Зелье Мэри

Глава 1. Тайная лаборатория на чердаке

Париж задыхался от июльского зноя. Даже когда сумерки опустились на бульвары, остывая раскаленный камень особняков и плавленое золото фонарей, воздух оставался густым, тяжелым, пропитанным запахами речной тины с Сены, конского навоза и увядающих роз из сада Тюильри. В это время года светское общество обычно спасалось бегством — кто-то устремлялся в прохладные туманы Довиля к соленому океану, другие прятались в альпийских шале Шамони, где ледники дышали вечной зимой. Но Прекрасная Мэри осталась.

Ее настоящее имя было Мари-Софи де Вильнёв, но для полусотни сплетников, заполнявших ложи Оперы и гостиные Сен-Жерменского предместья, она давно стала просто «la Belle Marie». Днем ее жизнь подчинялась строгому, безжалостному этикету. Она была украшением балов, живой статуей из слоновой кости и бархата, эталоном безупречного вкуса. Когда она входила в бальную залу под руку с очередным престарелым герцогом или юным наследником нефтяных приисков отца, разговоры стихали ровно на три удара сердца. Мужчины смотрели на нее так, как смотрят на редкую фарфоровую вазу эпохи Мин в застекленной витрине: смесь благоговения, острого желания обладать и подсознательного страха разбить. Женщины же делились на два лагеря. Одни ненавидели ее до дрожи в пальцах, стискивая вееры так, что костяные пластины трещали, другие пытались копировать изгиб ее шеи, оттенок пудры на ключицах и ту особую томную усталость во взгляде, которая стоила ей бессонных ночей.

Мэри улыбалась им всем. Ее улыбка была отточена годами практики до состояния хирургического лезвия — идеальная дуга, обнажающая жемчуг зубов, не затрагивающая льдисто-серых глаз. Она поддерживала легкую беседу о последней премьере балета Делиба, делала вид, что смущается от комплиментов маркиза де Бриссака, который уже третью неделю добивался права назвать ее своей официальной фавориткой, и незаметно считывала мужские взгляды. Взгляд жаждущий — этот купец хочет уложить меня в постель до рассвета. Взгляд оценивающий — этот банкир прикидывает размер моего приданого и стоимость содержания такого трофея. Взгляд скучающий — этот поэт ищет в моем лице лишь бледный холст для своих декадентских фантазий.

Никто. Ни один мужчина за все ее двадцать четыре года ни разу не посмотрел ей прямо в душу. Никто не видел за этой идеальной маской женщину, которая читает Спинозу в оригинале, разбирается в биржевых котировках лучше своего управляющего и презирает собственную красоту как самую тяжелую, удушающую цепь. Красота была ее проклятием. Она запирала ее в золотой клетке чужих ожиданий плотнее любых решеток Бастилии.

Но едва часы в гостиной били полночь, а последний экипаж отъезжал от крыльца, рассыпая искры из-под копыт по брусчатке, маска падала.

В доме на улице Варенн, унаследованном ею от двоюродной бабки-герцогини, спали даже слуги. Старая экономка мадам Дюбуа храпела на первом этаже, уверенная, что хозяйка спит в своей спальне под балдахином из лионского шелка. Ключ от тяжелой дубовой двери на чердак хранился только у Мэри. Замок щелкнул сухо и коротко, отрезая ее от мира кружев, вальсов и фальшивых вздохов.

Чердак встретил ее запахом озона, жженой серы, едкого аммиака и сладковатым ароматом сухих трав. Это был совершенно другой мир, существующий перпендикулярно тому, что остался внизу. Никакой пыли, никакой паутины, никакого хлама старых сундуков. Пространство под скошенной крышей сияло стерильной чистотой операционной. Стены были обшиты листами полированной меди, отражающей малейший отблеск света. Высокие стрельчатые окна, выходящие во внутренний двор-колодец, никогда не открывались, чтобы случайный сквозняк или городская пыль не нарушили чистоту экспериментов. Под ними стояли тяжелые латунные рамы со стеклами разного цвета — синими, желтыми, красными фильтрами, позволявшими управлять спектром лунного и звездного света.

Лаборатория занимала почти весь объем крыши. В центре возвышался массивный стол из черного мореного дуба, покрытый плитами огнеупорного базальта. На нем царил идеальный хаос творения. Ряды стеклянных реторт соединялись сложными змеевиками из кварцевого стекла. Десятки колб Эрленмейера выстроились по ранжиру согласно шкале pH, которую Мэри вывела сама эмпирическим путем задолго до того, как химики Сорбонны признали существование водородного показателя. Посреди стола громоздился главный алтарь ее одержимости — алембик из цельного куска горного хрусталя, привезенный контрабандой из Константинополя. Его лебединая шея уходила в систему охлаждения, заполненную смесью дистиллированной воды и толченого аметиста.

По стенам тянулись стеллажи темного дерева. Нижние полки ломились от веса книг: фолианты Парацельса в переплетах из свиной кожи, трактаты Агриппы Неттесгеймского, запрещенные инквизицией гримуары Николя Фламеля, современные труды по органической химии Либиха и Менделеева, анатомические атласы с подробным описанием лимфатической системы человека. Верхние ярусы хранили ингредиенты. Сотни банок темного стекла. Здесь были сухие цветы белладонны, собранные строго в канун Иванова дня; порошок толченых единорогов (на самом деле — рог сибирского носорога, вымоченный в настойке мандрагоры); сушеные железы жабы-аги; кристаллы сульфата меди, дающие раствору божественный сапфировый цвет; опиум из Золотого Треугольника; и главное сокровище коллекции — флакон с пылью метеора, упавшего в Провансе в восемьсот сорок втором году, который пах озоном и абсолютным холодом межзвездного пространства.

Мэри сбросила тяжелый парчовый плащ прямо на пол. За ним последовало корсетное платье цвета увядшей розы — конструкция из китового уса и стальной проволоки, которая днем требовала от нее дышать вполсилы. Она осталась в простой мужской батистовой рубашке, заправленной в свободные брюки из сурового полотна — одежду, заказанную у портного, привыкшего одевать конюхов. Волосы, уложенные парикмахером в сложную башню из локонов и перьев райской птицы, были небрежно скручены в тугой узел на затылке и закреплены простым кожаным шнурком.

Она подошла к столу и взяла в руки серебряный рефрактометр. Проверила уровень влажности воздуха — сорок семь процентов, идеально. Температура — восемнадцать градусов по Цельсию.

Сегодня должна была состояться сотая попытка. Девяносто девять раз котел взрывался ядовитыми парами, превращая содержимое в вязкую черную смолу, разъедающую стекло. Девяносто девять раз формула давала сбой на финальной стадии полимеризации. Но сегодня расчеты сошлись. Сегодня ночь летнего солнцестояния совпала с апогеем Луны, и астрологический аспект Марса к Венере обещал каталитический эффект.

— Aqua Vitae, тридцать унций, — произнесла она вслух, хотя слушателей, кроме гомункулуса-фамильяра, спящего в банке со спиртом на верхней полке, не было. Голос в лаборатории звучал иначе — ниже, свободнее, без аристократических манерных ноток. — Настой корня валерианы, нейтрализованный каплей азотной кислоты. Экстракт пассифлоры… нет, слишком ослабит волю объекта. Заменяем на синюю лобелию. Нам нужен контроль, а не летаргия.

Ее пальцы двигались стремительно и точно, словно руки хирурга или карточного шулера. Она взвешивала порошки на аптекарских весах с точностью до грана. Серебро лотка тускло поблескивало в свете газовых рожков. Сера. Сурьма. Три капли крови летучей мыши, пойманной в подземельях Пантеона. Щепотка истолченного в пыль перламутра для придания будущему чувству радужного оттенка.

Она ссыпала ингредиенты в нижнюю колбу хрустального алембика. Затем добавила тягучую, как свежий мед, вытяжку из золотых рыбьих пузырей — природный коллаген для связывания молекул эмоций. Жидкость в колбе мгновенно приобрела тревожный багровый оттенок. Мэри открыла вентиль подачи газа. Синее пламя горелки Бунзена с тихим шипением лизнуло толстое дно сосуда.

Процесс пошел. Сначала медленно. Жидкость лениво пузырилась, выпуская клубы сизого дыма, который тут же втягивался в вентиляционную трубу над столом. Мэри стояла неподвижно, положив ладони на холодный мрамор столешницы, и смотрела сквозь выпуклое стекло. Для постороннего наблюдателя это выглядело бы как безумие богатой наследницы. Попытка купить любовь химическим путем казалась верхом отчаяния. Но Мэри знала цену этому отчаянию.

Дело было не в любви в ее романтическом понимании. Любовь делает слабой. Любовь заставляет прощать измены, закрывать глаза на глупость, отдавать свою силу добровольно. Мэри хотела иного. Ей нужна была власть. Абсолютная, безусловная, биохимическая власть над мужским сердцем.

«Фильтр Абсолютной Любви» — так она назвала свой проект в лабораторном журнале в кожаном переплете. Это не должно быть приворотное зелье деревенской ведьмы, вызывающее слюнявое обожание цепного пса. Нет. Ее эликсир должен работать тоньше. Он снимет с мужского восприятия социальную шелуху, статусные барьеры, страх отказа, влияние общественного мнения и материнские установки. Выпивший его увидит в ней не «Прекрасную Мэри», украшение гербария высшего света, не богатую невесту и не модный аксессуар. Сквозь призму фильтра он увидит чистую квинтэссенцию ее личности. И полюбит именно эту суть — резкую, умную, порой жестокую, бесконечно одинокую женщину, прячущуюся за фасадом куклы. А затем химические катализаторы свяжут центры удовольствия в его мозгу с образом Мэри навсегда. Каждое воспоминание о ней будет приносить физическую эйфорию. Каждая минута вдали — фантомную боль. Это будет не рабство. Это будет высшая форма симбиоза, основанная на чистом восприятии.

Колба начала мелко вибрировать. Звук изменился с глухого бульканья на высокий, певучий звон, похожий на голос тибетской поющей чаши. Багровая жидкость посветлела, проходя через спектр от запекшейся крови к цвету гранатовой мякоти. Мэри схватила длинные щипцы из тигельной стали и аккуратно опустила в кипящую массу небольшой мешочек из неотбеленного шелка. Внутри лежало самое дорогое и редкое вещество в ее арсенале — пепел сожженного письма от мужчины, который однажды, будучи мертвецки пьяным, сказал ей правду. Сказал, что боится ее ума больше, чем ценит ее тело. Мешочек выпустил облачко серебристой пыли, и зелье на секунду стало мутным, как грозовое небо.

Время текло липко и медленно. Газовые рожки тихо гудели, пожирая кислород. По лбу Мэри скатилась капля пота, щекотно пробежав по виску. Она не имела права моргнуть. Процесс подходил к критической точке фазового перехода. Если температура поднимется выше восьмидесяти девяти градусов хотя бы на долю мгновения, связи порвутся, и вместо эликсира она получит смертельный яд, пары которого убьют ее быстрее, чем успеет закричать старая мадам Дюбуа внизу.

— Давай, — прошептала она, гипнотизируя взглядом столбик ртути в термометре. — Восемьдесят восемь… восемьдесят восемь с половиной…

Термометр дрогнул. Тонкая серебристая нить коснулась красной риски «89».

Мэри молниеносным движением перекрыла газ. Шипение прекратилось. Она схватила бронзовый штатив и переставила алембик на специальную мраморную плиту с углублением для естественного остывания. Теперь наступала самая опасная часть ритуала. Катализ.

Из холодильника, работающего на смеси льда и каменной соли, она достала маленькую бутылочку из синего кобальтового стекла. Внутри плескалось нечто, напоминающее жидкий лунный свет. Лунная роса. Не та вода, что скапливается на листьях, обманывая простаков. Настоящую росу можно собрать только в кратере древнего вулкана Оверни в час точного полнолуния, используя зеркало из отполированного олова, которое не касалось человеческого дыхания. Мэри потратила целое состояние и полгода жизни экспедиции, чтобы добыть эти жалкие две унции жидкости.

Крышка хрустнула, поворачиваясь в резьбе. Запахло озоном после грозы, свежевскопанной землей и чем-то невыразимо древним, первобытным.

Мэри взяла длинную пипетку из прозрачного каучука. Набрала ровно одну каплю. Жидкость внутри стекла переливалась опаловыми разводами, пульсируя собственным внутренним светом. Капля висела на кончике, огромная, тяжелая, готовая сорваться вниз.

Весь мир сузился до горлышка колбы. Эликсир внутри перестал бурлить. Он замер, став густым, как расплавленное стекло, пронизанным миллионами крошечных пузырьков. Он ждал. Мэри чувствовала, как бьется ее собственное сердце — ровно, мощно, отдаваясь пульсом в кончиках пальцев.

Она наклонилась над горячим стеклом. Жар ударил в лицо.

— Да будет так, — выдохнула она и разжала пальцы.

Капля сорвалась. Она падала мучительно долго, растягиваясь в прозрачную нить. Коснулась поверхности эликсира.

И Вселенная взорвалась тишиной.

Реакция не сопровождалась вспышкой или грохотом. Произошло обратное — звук исчез полностью. Низкий гул вентиляции, треск остывающего металла, биение собственного сердца — все поглотила абсолютная акустическая пустота. Время схлопнулось в точку сингулярности.

Жидкость в колбе вскипела изнутри, но кипения этого не было видно — оно происходило на уровне атомных связей. Густая багровая масса содрогнулась, выгнулась параболой и вдруг рухнула внутрь самой себя. Цвет начал меняться с катастрофической скоростью. Гранат стал аметистом, аметист — чистым золотом, а золото вспыхнуло неземным, фосфоресцирующим розовым светом. Светом зари, запечатанной в стекло. Розовое сияние становилось все ярче, пульсируя в такт неслышимому ритму, пока вся комната не окрасилась в оттенки магического румянца. Медь на стенах, книги на полках, бледное лицо Мэри — все покрылось этим живым, дышащим цветом.

Зелье успокоилось. Оно больше не пузырилось. Оно стояло в колбе абсолютно гладким, идеальным зеркалом, испускающим ровное, теплое, ласковое сияние. Идеально розовое, физически ощутимое тепло исходило от хрусталя. Оно пахло не химикатами. Оно пахло кожей любимого человека, детским смехом, вересковым медом на горячем хлебе и первым снегом. Это был концентрированный экстракт самого прекрасного чувства, очищенный от ревности, эгоизма, похоти и страха потери.

Мэри медленно выдохнула воздух, который сдерживала все последние секунды. Легкие обожгло болью. Она оперлась руками о край стола, потому что ноги внезапно отказались держать ее. Перед глазами плясали черные мушки, но сквозь них она видела свое отражение в бокале. Бледная, растрепанная, с размазанной на скуле сажей, с лихорадочным, ненормальным блеском в глазах — она выглядела как сумасшедшая. Но впервые за долгие годы она почувствовала не пустоту, а колоссальный, звенящий триумф.

Она сделала шаг назад, случайно задев рукавом рубашки открытую банку с сухим цветом чертополоха. Банка качнулась, полетела вниз и с оглушительным в мертвой тишине звоном разлетелась на тысячи осколков по базальтовой плите. Звук возвращался в мир постепенно, сначала искаженным, как сквозь вату, а потом обрушился лавиной — шум ветра за окном, скрип деревянных балок старого дома, далекий цокот экипажа на бульваре Сен-Жермен.

Светящаяся жидкость мягко покачивалась в колбе, бросая розовые отсветы на потолок. Мэри протянула руку. Тепло от стекла было живым. Она осторожно взяла тяжелый хрустальный сосуд. Он идеально лег в ладонь, теплый и гладкий, словно кошачье брюхо.

Это сработало. Сто попыток провала ради одного момента абсолютного успеха. Формула была найдена. Технология отработана.

Теперь оставалось выбрать объект.

Кто станет первым? Старый герцог, чьи деньги спасут ее семью от банкротства, если отец снова проиграет в карты поместье? Молодой наглый граф, смеющийся над ее любовью к математике? Или, может быть, тот самый русский князь Андрей, чья холодная вежливость бесит ее сильнее всего, потому что за ней она чувствует такую же зияющую внутреннюю пустоту, как и в себе?

Мэри подняла колбу на уровень глаз. Розовое сияние прошло сквозь хрусталь и окрасило ее собственные зрачки в цвет расплавленного рубина. Она смотрела на свое идеальное, демоническое отражение.

— Добро пожаловать в реальный мир, мальчики, — тихо сказала она пустой лаборатории. Улыбка, тронувшая ее губы сейчас, не имела ничего общего с салонной любезностью Прекрасной Мэри. Это была улыбка завоевателя, смотрящего на карту поверженного континента. — Отныне вы будете любить то, что я прикажу вам видеть. Я устала быть куклой. Пришло время стать богиней.

Она плотно завернула притертую стеклянную пробку. Розовое сияние слегка приглушилось, спрятавшись внутри сосуда, но продолжало сочиться сквозь поры хрусталя, окрашивая кожу ее пальцев в нежный персиковый цвет. Мэри бережно, как мать берет новорожденного, прижала колбу к груди.

Впереди был первый бал нового сезона. Там будет весь Париж. Весь зверинец снобов, лицемеров и охотников за состоянием. И среди них будет он. Тот, кого она выберет для первого испытания. Тот, кто сегодня вечером выпьет шампанское из ее рук и навсегда забудет, как смотреть на других женщин.

Мэри погасила газовые рожки один за другим. Лаборатория погрузилась в полумрак, освещаемый теперь только естественным лунным светом, преломленным синими фильтрами окон, и мягким, пульсирующим дыханием идеального розового зелья.

Она спустилась по винтовой лестнице обратно в свои покои. Утром горничная найдет на туалетном столике разорванное приглашение на сегодняшний ужин у Ротшильдов и новое платье из тяжелого лионского бархата цвета венозной крови. Вечером Прекрасная Мэри выйдет в свет. Но танцевать она будет не вальс. Свой собственный, смертельно красивый танец власти.

Глава 2. Дебют и первая жертва

Утро после создания эликсира выдалось ослепительным. Париж, обычно серый от угольной копоти каминов и выхлопов первых паровых омнибусов, сегодня казался вымытым до блеска. Солнце заливало позолоту лепнины на фасадах улицы Варенн таким плотным светом, что воздух дрожал маревом. Но Мэри не видела этой красоты. Для нее утро началось с ледяного купания в мраморной чаше и жесточайшей инвентаризации рисков.

Она стояла перед огромным, в человеческий рост, венецианским зеркалом в своей гардеробной. Старая мадам Дюбуа суетилась вокруг, закалывая булавками складки тяжелого платья из лионского бархата цвета запекшейся крови — sang de boeuf. Тяжелая ткань поглощала свет, становясь почти черной в тени и вспыхивая глубоким багровым огнем там, где падал луч солнца.

— Вы бледны, мадемуазель, — прошамкала экономка, пытаясь затянуть шнуровку стального корсета еще на полдюйма. — Вам бы выпить горячего шоколада с перцем. Это разгонит кровь. И румян добавить нужно, господа кавалеры любят цветущее здоровье.

Мэри посмотрела на свое отражение холодно, отстраненно, словно изучала анатомический препарат. Румяна. Смешно. Никакой перец не разгонит ту арктическую стужу, которая сейчас текла по ее венам вместо крови. Эликсир лежал во внутреннем кармане ее шелкового ридикюля. Маленькая колба из толстого стекла, обернутая в черный бархат. Она весила меньше унции, но гравитационно притягивала к себе все мысли Мэри. Розовое сияние едва заметно просвечивало сквозь слои ткани, пульсируя в такт биению ее сердца.

Вчера ночью она была гением, творцом, алхимиком, взломавшим код самой природы чувств. Сегодня утром холодный рассудок химика взял верх над эйфорией. Формула работала идеально — это доказывал хотя бы тот факт, что старая мадам Дюбуа, находясь в одной комнате с открытым (пусть и плотно завернутым) флаконом последние полчаса, уже трижды пыталась погладить Мэри по руке и назвала «бедной сироткой», хотя прекрасно знала о состоянии счетов семьи де Вильнёв. Зелье испарялось даже через стекло. Оно создавало невидимый ореол эмпатии и абсолютного доверия. Если так действует на восьмидесятилетнюю женщину, прошедшую через революцию и три войны, то что оно сделает с двадцатилетним юношей, чьи гормоны кипят?

Нужно было менять протокол применения. Прямое употребление внутрь слишком рискованно. Смерть объекта от остановки сердца или превращение его в пускающего слюни идиота сорвет весь эксперимент. Кожа — вот идеальный проводник. Трансдермальный путь введения позволит контролировать дозировку с аптекарской точностью. Тепло человеческого тела само активирует летучие фракции состава.

— Достаточно, Дюбуа, — ровным голосом сказала Мэри. — Я могу дышать. Если я уплюсь в обморок посреди зала герцога Армана, тем лучше для сплетен. Скандал привлекает больше внимания, чем безупречная репутация.

Экономка отступила, обиженно поджав губы, но спорить не решилась. Прекрасная Мэри имела репутацию женщины со странностями, и перечить ей в вопросах туалета было бесполезно.

Когда шнуровка была закончена, а жесткий каркас юбок-кринолинов занял свое место, Мэри почувствовала себя запертой в позолоченной клетке. Бархатное платье сидело как доспех. Бриллиантовая ривьера перехватывала горло, буквально душила ее холодом камней. Каждый грамм драгоценностей был векселем, гарантией того, что кредиторы отца не придут описывать мебель завтра же утром. Семья балансировала на краю пропасти, и красота Мэри была единственным щитом между ними и долговой тюрьмой Консьержери.

Оставался последний штрих. Тест-драйв.

Мэри дождалась, пока Дюбуа выйдет за веером. Оставшись одна, она достала из потайного отделения секретера пустой флакон-спрей из граненого хрусталя — такие используют великосветские дамы для нанесения духов с ароматом фиалки или жасмина. Затем, действуя пинцетом из слоновой кости, она извлекла из черного бархата колбу с зельем.

Розовое свечение ударило по глазам даже сквозь закрытые веки. Жидкость внутри жила своей жизнью, медленно переливаясь, формируя крошечные воронки. Мэри приоткрыла пробку ровно на миллиметр. В нос ударил концентрированный запах всего самого прекрасного, что есть в мире — нагретой солнцем хвои, чистого хлопка, первой любви и спасения от гибели. Голова опасно закружилась. Она зажмурилась, взяла тонкую стеклянную трубочку и аккуратно, капля за каплей, перелила ровно два грана эликсира в хрустальный спрей. Долила нейтральным маслом жожоба, чтобы стабилизировать летучие соединения. Закрутила крышку.

На дне колбы осталось еще достаточно вещества для трех-четырех полноценных доз. Или для одного массового поражения, если вылить его в фонтан особняка.

Мэри вынула пульверизатор. Направила его на внутреннюю сторону левого запястья. Одно нажатие на грушу. Почти бесшумный, влажный «пшик». Микроскопическое облачко невидимых капель окутало кожу.

Эффект последовал мгновенно.

Кожа на запястье вспыхнула, словно ее прижали раскаленным клеймом. По нервным окончаниям вверх по руке побежал огненный импульс, ударил прямо в мозг, минуя все барьеры рациональности. Мэри пошатнулась, схватившись рукой за край туалетного столика. Мир вокруг на секунду потерял четкость. Она увидела саму себя глазами гипотетического наблюдателя — хрупкое создание из фарфора и боли, излучающее такую отчаянную, первобытную потребность быть понятой, что сердце должно было разорваться от жалости. Зелье начало работать, транслируя ее внутренний запрос вовне, искажая преломление света вокруг ее фигуры. Она быстро спрятала пульверизатор в ридикюль. Ожог на коже сменился приятным теплом, которое теперь будет служить медленным катализатором, постоянно подпитывая ауру.

Герцогский дворец на Елисейских Полях сиял ярче летнего полудня. Сотни газовых рожков горели в тысяче зеркал, создавая иллюзию бесконечного пространства, уходящего в геометрическую вечность. Звук настраиваемого оркестра — расстроенная скрипка давала фальшивую ноту "ля" — проникал даже сквозь толстые дубовые двери экипажа.

Мэри вышла из кареты последней. Она намеренно выдержала паузу, позволив всем менее значительным гостям войти внутрь. Правило высокого этикета гласит: королева не опаздывает, королева заставляет себя ждать. Ее расчет оправдался. Когда она ступила на красный ковер подъезда, толпа в вестибюле расступилась сама собой. Воздух стал густым. Мужчины поворачивались к ней плавно, механически, как подсолнухи за солнцем, забыв на полуслове о своих беседах. Женщины замерли, их улыбки превратились в застывшие маски зависти.

Она шла сквозь этот строй, высоко подняв подбородок. Внутри нее работал сверхточный сканер. Она анализировала реакцию среды. Те, кто находился ближе пяти шагов, дышали чаще. У пожилого посла из Пруссии дергался уголок глаза. Молодые лейтенанты гвардии забыли отдать честь проходящему мимо генералу. Аура зелья расширялась конусом, работая как акустическая система направленного звука, только вместо волн давления она посылала волны чистой биохимической предрасположенности.