Врата времени: Игра с судьбой

Николай задумался. Он перебрал в голове формулы, схемы ротора, лицо Алисы, когда она смеялась над сдохшей крысой. — Наш первый флакон шампуня, — сказал он. — Тот, что стоит на корпусе. Сто сорок два грамма пластика. Момент, когда мы поняли, что пробили барьер. Это воспоминание идеально. В нем нет эмоций, которые могут исказить поле. Только чистый, сухой факт: это работает.

Алиса кивнула, записывая что-то в блокнот. — Принято.

На четвертый день они начали.

Николай сидел на стуле посреди комнаты. Он был абсолютно обнажен. Его кожа, обычно бледная, приобрела сероватый оттенок от обезвоживания. Он чувствовал себя хрупким, как осенний лист. Алиса ввела ему в вену на сгибе локтя катетер. — Сибазон, — сказала она, нажимая на поршень шприца. — Легкий транквилизатор. Уберет базовую тревогу. Твой пульс не должен скакать. — Ты тоже будешь голой? — спросил Николай, наблюдая, как по руке разливается приятное тепло, а гул трансформаторов становится мягким и убаюкивающим. — Я буду в комбинезоне, — сухо ответила она. — Я остаюсь здесь. Я — оператор. Если ты застрянешь, я должна буду вытащить тебя, отмотав время для нас обоих. На мне комбинезон из чистого хлопка, без единой металлической нити.

Она подошла к кабине и начала проверять герметичность стыков. — Я захожу, — голос Николая стал чужим, замедленным из-за препарата. — Входи, — кивнула Алиса.

Он поднялся. Его качнуло. Мир вокруг казался сделанным из плотного желе. Он шагнул в душевую кабину. Пластиковый поддон был холодным. Алиса закрыла за ним дверцу. Теперь их разделял только мутный акрил. Она выглядела как астронавт, провожающий шаттл в последний путь. — Якорь, — напомнила она. — Шампунь, — прошептал Николай. — Запуск через десять секунд, — ее голос в динамике внутренней связи звучал глухо. — Девять... восемь... Вспоминай его. Вспоминай, как он исчез. Семь... Ротор на разгоне. Шесть... Пять... Держись за него, Коля. Не отпускай.

Николай закрыл глаза. Он видел перед собой пластиковый флакон. Глупый, дешевый, с дурацким рисунком пальмы. Символ их триумфа. — Четыре... Три... Синхронизация...

Воздух в кабине стал густым. Николай почувствовал, как волоски на его теле встают дыбом. Это было не электричество. Это было само время, сдирающее с него кожу. — Два...

Он перестал чувствовать пол под ногами. Гул ротора, который он слышал сквозь наушники, ушел в инфразвук, а затем превратился в пронзительный, невозможный звук, который слышали не уши, а кости черепа. — Один... Сброс!

Мир вспыхнул ослепительно белым светом, не имеющим источника. Николая не было. Он не чувствовал ни рук, ни ног, ни сердца. Он был чистой мыслью, точкой в абсолютном нигде. Он падал, хотя падать было некуда. Вокруг него с треском ломалось пространство. «Шампунь», — мысленно закричал он, цепляясь за воспоминание, как утопающий за соломинку. «Сто сорок два грамма. Пластик. Пальма. Работает».

А потом свет исчез.

Николай сделал судорожный, хриплый вдох. Он стоял в той же душевой кабине. Он открыл глаза.

Вокруг была темнота. Он пошевелил пальцами. Руки были на месте. Он ощупал лицо. Нос, глаза, губы — все цело. Он чувствовал ледяной холод пластикового поддона босыми ступнями. — Алиса? — позвал он.

Тишина. Глухая, ватная тишина. Не было гула трансформаторов. Не было гудения насосов. Николай ударил ладонью по пластику. — Алиса!

Он рванул дверцу. Она поддалась с трудом, присосавшись из-за разницы давлений. Он вывалился из кабины. Подвал был пуст.

Нет, не пуст. Он был другим. Не было стеллажей с электроникой. Не было верстака из бильярдного стола. Не было осциллографов и горы пустых пачек от лапши. Стены были свежевыкрашены в казенный салатовый цвет. Под потолком горела одна тусклая лампа дневного света, издавая тихий, раздражающий писк. На полу не было бетонной пыли. Там лежал серый советский линолеум.

Николай стоял посреди абсолютно чистого, стерильного подвального помещения, освещенного мертвенным светом, голый, дрожащий от холода и адреналина, и его разум отказывался принимать реальность. Он посмотрел на свои руки. Они были чистыми. Ни следа графитовой смазки, ни мозолей от паяльника. Ногти аккуратно подстрижены. Он поднес руки к лицу. Кожа была гладкой. Он не чувствовал привычной сухости в глазах.

Он бросился к лестнице, ведущей наверх. Дверь в подвал была другая. Старая, обитая вытертым дерматином, с массивной латунной ручкой. Николай толкнул ее.

Дверь открылась в коридор первого этажа. Здесь пахло мастикой для пола, старыми бумагами и вареной капустой из столовой. Коридор был выкрашен в тот же казенный салатовый цвет. На стене висел стенд «Передовики социалистического соревнования». Под ним стоял фикус в деревянной кадке.

Николай, не чувствуя холода, вышел в коридор. Его ноги ступали по мягкой, пружинящей дорожке. Из-за угла вышла полная женщина в синем рабочем халате, с ведром и тряпкой. Увидев абсолютно голого, высокого мужчину с безумными глазами, она взвизгнула, выронила ведро, и грязная вода растеклась по линолеуму. — Господи! — выдохнула она, крестясь. — Ты кто такой? Охрана!

Николай отшатнулся. Он не понимал языка, на котором она кричала. Вернее, он понимал слова, но они казались ему чужими, устаревшими. «Охрана». «Господи». Он развернулся и бросился обратно в подвал.

Влетев внутрь, он захлопнул дверь и привалился к ней спиной, тяжело дыша. Он посмотрел на центр комнаты. Там, на том самом месте, где должна была стоять их кабина, накрытая пыльным брезентом, возвышался массивный деревянный ящик. На нем висел большой амбарный замок.

Николай подошел к нему на подкашивающихся ногах. Он провел рукой по доскам. Сухое, старое дерево. Он обошел ящик. С другой стороны, на стене, там, где у них висела доска с формулами, висела старая физическая карта СССР. И только в одном углу, на бетонном выступе, где они хранили свои инструменты, стояла картонная коробка. Из нее торчал угол пожелтевшей газеты.

Николай схватил газету. «Правда». Вторник, 14 октября 1986 года.

Его затрясло. Он сполз по стене на пол, сжимая в руках пыльный лист. Тридцать восемь лет. Алиса отправила его на тридцать восемь лет назад.

«Шампунь, — пронеслось в его голове. — Якорь. Сто сорок два грамма». Но он просил вернуть его на сутки. На двадцать четыре часа назад, чтобы проверить протокол. Машина не ошиблась. Ошибся он.

Его мозг, перегруженный транквилизатором и стрессом, в момент перехода потерял фокус. Когда Алиса скомандовала «Держись за него», он в последнюю секунду подумал не о флаконе. В панике, пытаясь зацепиться за реальность, он подумал о самом безопасном, самом стабильном месте, которое знал. О лаборатории. Но не о той, что была вчера, а о той, с которой все начиналось. О подвале, который они нашли три года назад, когда только начинали воровать оборудование. О подвале, который был таким, каким его оставил Советский Союз.

Машина считала не только его массу. Она считала его мысли. И она отправила его в то место и время, о котором он подумал в пиковый момент сингулярности.

Николай сидел на холодном линолеуме 1986 года, голый, с газетой «Правда» в руках, и осознавал масштабы катастрофы. Алиса осталась в будущем. В их времени. Она сидит сейчас там, в темноте, смотрит на пустую кабину и думает, что он погиб. Что его разорвало на атомы. Она не сможет его вытащить. Она не знает, где он. А даже если бы знала, у нее нет машины времени. Она осталась в том времени, где они только-только отправили в прошлое крысу.

Николай сжал кулаки. Боль в костяшках привела его в чувство. Паника — это смерть. Энтропия. Математика — это жизнь. Порядок.

Он заставил себя встать. Итак, он в 1986 году. В подвале советского НИИ. Он голый. Через несколько минут сюда ворвется охрана, и его либо пристрелят как шпиона, либо упекут в психушку, где он проведет остаток своих дней, рисуя формулы на стенах.

Но он не один. Он посмотрел на душевой поддон. Кабины не было. Но основание-то осталось. Их машина была замаскирована под кабину. Но сама установка — ротор, статор, контуры охлаждения — находилась подполом. В бетонной стяжке. Они вырезали пол, чтобы установить свою махину, а сверху просто поставили купленный в магазине акриловый каркас.

Николай бросился к тому месту, где стояла кабина. Он упал на колени и начал скрести линолеум. Старый советский клей поддавался плохо. Николай рвал его пальцами, ломая ногти, не чувствуя боли. Он отогнул край линолеума. Под ним был бетон. И в этом бетоне, идеально по центру, зияло круглое отверстие, залитое их современным, серебристым полимерным герметиком.

Они залили основание кабины, чтобы оно стояло намертво. Николай начал колотить по бетону кулаком. Полимерная пробка треснула. Он выгреб осколки. Внизу, в темноте, тускло блеснул хром.

Это была их машина. Его машина. Ротор. Статор. Обрывки их проводов, уходящих в никуда — в 2024 год, которого здесь еще не существовало. У него есть сердце машины. Но у него нет пульта. Нет компьютера. Нет Алисы.

Николай огляделся. Его взгляд упал на картонную коробку. Он бросился к ней. Внутри, среди ветоши, лежал старый советский паяльник, моток медной проволоки и коробка с радиолампами. Этого мало. Но это начало.

Он услышал тяжелые шаги в коридоре. Дверь содрогнулась от удара. — Открывай! Охрана объекта!

Николай заметался. Он не может выйти. Он не может объяснить. Он бросился обратно к открытому люку в полу. У него есть только один путь. Вниз. Вниз, к машине.

Он спрыгнул в технический лаз под полом. Здесь было тесно, пахло сырой землей и озоном — его собственным, застоявшимся озоном из их времени. Он нащупал в темноте основание ротора. «Хорошо, — подумал он, стараясь унять панику. — У меня есть железо. У меня есть законы физики, которые не меняются от смены генсека. И у меня есть тридцать восемь лет форы перед теми, кто сейчас ломает дверь».

Сверху в дверь подвала уже били чем-то тяжелым. Дерево трещало. Николай нащупал в кармане штанов комбинезона, брошенного Алисой на бильярдный стол, маленький предмет. Это была зажигалка. Обычная пластиковая зажигалка, которую он машинально сунул в карман перед дегидратацией. Времени на расчеты не было.

Он выбрался из лаза обратно в подвал, сжимая зажигалку. Охрана уже высадила дверь. В проеме показались люди в форме ВОХР с автоматами Калашникова. — Стоять! Руки за голову!

Николай не стоял. Он бросился к деревянному ящику в центре комнаты, на который они не обратили внимания. Он ударил по нему плечом. Доски затрещали. Он бил снова и снова, вкладывая в удары всю массу своего высокого, обезвоженного тела. Ящик развалился с оглушительным треском.

Внутри, переливаясь в тусклом свете лампы, лежали они. Слитки. Золотые слитки. Двадцать штук.

Николай замер. Он смотрел на золото, потом на автоматы, потом на свои руки. В голове, очищенной от страха, щелкнула формула. Точка входа. Они нашли этот подвал три года назад. Они знали, что в конце восьмидесятых, перед самым крахом Союза, из НИИ массово воровали все — от осциллографов до драгметаллов. Кто-то из сотрудников, видимо, спрятал здесь золото, надеясь вернуться за ним, но не успел.

— Не двигаться! — крикнул старший охранник.

Николай медленно поднял руки. Но смотрел он не на автоматы. Он смотрел на золото. У него появился план. Самый безумный, самый дерзкий план в истории человечества.

— Я безоружен, — громко и четко сказал он, глядя прямо в глаза автоматчику. — Я ученый. Я провалился в этот подвал из будущего. И если вы меня пристрелите, вы никогда не узнаете, как работает эта штука.

Он кивнул на основание в полу. Автоматчики переглянулись. Они были простыми парнями с ВОХР, их не учили общаться с голыми сумасшедшими, рассуждающими о будущем. — Лицом к стене! — скомандовал старший, но в его голосе уже не было прежней уверенности. Золото и голый физик из будущего — это было слишком даже для конца советской эпохи.

Николай медленно, не делая резких движений, повернулся к стене. «Шампунь», — напомнил он себе, чувствуя, как холодный пот стекает по позвоночнику. «Держись за якорь». Но теперь он знал главное правило. Природа не терпит пустоты. Но она чертовски любит золото.

Алиса ударила кулаком по монитору. Монитор, к его чести, выдержал. А вот костяшки пальцев — нет. Она сорвала с головы нейроинтерфейсные датчики. Кабина была пуста. Абсолютно пуста. Датчики жизненного цикла, которые они закрепили на теле Николая перед входом, показывали ноль. Полное отсутствие биомассы в радиусе действия.

— Коля, — прошептала она в гулкую тишину подвала. — Нет. Только не распад. Пожалуйста, только не распад.

Она бросилась к пульту. Ее мозг работал на пределе, просчитывая терабайты данных. «Сброс прошел штатно. Поле схлопнулось. Обратной волны не было. Значит, он не сгорел. Значит, он материализовался». Но где? Она посмотрела на таймер. Тест должен был откатить время на 24 часа. 15:42 вчерашнего дня. Сейчас на ее часах было 15:45. Кабина сработала. Она выплюнула объект. Но Николая здесь не было.

Алиса упала в кресло. Ее трясло. Она убила его. Из-за своей гордыни, из-за своего проклятого стремления все контролировать, она отправила единственного человека, который имел для нее значение, в мясорубку времени. Она сидела так, наверное, час. Вокруг нее мигали красные диоды тревоги. Система охлаждения перегревалась.

Вдруг один из старых осциллографов, подключенных к контуру заземления, издал странный звук. Тонкая игла самописца, которая должна была лежать на нуле, дернулась. Алиса вскинула голову. Она подошла к прибору. Игла рисовала слабый, едва заметный синусоидальный фон. Это был шум. Радиошум. Но он шел не из эфира. Он шел из бетона.

Алиса бросилась к тому месту, где стоял Николай. Она упала на колени и прижала ухо к полу. Тишина. Но ее пальцы, положенные на бетон, чувствовали странную, почти неуловимую вибрацию. Не гудение моторов. Что-то другое. Ритмичное. Тук-тук. Пауза. Тук-тук-тук. Азбука Морзе.

S-O-S.

Сигнал шел из-под земли. Из глубины. Алиса метнулась к верстаку. Она схватила тяжелый молоток и зубило. — Прости, — прошептала она, обращаясь то ли к Коле, то ли к законам физики. — Я сейчас все исправлю.

Она начала крошить бетон. Искры летели во все стороны. Пыль забивала легкие. Она не чувствовала усталости. Она была не человеком, а функцией. Функцией спасения. Она била по бетону, пока не пробила дыру в их технический лаз. Она посветила туда фонариком. Внизу, в грязи, среди оборванных проводов их машины, она увидела его. Он был там. Внизу.

Алиса облегченно выдохнула, но тут же замерла. Она посмотрела на стены подвала. На потолок. Если он там, внизу, и подает сигнал... значит, кабина сработала не так. Она подбежала к пульту. Вывела на главный экран лог-файл перехода. Читать его было тяжело, строки плыли перед глазами. Она впилась взглядом в координаты точки выхода.

— Нет, — выдохнула она. — Нет-нет-нет.

Она ошиблась. В расчетах энтропийного пика. Когда она нажала «Сброс», система, пытаясь компенсировать микро-скачок напряжения, который Николай даже не почувствовал, выдала погрешность в векторной сетке. Не на 24 часа назад. На 13 870 дней назад. На тридцать восемь лет.

Алиса осела на пол, прямо в бетонную крошку. Он один. В 1986 году. Без одежды. Без воды. Без защиты. А она здесь. С машиной.

Она посмотрела на пульт. На дымящиеся контуры. «У природы есть свои законы», — сказал Николай перед входом. Закон сохранения биологического времени. Закон сохранения массы. И закон эквивалентного обмена.

Чтобы вытащить объект массой 80 килограмм из 1986 года в 2024-й, нужна прорва энергии. И прорва времени. Алиса посмотрела на свои руки. Затем на флакон шампуня, который так и стоял на корпусе.

Она не может просто нажать кнопку. Если она откроет портал сейчас, чтобы забрать его, поле может быть нестабильным. Оно может затянуть сюда половину подвала. Или выбросить его в стратосферу. Ей нужно стабилизировать контур. А на это уйдет время.

Алиса подняла голову. Ее серые глаза снова стали сухими и жесткими. Она посмотрела на счетчик биологического времени, который они установили для контроля «Эффекта Вертера». Их собственный счетчик. У Николая там, в прошлом, время идет. Каждая секунда приближает его к встрече с КГБ или к смерти от переохлаждения. Каждая секунда здесь — это секунда, которую он тратит там.

Она посмотрела на золото, которое Николай, сам того не осознавая, выбил из ящика перед тем, как его скрутили. Золото, которое теперь, наверное, изъяли сотрудники госбезопасности. Ничего. Это всего лишь металл.

Алиса стерла с лица слезы и бетонную пыль. Она подошла к пульту. — Правила игры изменились, — сказала она в пустой подвал. — Никаких больше крыс.

Она села за клавиатуру. Ее пальцы забегали по клавишам с бешеной скоростью. Если Николай один в 1986 году, он будет выживать. Он умный. Он найдет способ подать знак. Но чтобы вытащить его, ей придется нарушить второе правило. Правило предела.

Ей придется отматывать время не на сутки. Ей придется отматывать его на недели. Месяцы. Ей придется прожить этот месяц снова, и снова, и снова, пока она не подберет идеальные параметры, чтобы вытащить его целым. И каждый раз, когда она будет нажимать «Сброс», ее собственный счетчик биологического времени будет обнулять эти дни.

Она потеряет месяц жизни. Или два. Или год. Но она вытащит его.

Алиса ввела первую команду. $ sudo ./initiate_primary_pump.sh Target date: 14 October 1986. Mass: 82 kg. Warning: Chronal field instability. Override? (y/n)

Ее палец завис над клавишей. Она посмотрела на пустую душевую кабину. На место, где только что стоял он. — Да, — прошептала она.

Она ударила по клавише. y

Гул трансформаторов в подвале начал нарастать, становясь с каждой секундой все ниже и страшнее. Машина времени просыпалась, готовясь проглотить целый месяц ради спасения одного человека.

А за триста километров от этого места, в холодном подвале другого НИИ, октябрьским вечером 1986 года, голый мужчина по имени Николай смотрел на направленный на него автомат Калашникова и впервые в жизни искренне улыбался. Потому что он только что понял самое главное правило этой игры. У них с Алисой не было лимита. Потому что пока один из них сидит у пульта, смерти не существует. Есть только кнопка «Назад».

И он был абсолютно уверен, что его сумасшедшая, гениальная, невыносимая напарница нажмет ее столько раз, сколько потребуется. [words: 3001]