенного скорее для вспарывания брюха себе в случае позора, но вполне пригодного для отделения головы любопытного бродяги.

— Колдовская бумага, — прошептал старик в углу, жующий редьку дайкон. — Духи печатают лица мертвых чиновников на бумаге, чтобы забрать их души. — Это пропуск в мир духов? — громогласно спросил краснолицый торговец солью рядом. — Парень, ты призрак?

Алексей понял, что совершил критическую ошибку интерфейса. Попытка расплатиться чит-кодом в низкоуровневой зоне вызвала агрессию NPC. Нужно было немедленно откатить патч.

Он поднял руки вверх, демонстрируя пустые ладони. Медленно, плавно, как учат на курсах деэскалации конфликтов. — Прошу прощения за беспокойство, достопочтенные господа, — начал он громко, используя самую вежливую грамматическую конструкцию, которую смог извлечь из глубин памяти. — Я путешественник из очень далекой провинции. Настолько далекой, что почтовые голуби туда летят против ветра целый год. Там деньги делают из коры священного дерева, которое растет только на болотах. Местные лекари говорят, что прикосновение такой банкноты лечит ревматизм, но вызывает неудержимое желание танцевать…

Торговец солью моргнул. Его красная физиономия вытянулась. Самурай у двери озадаченно нахмурился, пытаясь обработать массив входящих данных. — …поэтому наши старейшины запретили использовать эти деньги для покупки еды, — вдохновенно продолжал Алексей, чувствуя, как просыпается старый студенческий навык импровизации на экзаменах. — Мы меняем их на соль. Фунт коры за фунт соли. Выгодный курс, кстати. Но я свои запасы уже обменял вчера в порту на вот эту чудесную шляпу. А последнюю бумажку берегу как талисман. Показываю только хорошим людям, чтобы отпугивать злых духов налоговой службы.

Он улыбнулся самой обезоруживающей улыбкой из своего арсенала. Той, которая раньше помогала ему получать продление дедлайнов от самых строгих менеджеров проектов.

Напряжение начало спадать. Сначала хмыкнул молодой грузчик у стойки. Затем загоготал торговец солью, хлопнув себя по коленям. Идея о налогах оказалась понятна любому социальному слою эпохи Эдо. Самурай убрал руку с меча, потеряв интерес. Призраки, конечно, страшны, но люди, понимающие суть поборов — свои ребята.

Юки смотрела на него во все глаза. Хмурое выражение на ее лице сменилось сначала недоверием, потом изумлением, а затем уголки ее губ дрогнули. Она запрокинула голову и расхохоталась. Громко, заливисто, тряся плечами. Смех хозяйки трактира сработал лучше любого системного сообщения [УСПЕШНАЯ ПРОВЕРКА НА УБЕЖДЕНИЕ]. Если смеется тот, кто раздает еду, значит, резать гостя сегодня не будут.

— Против налогов, значит? — переспросила она, вытирая выступившие слезы краем рукава. — Наглый. Мне нравится. Садись за стойку, шутник. Сегодня твой кредит открыт. Но завтра чтоб принес либо серебро, либо хорошую историю. Я люблю истории больше, чем серебро. От серебра толстеют, а от историй иногда бывает весело.

Алексей благодарно кивнул и занял указанное место на низкой деревянной скамье. Юки сноровисто схватила глубокую пиалу, плеснула туда кипятку из огромного медного чайника, венчиком взбила изумрудный порошок матча. Перед Алексеем возникла плошка густого, почти черного от мисо супа, в котором плавали островки тофу и водорослей вакаме. Рядом шлепнулась гора дымящегося рамена — толстой пшеничной лапши в насыщенном свином бульоне тясю, украшенная маринованным бамбуком менма и половинкой яйца аджитама с жидким желтком.

— Ешь, — приказала Юки, возвращаясь к своим вокам. — Молча. Когда рот занят едой, глупости вылетают из головы вместе с паром.

Алексей спорить не стал. Первый же глоток бульона вызвал у него физический спазм удовольствия. Это был вкус умами в абсолютном, химически чистом виде. Глутамат натрия тут отдыхал. Это была эссенция концентрированного свиного счастья, сваренная на костях, которые томились сутки. Лапша имела идеальную упругость — кате, как сказали бы японцы. Не разварившаяся в кисель слизь из пластиковой коробки, а самостоятельный продукт, впитавший соус, но сохранивший структуру.

Он ел, закрыв глаза, игнорируя любопытные взгляды других посетителей. Каждый кусок возвращал ему силы буквально на физическом уровне. Индикатор сытости в левом верхнем углу зрения, которого не существовало, определенно заполнился бы до краев.

Когда дно миски обнажилось, а тепло растеклось по телу приятной волной, Алексей откинулся на перегородку. Чувство голода уступило место ясности ума.

— История, — напомнила Юки, ставя перед ним чашку с горячим зеленым чаем. Теперь она опиралась локтями о стойку, внимательно глядя на него. Работа никуда не делась, клиенты требовали внимания, но этот странный парень зацепил ее внимание. — Рассказывай. Только правду. Я ложь нутром чую, она пахнет скисшим молоком. Почему ты одет как утопленник из будущего?

Ложь действительно пахнет скисшим молоком. Отличная метафора для алгоритма распознавания образов. Алексей посмотрел на свое отражение в темной поверхности чая. Растрепанные темные волосы, трехдневная щетина, лихорадочный блеск в глазах. Безумец. Классический городской сумасшедший.

— Ложь звучит проще, — сказал он честно. — Ложь заключается в том, что я — тайный инспектор сегуна, проверяющий чистоту котелков в придорожных харчевнях. Правда же… правда гораздо безумнее. Я провалился сквозь щель в пространстве. Моя реальность похожа на вашу примерно так же, как нарисованная картина похожа на живой лес. У нас другие дома. Железные повозки без лошадей, которые едут сами. Огонь, который живет внутри стеклянных коробок и показывает картинки.

Он говорил тихо, доверительно, наклонившись к ней через стойку. Посетители вокруг делали вид, что заняты своими делами, но уши каждого были направлены в их сторону. — И в моей реальности люди забыли, как быть людьми. Мы сидим в маленьких каменных клетках весь день и двигаем пальцами по гладким доскам. Мы смотрим в светящиеся окна вместо того, чтобы смотреть на небо. Мы боимся тишины. Я боялся тишины больше всего. Пока однажды вспышка света не вырвала меня оттуда и не швырнула в ваш огород. Прямо в кусты азалии тетушки Каэдэ.

Юки слушала, не перебивая. Ее широкое лицо стало серьезным. Она взяла чистую тряпку и принялась протирать и без того чистый черпак медленными, механическими движениями. — Азалия у Каэдэ ядовитая, — сказала она после долгой паузы. — Если съесть цветок, можно увидеть бога. Или демона. Кому как повезет. Значит, ты отравленный гость. Понятно теперь, почему от тебя несет грозой и жженым сахаром. — Жженым сахаром? — удивился Алексей. — Так пахнет воздух перед ударом молнии, — пояснила трактирщица. — И так пахнут люди, которых слишком долго били током судьбы. Искришься немного.

Она вздохнула, оглядывая зал. Толпа начала редеть. Грузчики ушли на разгрузку утренних барж, торговцы отправились собирать долги. — Хорошо рассказываешь, — оценила Юки. — Почти веришь. Но про железные повозки лишнее добавил, перегрузил сюжет. Надо было остановиться на молниях. Ладно. Сказочник из тебя выйдет. Но сказками мой котел не наполнишь. Что делать умеешь, кроме как языком чесать?

Вопрос поставил Алексея в тупик. Что он умеет? Писать код на Python и Java? Рефакторить легаси-базы данных SQL? Проводить ретроспективы спринтов? В мире, где самым сложным механизмом является деревянный ткацкий станок, его профессиональные навыки равнялись нулю. Он был высокоуровневым магом в стартовой локации для воинов первого уровня. Мана полная, кастовать нечего.

— Я умею считать быстрее всех, кого знаю, — рискнул он. — Могу держать в голове сразу семь разных цепочек событий и предсказывать результат. Например, я вижу, что вон тот человек у окна, — Алексей едва заметно кивнул в сторону неприметного типа в соломенной шляпе, который якобы дремал над пустой чашкой, — выпил уже четыре порции самого дешевого саке. Он пришел не пить. Он ждет, когда лоточник напротив принесет корзину с рыбой. Рыба дорогая, лед для нее стоит дороже самой рыбы. Лоточник опаздывает на двадцать минут. Человек у окна начинает нервничать. Его левая нога дергается. Через три минуты он пойдет разбираться с лоточником, найдет повод для драки, прольет соевый соус на ваше новое татами, и вам придется чинить его ночью. Итог: убыток, испорченное настроение и разбитый нос у одного из участников.

Алексей сделал глоток чая. Тип у окна медленно выпрямился, поправил воротник и, оставив монеты на столе, быстрым шагом вышел вон. Видимо, решил не дожидаться рыбы вовсе.

Юки проследила за уходящим взглядом Алексея, затем перевела глаза на него. В них мелькнуло уважение пополам с профессиональным интересом лавочника. — Полезный дар, — хмыкнула она. — Наблюдательность называется. Обычно ею обладают хорошие ниндзя или плохие шпионы. Ни те, ни другие долго не живут, зато дорого стоят. Но мне трупы в зале не нужны. Еще что-нибудь? — Я могу убеждать людей покупать то, что им не нужно, — продолжил Алексей, входя в раж. — Называется маркетинг. Психология потребления. Вот смотрите. Зачем человеку покупать вторую пару гэта, если старые еще держат воду? Ему это не нужно. Но если сказать ему, что новые гэта сделаны из древесины храма богини Бэнтэн, и каждый шаг в них приносит удачу в любви… Он купит. Потому что мы покупаем не вещи. Мы покупаем надежду на лучшую версию себя.

Юки надолго замолчала. Она смотрела на Алексея так, как энтомолог смотрит на новый вид жука. Опасливо, но с научным восторгом. — Надежда на лучшую версию себя, — повторила она медленно, пробуя фразу на вкус. — Красиво сказано. Почти красиво, как стихи Басё, только полезнее для кошелька.

Она сняла с крючка чистое полотенце и бросила его Алексею. — Держи. — Это белый флаг? — пошутил он, ловя ткань. — Это форма, — отрезала Юки. — До заката солнца ты работаешь зазывалой. Выходишь на улицу. Стоишь у входа. Твоя задача — сделать так, чтобы внутрь зашли минимум двадцать человек. Не оборванцы, которые просят воды бесплатно, а приличные люди с монетой. Используй свою психологию. Расскажи им про древесину храма. Или про то, что мой лук растет на земле, удобренной золотом китайских императоров. Мне все равно. Если приведешь двадцать платящих ртов — ужин твой. Если тридцать — получишь серебряную монету обан. На нее можно снять комнату в квартале красных фонарей на неделю. Или купить нормальные штаны и соломенные сандалии здесь, у старьевщика.

Двадцать человек. Целая армия голодных желудков. Улица была полна людей, но заставить их сменить траекторию движения — задача со звездочкой. Они шли по своим делам, ведомые жестким графиком выживания.

Алексей вышел на порог. Солнце припекало макушку. Он глубоко вдохнул уличную пыль, расправил плечи и стер с лица остатки вчерашней московской апатии. Программист умер на холме возле дома Каэдэ. Сейчас рождался кто-то другой. Авантюрист поневоле.

Первые полчаса были катастрофой. — Горячий рамен! Лучший в Эдо! — кричал он поставленным голосом профессионального промоутера. Реакция прохожих варьировалась от полного игнорирования до совета пойти помыться. Один пожилой монах бросил ему медную монетку достоинством в один мон «из сострадания к убогому».

Алексей понял, что прямые продажи не работают. Нужен хайп. Нужен виральный контент.

Он прислонился к дверному косяку, сложил руки на груди и сменил тактику. Вместо криков он перешел на тихий, заговорщицкий тон, обращаясь к ближайшему прохожему — молодому самураю с бледным, скучающим лицом: — Господин, псст… Хотите узнать, почему личный повар господина наместника района Канда плачет по ночам?

Самурай, ожидавший обычной ругани рыночного зазывалы, сбился с шага. — Что? — переспросил он. — Плачет, — трагическим шепотом подтвердил Алексей. — Из-за лука. Обычный репчатый лук заставляет его плакать, это понятно. Но он плачет потому, что господин наместник вчера съел тарелку рамена в дешевой забегаловке «Юки» и заявил, что хвост омара во дворце меркнет по сравнению с вкусом переваренной свиной рульки этой женщины. Теперь повару грозит сеппуку за профнепригодность. Зайдите, попробуйте грех этого парня. Говорят, одна ложка возвращает аппетит к жизни.

Глаза самурая загорелись азартом дворцовой интриги. Сплетня — лучшая валюта аристократии. Он молча кивнул и скрылся за шторкой входа. Спустя минуту изнутри донесся властный голос Юки: «Сюда садись, павлин. Сейчас лично тебе наложу, раз ты такой тонкий ценитель. Деньги вперед».

Дело пошло.

Алексей вошел во вкус. Он стал городским сумасшедшим нового типа — газетой на ножках. Толстому купцу, плетущемуся мимо с веером, он сообщил, что соленья в «Юки» зачарованы старым монахом-отшельником, и тот, кто их съест, сможет договориться о скидке даже с самым жадным поставщиком шелка из Киото. Купец, чей бизнес зависел от умения торговаться, ломанулся внутрь, сметая зазевавшихся рикш.

Группе веселых гейш низкого ранга, вышедших погреться на солнце, он пообещал, что хозяин заведения безнадежно влюблен в женщин сцены и добавляет в их порцию двойную порцию нежнейшей свиной грудинки тясю, причем мясо нарезано толщиной с крыло бабочки. Гейши взвизгнули и оккупировали половину зала, требуя показать им «влюбленного медведя».

Каждую историю Алексей адаптировал под психотип клиента. Страх потери статуса для самурая. Жадность и надежда на выгоду для торговца. Любопытство и тщеславие для горожан. Он продавал не еду. Он продавал сопричастность к чему-то большему. К секрету. К клубу посвященных.

К полудню у входа в «Юки» собралась небольшая очередь. Слухи распространяются в Эдо быстрее лесного пожара. «Юки» перестала быть просто точкой общепита. Она стала местом, где происходит что-то. Где кормят не только желудок, но и эго.

— Сорок второй, — выдохнула Юки, высунувшись из облака пара над котлами. Лицо ее раскраснелось, волосы прилипли ко лбу, но глаза блестели ярче обычного. Прибыль текла рекой. — Сорок второй клиент с твоего прихода, Алеша. Я такого оборота не делала даже во время весеннего фестиваля цветения сакуры. Народ идет даже из соседнего квартала пожарных.

Она вытерла руки, подошла к нему и бесцеремонно ухватила за подбородок, поворачивая лицо к свету. — Зубы белые. Кожа чистая, хоть и не видела солнца. Речь грамотная. Кто ты на самом деле? Беглый князь? Принц, переодетый нищим? Тайный христианин? — Я бывший раб светящегося окна, — усмехнулся Алексей, отстраняясь. — Теперь свободный человек. Двадцать обещанных ртов я накормил? — Ты накормил сорок, — ответила Юки, доставая из-под стойки тяжелый кожаный кошелек. Звук десяти тяжелых золотых монет обан, перекатывающихся внутри, был лучшей музыкой, которую Алексей слышал в своей жизни. — Держи. Заработал. И знаешь что? Оставайся.

Она серьезно посмотрела на него. — Мне нужен управляющий. Тот, кто будет стоять на входе, пока я рублю овощи. Тот, кто будет придумывать, как продать вчерашний бульон как «суп мудрости предков». Ты мыслишь иначе. Ты видишь людей насквозь. С тобой выручка выросла втрое. Платить буду долю. Треть от чистой прибыли вечером. Плюс еда. Плюс крыша над головой — можешь спать на втором этаже, там сухо.

Предложение звучало невероятно щедро. Третий уровень менеджмента в стартовой зоне. Алексей взял тяжелый кошелек. Золото приятно оттягивало руку. Настоящее, полновесное золото, а не цифры на банковском счете.

Но что-то внутри сопротивлялось. Программа адаптации давала сбой. Быть управляющим трактира — это надежно. Это безопасно. Это та же самая корпоративная клетка, только деревянная и с видом на помои. Он прошел через разрыв в пространстве не для того, чтобы снова сесть в кресло, пусть и более экзотическое.

— Спасибо, Юки-сан, — он поклонился, вложив в движение всю доступную грацию, почерпнутую из просмотра исторических дорам. — Ваше предложение — честь для меня. Ваша кухня спасла мою душу от окончательного окаменения. Но я пришел в Эдо не для того, чтобы считать чужие монеты.

Юки прищурилась, ожидая подвоха. — А для чего? — Чтобы найти свой собственный клинок, — ответил Алексей неожиданно серьезно. — В моем мире оружие решают в судах и офисах. В вашем его решают на острие стали. Я чувствую себя голым без меча. Неуправляющим. Авантюристом. Мне нужно понять правила вашей игры. Научиться ходить по лезвию. Буквально.

Трактирщица молчала долго. Шум улицы, скрип телег, крики разносчиков воды создавали фоновый шум. Она взвешивала его слова. — Клинок без хозяина — просто кусок железа, — наконец произнесла она. — А хозяин без клинка часто оказывается мертв. Романтика дороги быстро заканчивается кинжалом под ребрами в темном переулке. У тебя даже ножа нормального нет, герой. — Нож есть, — Алексей похлопал по спрятанному за поясом кухоннику. — А остальное приложится. Главное — иметь хорошо подвешенный язык. Им можно заболтать стражу, выиграть время или продать снег эскимосам. Кстати, о снеге… Продайте мне информацию. Информацию тоже едят, когда нет риса.

Юки фыркнула, но уголок ее рта снова пополз вверх. Ей нравился этот невозможный парень. В нем сочетались наглость бродячего актера и расчетливость ростовщика. — Что хочешь знать? Куда ведут лучшие бордели? Где дешевле всего купить фальшивую подорожную? — Мне нужен мастер, — сказал Алексей. — Кузнец. Но не тот, кто делает гвозди для рыбаков в Асакусе. Мне нужен человек, который понимает эстетику смерти. Тот, кто может взглянуть на кусок плохой стали и увидеть в нем поэзию. Я хочу заказать оружие. Но не простое. — Эстетика смерти… — Юки задумчиво потерла переносицу. — Это ты не по адресу в низинах обратился. Эстетика смерти живет на Холмах. Мастер Хиро-кузнец хорош, он тебе топор для дров скует отличный. Но если тебе нужна поэзия — иди к слепому Масахиро в районе Янака. Старый дурак давно не кует мечи на продажу. Он делает их только тогда, когда чувствует подходящего владельца. Говорят, последний клинок он продал три года назад какому-то ронину, и тот спустя неделю вырезал целое поместье коррупционеров. Масахиро с тех пор никого не принимает. Говорит, «железо устало от человеческой грязи». — Как мне убедить усталое железо? — спросил Алексей. — Какую взятку дать металлу? — Никакую, — отрезала Юки. — Масахиро берет только одну плату. Историю. Если твоя история покажется ему достаточно острой, чтобы прорезать броню его равнодушия, он возьмет заказ. Если нет — спустит с лестницы. Последним двоим просителям он сломал пальцы. Одному за то, что тот хотел «меч, чтобы выглядеть крутым», второму — за попытку заплатить двойной ценой. Старик ненавидит богатых трусов.