Зависимость: роман с ядами

Глава 1. Растение силы: Шаманы и первые затяжки

Дым не был просто дымом. Задолго до того, как сигарета стала неотъемлемым атрибутом кинозвезды, чей силуэт в клубах табачного тумана превращается в символ роковой притягательности, а никотиновая зависимость обрела сухие медицинские формулировки в карточках пациентов и на пачках с предупреждениями Минздрава, табак был порталом. Он был той самой тонкой, дрожащей, едва уловимой границей между миром видимым — миром плоти, пота, глины и древесной коры — и миром невидимым, населенным бесплотными, но от этого не менее реальными сущностями. Густая, горькая, удушливая пелена, которую выдыхал шаман, была не метафорой, а буквальным мостом, материализованной субстанцией, в которой растворялись жалкие, ограниченные человеческие очертания и проступали лики духов. Мы смотрим сегодня на человека, который с отсутствующим видом затягивается электронной сигаретой с ароматом манго, черничного маффина или бабл-гам, и видим лишь химическую взвесь, безвкусную и бессмысленную, пустой ритуал потребления, лишенный малейшего намека на сакральность. Мы воспринимаем кальян, над которым склонилась компания друзей в дизайнерском интерьере с приглушенным светом, исключительно как повод для светской беседы, расслабленного отдыха, развлечения, которое не требует ни малейшего душевного усилия. Но в начале своего долгого, извилистого пути, на заре своего знакомства с человечеством, табак не имел ровным счетом ничего общего ни с расслаблением, ни с привычкой, ни с медленным, методичным самоубийством, растянутым на десятилетия. Он был оружием шамана, отточенным как обсидиановый нож, ключом к дверям, которые современный человек, запертый в тесной клетке своего рацио, предпочитает держать наглухо запертыми, даже не подозревая об их существовании, и самой твердой, самой надежной валютой в общении с силами, управляющими дождем, урожаем, болезнями и самой жизненной энергией.

Чтобы приблизиться к пониманию того, где, в какой момент была утрачена магия, нам необходимо совершить мысленное путешествие в ту эпоху, когда эта магия была не поэтической фигурой речи, а единственным содержанием и смыслом ритуала. Нам нужно погрузиться в мир, который предшествовал приходу европейцев, в доколумбову Америку, в мир, где не существовало привычного нам, удобного разделения на медицину, религию и ботанику. Там, в красноватых, пляшущих отблесках костров, разведенных на горных плато Анд, где разреженный воздух сам по себе вызывал головокружение, и в душной, пропитанной влагой и запахом гниения сельве Амазонии, где каждый лист мог оказаться и лекарством, и смертельным ядом, человек впервые осознанно вдохнул дым тлеющего листа. Это действие, которое мы сегодня сводим к банальному «покурить», не имело ни малейшего отношения к поиску удовольствия. Напротив, это был акт предельной, запредельной концентрации и часто — сознательного физического страдания, настоящей пытки, которую шаман налагал на себя добровольно. Шаман, курандеро, знахарь или жрец вводил себя в состояние тяжелейшего токсического транса, намеренно балансируя на той опаснейшей, тонкой как лезвие бритвы грани, что отделяет жизнь от смерти, потому что верил свято и непоколебимо: только на этой границе, только в этом пограничном состоянии, когда сердце уже почти останавливается, а дыхание превращается в едва заметное трепетание, можно расслышать тихие голоса предков. Только там, за пеленой дыма и боли, духи соглашаются говорить.

Начнем с того, что само растение, которое мы сегодня знаем под сухими латинскими названиями *Nicotiana tabacum* и *Nicotiana rustica*, для коренных народов доколумбовой Америки никогда не было просто растением. Оно было существом, причем существом женского пола, могущественной, капризной и своенравной «Матерью Табака» или «Бабушкой Табака», хозяйкой, которая требует беспрекословного уважения и соблюдения сложнейших протоколов взаимодействия. К ней нельзя было просто так подойти и сорвать ее листья для того, чтобы немедленно закурить. Сама эта мысль показалась бы древнему человеку чудовищным, немыслимым кощунством, гарантированно влекущим за собой страшную болезнь, безумие или скорую смерть. К ней обращались с долгими молитвами, которые передавались из поколения в поколение с абсолютной точностью, потому что одно неверно произнесенное слово могло оскорбить дух. Ей приносили жертвы — муку из маниоки, перья священных птиц, кровь из мужского локтя или женского языка. В мифах бесчисленных племен, разбросанных по бескрайним просторам Южной Америки, табак неизменно вырастает на могиле легендарного шамана или из тела убитого и расчлененного духа, что сразу, с самого порога, задает его глубинную амбивалентную, двойственную природу: это растение смерти, но смерти, дарующей прозрение, это трупный цветок, из которого рождается видение. Возьмем для примера сок мапучо — ритуальный напиток или чрезвычайно густую пасту, приготовляемую шаманами некоторых племен из *Nicotiana rustica*, дикого, грубого табака с чудовищной, лошадиной концентрацией никотина. Его употребление вызывало не просто легкое опьянение, не ту теплую волну расслабления и легкой тошноты, которую испытывает начинающий курильщик, а мгновенное, сокрушительное каталептическое состояние. Тело шамана, только что сидевшего прямо и распевавшего монотонные песнопения, внезапно деревенело, опрокидывалось навзничь и падало замертво для мира людей. Зрачки расширялись до предела, поглощая радужку, дыхание становилось почти неразличимым, а конечности холодными как лед. Для стороннего наблюдателя шаман был мертв. Но именно в этот момент, по убеждению его соплеменников, его душа, освобожденная табачным шоком от оков бренной плоти, могла свободно, как ястреб, воспарив над сельвой, бродить в космических сферах, проникать в подземные миры или подниматься к звездам. Это была работа, требующая не просто таланта, а невероятной, многолетней выучки, строжайших специальных диет, исключающих соль, сахар и сексуальные контакты, и глубокого знания песен-икарос. Случайный человек, непосвященный профан, рискнувший повторить этот смертельный опыт без должной подготовки и без присмотра опытного мастера, скорее всего, просто умирал на месте от остановки дыхания или необратимого паралича нервной системы, так и не добравшись до вожделенного мира духов, так и не успев ничего увидеть, кроме черной, бездонной пропасти небытия. Табак был не правом, даруемым каждому по факту рождения, а суровой, почти недостижимой привилегией избранных, сложнейшим диагностическим инструментом в руках специалиста. Если заболевал кто-то из племени — угасал ребенок, лихорадило роженицу или охотника поражала странная слабость — шаман накуривался до полного, абсолютного беспамятства, до той самой грани, где его начинало рвать желчью, а из ушей, казалось, сочился горячий туман, чтобы найти духа-похитителя, который украл жизненную силу или душу больного, вступить с ним в ожесточенный, смертельный бой в астральном путешествии и либо победить, вырвав добычу из его цепких когтей, либо погибнуть вместе с пациентом. Дым не просто вдыхался; он выдувался мощными, ритмичными толчками на обнаженное тело больного, на листья коки перед церемонией, на засеянные поля кукурузы, на оружие воинов перед битвой, потому что этот дым был не чем иным, как материализованной, видимой силой намерения, энергией, которая способна менять структуру реальности.

Совсем иная, но не менее мистическая, многослойная иерархия сложилась севернее, в великих цивилизациях Мезоамерики. Здесь, в мире ацтеков и майя, где города-государства вздымались к небу грандиозными каменными пирамидами, а календарь был сложнее и точнее европейского, курение приобрело черты изощренной, тщательно отрепетированной театральной церемонии, которая, однако, никогда, ни на минуту не теряла своей первичной, пуповинной связи с кровью и космосом. Для ацтеков табак, который они называли пициетль, был не просто растением, а прямым, физическим воплощением богини Циуакоатль — змеиной женщины, одного из самых сложных, пугающих и почитаемых божеств их обширного пантеона. Циуакоатль была покровительницей деторождения, женщин, умерших родами (которые приравнивались к доблестным воинам, павшим на поле битвы), но одновременно и свирепых воинов, и земли, которая поглощает мертвых, чтобы породить новую жизнь. Она была матерью, дарующей жизнь, и старухой, пожирающей трупы. Ацтекский пантеон в целом не знал привычных нам «добрых» богов в христианском, прощающем и утешающем понимании; это были колоссальные, пугающие, многоликие сущности, требующие от человека непрерывного, безостановочного кормления драгоценной влагой жизни — чальчиуатль, «водой из нефрита», то есть кровью. И здесь мы подходим к самому болезненному, самому неприятному для современного, воспитанного в гуманистических идеалах восприятия разрыву: священный табак и кровавые человеческие жертвоприношения, от которых нас отделяет пропасть в пять столетий, были не антагонистами, не свидетельством дикости и варварства, а частями единого, логичного и непротиворечивого механизма поддержания вселенского равновесия. Мы, жители эпохи хипстерских баров, где кальян заправляют грейпфрутовым сиропом и украшают долькой помело, сидим в удобных креслах и с ужасом, смешанным с брезгливым непониманием, смотрим документальные фильмы про ацтекские пирамиды, с вершины которых, по рассказам конкистадоров, потоками стекала запекшаяся кровь. Нам кажется это апокалиптическим безумием, коллективным психозом, необъяснимой патологией. Мы не можем и не хотим понять. Но для ацтекского жреца, стоящего на вершине Великого Теокалли, это была не жестокость, а высшая форма космической ответственности. Вселенная, по их сложнейшим космогоническим мифам, существовала исключительно благодаря изначальному самопожертвованию богов: Тонатиу, Солнце, мог двигаться по небу только потому, что в незапамятные времена боги окропили его своей кровью в Теотиуакане. Люди были не просто обязаны, они были обречены возвращать этот колоссальный, неисчислимый долг, постоянно, без перерывов подпитывая угасающую энергию солнца и земли самой субстанцией жизни.

Какую же конкретную роль в этой кровавой, но возвышенной драме играл табак? Он был медиатором страдания, химическим мостом, переводящим человека через пропасть страха и сомнения. Когда ацтекского воина захватывали в плен во время «Цветочной войны» — ритуальных боев, которые велись именно с целью добычи пленников для алтарей — и готовили к жертвоприношению, ему давали выкурить богато украшенную трубку, наполненную крепчайшим пициетлем, часто смешанным с другими психоактивными смолами. Это был отнюдь не акт гуманистического милосердия, не попытка успокоить нервы несчастного перед лицом неминуемой мучительной гибели, как могло бы показаться нам. Совсем наоборот. Табак вводил его в совершенно особый, измененный транс, в котором он переставал быть просто человеком, переставал быть захваченным в плен воином из соседнего племени и становился живым, дышащим воплощением бога Тескатлипоки или Шипе-Тотека. Он должен был подниматься по крутым, залитым кровью ступеням пирамиды, играя на глиняной флейте и демонстрируя не страх, а величие и отрешенность. Дурманящий дым священной трубки, смешанный с тяжелым, сладковатым запахом смолы копала, сжигаемой в массивных курильницах, создавал вокруг него плотный ароматический кокон, который делал жертву отрешенной от собственной плоти, от той оболочки, которую через несколько минут вспорют острым как бритва обсидиановым ножом, чтобы извлечь еще трепещущее сердце и поднять его, дымящееся и алое, к солнцу. Табак снимал не животный страх смерти, а саму фундаментальную привязанность к телу, растворение эго. Это была сложнейшая технология трансформации человека в бога, ягненка в пастыря. Для самих жрецов, проводивших эти ритуалы, табак был инструментом управления собственным сознанием в условиях постоянного, травмирующего контакта со смертью. Ацтекские хроники описывают жрецов, которые ходили в черных, заскорузлых от запекшейся крови балахонах, с колтунами в нечесаных волосах, с мочками ушей, изорванными в клочья ритуальными проколами, и их психика, безусловно, разрушилась бы очень быстро, не будь у них доступа к мощнейшим измененным состояниям сознания. Табак, наряду с священными грибами теонанакатль, пейотлем и перебродившим соком агавы октли, позволял им видеть за растерзанной плотью, за реками крови, за горами черепов не агонию и бессмысленную бойню, а переход энергии из одного сосуда в другой, вечный, нерушимый космический круговорот. Магия терялась не в сам момент жертвоприношения — для ацтека магия была именно там, на вершине пирамиды, в коротком промежутке между глубокой затяжкой и молниеносным ударом ножа. Магия начала теряться тогда, когда табак безжалостно изъяли из этого сложнейшего религиозно-философского контекста и сделали просто способом получить порцию никотина.

Промежуточным звеном между храмом и курительной комнатой, мостом между космической драмой Мезоамерики и светским ритуалом Северной Америки, стали, как ни парадоксально, североамериканские индейцы с их культовой трубкой мира. Этот образ — благородный вождь в головном уборе из орлиных перьев, поднимающий резной калумет к небу — настолько растиражирован и до степени полной неразличимости опошлен голливудскими вестернами и массовой культурой, что мы катастрофически забываем о его истинном, колоссальном сакральном весе. Калумет, знаменитая «трубка мира», — это не просто курительный прибор, не просто красивая безделушка из красного камня. Это свод законов, дипломатический протокол, равный по значимости конституции, и самая прямая, непосредственная связь с Великой Тайной, с тем, что индейцы сиу называли Вакан-Танка. Для бесчисленных племен Великих равнин — лакота, шайеннов, арапахо, черноногих — трубка была священным даром Белой Буйволицы, мифического существа неописуемой красоты, которое пришло к людям в незапамятные времена, принесло семь священных обрядов и научило людей жить в гармонии. Морфология трубки сама по себе была космогонической картой. Чаша трубки, вырезанная из мягкого, податливого, красного камня катлинита, добываемого в священных каменоломнях Миннесоты (месте, где запрещались любые межплеменные войны), символизировала женское начало, воспринимающую утробу земли, кровь предков. Чубук, длинный деревянный стержень, часто украшенный перьями, мехом и иглами дикобраза, символизировал мужское начало, проникающий луч, небо и ветер. Когда люди садились в нерушимый круг и ритуально соединяли чашу с чубуком, закуривая трубку, они не просто проводили церемонию — они в прямом, физическом смысле слова соединяли землю и небо, низ и верх, мужское и женское, прошлое и будущее, чтобы скрепить договор, который отныне освящен самим устройством мироздания. Дым, который выдыхал курящий, медленно поднимающийся вверх, не был просто дымом; он становился видимой, обладающей формой молитвой. Слова, произнесенные в присутствии дымящейся трубки, чей дым, как живой свидетель, витал над головами собравшихся, нельзя было нарушить никогда, потому что свидетелем клятвы, данным скрепляющей печатью на договоре, выступал сам Создатель. Нарушение такой клятвы было бы космическим преступлением, которое неминуемо обрушило бы кару не только на лжеца, но и на все его племя.

Обратите внимание на одну физиологическую деталь, которая радикально, фундаментально отличает этот высокий ритуал от нашего бытового курения: затяжку в калумете делали не в легкие. Сама идея наполнить свои легкие священным дымом, задержать его там, чтобы никотин всосался в кровь, показалась бы индейцу абсурдной и профанической. Дым набирали в рот, в щеки, как драгоценный глоток воздуха, и тут же выдыхали его — вверх, к Небесному Отцу, вниз, к Матери-Земле, и на четыре священные стороны света. Это было подношение, разговор, но не потребление. Вдыхание табачного дыма глубоко, до самого диафрагменного спазма, и удержание его там ради наркотического «удара по голове», ради быстрого насыщения мозга никотином — это грубая, чисто физиологическая практика, которая пришла позже, вместе с белыми колонизаторами, которые гнались за быстрым эффектом, за дешевым кайфом, не обременяя себя какой-либо философией. Для индейца же священной была не молекула никотина, а само намерение, с которым выпускался дым, та молитва, которую человек вкладывал в выдох. Табак в трубке часто смешивался с измельченной корой красной ивы, листьями толокнянки или сумаха — смесью, называемой киникинник, — не для улучшения вкуса в нашем понимании, а чтобы сделать дым более густым, плотным, почти осязаемым, превратить его в видимую субстанцию, соединяющую миры. Это был разговор, диалог, молитва, но никак не потребление и не «вредная привычка».

И вот на этом моменте высочайшей сакральной коммуникации мы должны остановиться и замереть, чтобы внимательно проследить, как именно, шаг за шагом, произошла подмена понятий, превратившая «растение силы» в «глобальную индустрию». Когда в конце XV века испанские каравеллы, ведомые генуэзцем Колумбом, наткнулись на берега Нового Света, европейцы столкнулись с культурой табака, которую они не поняли совершенно, но мгновенно, своим хищным нюхом, почуяли ее колоссальный экономический потенциал. Два монаха, сопровождавшие Колумба в его экспедициях — Роман Пане, иеронимит, которого считают первым этнографом Америки, и Бартоломе де Лас Касас, будущий «защитник индейцев», — оставили первые подробные, путанные, полные изумления и ужаса записи о странном обычае туземцев «пить дым». Они видели ту же самую трубку калумет, те же самые ритуалы, что мы описали выше, наблюдали, как индейцы вставляют раздвоенные трубки в ноздри и окуривают друг друга, но их взгляд был взглядом человека европейского Средневековья, намертво отфильтрованным через призму католической догмы и ужаса перед язычеством. То, что для шамана было высочайшим искусством исцеления, способом изгнать болезнь, для инквизиторского ума было прямым, неприкрытым сношением с дьяволом. То, что для вождя племени таино было дипломатическим актом, скрепляющим союз, для конкистадора — варварским суеверием, которое следовало искоренить огнем и мечом.

Однако магия табака, даже будучи нераспознанной и поруганной, оказалась сильнее религиозных запретов. Первое время европейцы, рискнувшие попробовать табак на Карибах, описывали свои ощущения исключительно как тяжелейшее отравление. Жуткая горечь, обжигающая горло, внезапное головокружение до потери ориентации в пространстве, обильная рвота, холодный пот и ощущение, что земля уходит из-под ног. Но почти сразу же сформировался тот дуализм восприятия, который будет преследовать табак на протяжении всей его истории. С одной стороны, Церковь объявила табак «дьявольским ладаном». Вспомним знаменитую, почти анекдотическую, но абсолютно реальную историю Родриго де Хереса, простого матроса с корабля Колумба «Санта-Мария», который первым из европейцев привез привычку курить свернутые листья в Испанию, в свой родной городок Айямонте. Увидев, как из его рта и носа валит густой серный дым, благочестивые соседи, осеняя себя крестным знамением, решили, что в беднягу вселился сам Вельзевул, и Святая Инквизиция, недолго думая, упекла его в тюрьму, где он провел несколько лет. Ирония судьбы, ставшая притчей во языцех: когда Родриго де Херес вышел на свободу, весь Мадрид уже курил. Это не просто забавный исторический анекдот, это точнейшая, математически выверенная иллюстрация того, как профанное, низменное, потребительское победило сакральное. Инквизиция наказывала не за употребление вещества как такового, а за то, что человек единолично, без санкции и контроля Церкви, использовал инструмент для общения с духовным миром, становясь самодеятельным шаманом. Как только табак перестал быть индивидуальным шаманским трансом и был переквалифицирован придворными врачами в «лекарство» от мигрени, подагры, чумы и меланхолии, Церковь сменила гнев на милость. Произошла первая великая профанация: табак из способа общения с иным миром превратили в способ лечения мира этого. Европейские врачи XVI века провозгласили его панацеей, универсальным средством от всех болезней. Жан Нико, французский посол в Португалии, чьим именем позже ботаники назовут никотин, послал табачный порошок самой Екатерине Медичи, могущественной королеве-регентше, как чудодейственное средство от ее хронических мигреней. Королева начала нюхать табак, и мода на нюхательную смесь мгновенно, как лесной пожар, распространилась среди всей европейской аристократии. Нюхать, а не курить, заметьте. Табак вошел в тело через слизистую носа, аккуратно, благородно, без вульгарного дыма и опасного транса, как утонченное лекарство, как светский ритуал с золотой табакеркой, а не как грубый портал для духов. Магия исчезла бесследно, осталась голая, скучная биохимия, которую так удобно монетизировать.

Пройдет еще несколько столетий, и эта голая биохимия породит монстра, которого мы сегодня знаем как табачную индустрию. К моменту колонизации Америки табак перестал быть магическим растением для самих колонистов и превратился в главный товар, который в буквальном смысле спас первые британские поселения от голодной смерти. Вирджиния и Мэриленд были построены на табаке, их экономика, их социальная структура, их законы были продиктованы потребностями этой одной-единственной культуры. Но это уже был не тот табак, что выращивали шаманы для своих ритуалов. *Nicotiana rustica*, грубый, мощный и психоактивно опасный, уступил место *Nicotiana tabacum*, более мягкому, сладковатому, лишенному острых углов, пригодному для массового, конвейерного производства. Растение изменило свою душу, подстроившись под требования рынка. На смену шаманской резной трубке, где каждая затяжка была словом молитвы, пришла дешевая глиняная трубка голландского матроса, которая стала инструментом быстрого, отчуждаемого досуга, способом убить время между вахтами. Матрос курил, чтобы убить время, снять нервное напряжение, заглушить чувство голода и тоску по дому. Здесь нет и тени ритуала, есть только грубый, животный рефлекс, замыкание никотиновых рецепторов. Уже тогда, в XVII-XVIII веках, наиболее чуткие философы и моралисты забили тревогу. Король Яков I Английский написал свой знаменитый трактат «Возражение против табака», где называл курение «обычаем, отвратительным для глаз, ненавистным для носа, вредным для мозга, опасным для легких, а черный вонючий дым его напоминает дым из бездонной пропасти Стикса». Король, сам того не осознавая, тосковал по утраченной магии. Он ругал не просто вредную привычку, он интуитивно чувствовал кощунственную профанацию: человек, использующий священный дым для праздного пускания колечек, совершает преступление против самой природы вещей.

Но ничто уже не могло остановить превращение табака в глобальную индустрию, потому что табак стал первой глобальной зависимостью, на которой строился фундамент современного капитализма. Плантации Вирджинии требовали рабского труда. Кровавые ритуалы ацтеков, где пленному давали трубку перед смертью, сменились кровавой реальностью табачных полей, где рабам выдавали табак как поощрение, как дешевый наркотик, помогающий забыться и не бунтовать. Это дьявольская ирония истории: растение, которое когда-то использовалось для освобождения души из тела, стало инструментом порабощения тела. Шаман вдыхал дым, чтобы улететь к звездам; раб вдыхал дым, чтобы на несколько минут забыть, что он в цепях. Магия вывернулась наизнанку. Если ацтекский воин курил перед тем, как ему вырвут сердце, становясь богом, то раб на плантации курил, чтобы заглушить свое человеческое достоинство. Произошла подмена вектора: табак перестал быть мостом вверх и стал завесой, скрывающей реальность.

XIX век довершил это превращение, превратив ритуал в инженерный процесс. Появилась сигарета. Это была технологическая революция, равная изобретению колеса в мире зависимостей. Трубка требовала времени, ухода, осознанного набивания, разжигания. Кальян, пришедший с Ближнего Востока, был громоздким, коллективным, медитативным действом. Сигарета же стала атомизированным, эгоистичным актом. Ее можно выкурить за три минуты в перерыве между станками. Она стала спутником нервного, спешащего горожанина. Именно сигарета убила последние остатки магии, потому что она не терпит паузы. Священный калумет требовал тишины и круга соплеменников. Сигарета, зажатая в желтых от никотина пальцах рабочего или нервно стряхиваемая пепел богемным поэтом, — это акт одиночества, невроза и саморазрушения. Когда мы видим фотографии шаманов Амазонии, выдувающих огромные клубы дыма на пациента, мы видим действие. Это внешний поток энергии. Когда мы видим человека с сигаретой, мы видим поглощение, втягивание дыма вглубь себя. Это два противоположных физиологических и магических акта: экзорцизм (выдувание зла) и интоксикация (самоотравление).