Зелье Мэри

Бальная зала встретила ее волной духоты, запаха розового масла и звона хрусталя. Герцог Арман, хозяин дома — тучный мужчина с лицом цвета старого портвейна и тройным подбородком — лично поспешил навстречу, протягивая пухлую руку. Его жена, высохшая герцогиня, осталась стоять у колонны, играя веером так судорожно, что казалось, он вот-вот рассыплется в щепу.

— Милая Мари! — прогудел герцог, склоняясь над ее рукой. От него пахло чесноком, табаком и страхом банкротства. — Какая радость… какая несравненная…

Он замолк на полуслове. Его маленькие поросячьи глазки, секунду назад бегавшие по залу в поисках кредиторов, остекленели. Он смотрел не на декольте Мэри, не на бриллианты. Он смотрел куда-то сквозь ее ключицы, в пустоту, и на его жирном лице расплывалось выражение благоговейного, почти религиозного экстаза. Губы дрогнули, беззвучно произнося одно слово: «Богиня».

Мэри спокойно высвободила пальцы из его влажной ладони. Эксперимент номер один прошел успешно. Зелье подавляет критическое мышление даже у самых циничных хищников этого серпентария. Теперь главное блюдо.

Она просканировала залу дальше. Цель должна быть идеальной. Не просто богатой, но обладающей реальной властью. Наследство без влияния — лишь корм для адвокатов. Ей нужен был рычаг, способный перевернуть мир.

И она нашла его у игорного стола, где шла партия в экарте по высоким ставкам. Виктор-Этьен де Моро. Единственный сын и прямой наследник герцога Армана. Двадцать четыре года, состояние оценивается в сорок миллионов франков, родословная чище воды в альпийском ручье. Высокий, широкоплечий, одетый с той нарочитой небрежностью, которую могут позволить себе только истинные аристократы. Лицо красивое классической античной красотой, но безнадежно испорченное выражением вселенской скуки и легкого презрения ко всему живому. Рядом с ним, вцепившись побелевшими пальцами в кружевную манжету его фрака, стояла девушка. Антуанетта Леклерк. Дочь нового сахарного короля. Пышнотелая, миловидная, вся сияющая здоровьем и глупостью. Официально объявленная невеста. Их помолвка была главной политической сделкой сезона.

Виктор скучающе посмотрел свои карты, бросил взгляд поверх голов игроков, скользнул по Мэри и… споткнулся. Карта выскользнула из его пальцев на зеленый сукно.

Его лицо изменилось. Медленно, слой за слоем, с него сходила многолетняя шелуха снобизма, пресыщенности и защитного цинизма. Глаза, минуту назад тусклые, как старые монеты, вдруг стали огромными, темными и влажными. Рот приоткрылся. Он сделал шаг вперед, выходя из-за карточного стола, совершенно забыв о банке в сто тысяч франков, который остался неразыгранным.

Антуанетта что-то спросила его взволнованным голоском. Виктор не ответил. Он вообще забыл о существовании девушки. Для него исчез шум толпы, музыка оркестра, запах сигарного дыма. Весь сжавшийся до размеров бальной залы мир заполнила фигура в кроваво-красном бархате.

Он пошел к ней.

Это не был галантный променад кавалера. Это было движение сомнамбулы, лунатика, идущего по краю крыши. Люди инстинктивно расступались перед ним, чувствуя исходящую от молодого человека тяжелую, вибрирующую энергию одержимости. Он остановился в двух шагах от Мэри. Заговорил он не сразу — ему пришлось сглотнуть комок в горле, прежде чем голосовые связки смогли издать звук.

— Здесь невыносимо жарко, — сказал он хрипло. Его голос звучал иначе, чем когда-либо слышала Мэри — в нем не было привычных покровительственных ноток. Была открытая, детская уязвимость. — Эти свечи… они плавят воздух. Пойдемте на террасу. Там ветер с реки.

Это была не просьба. Это был приказ, продиктованный паникой. Паникой от мысли, что она может остаться здесь, среди этих чужих людей, а он уйдет. Мэри позволила себе легкую, оценивающую полуулыбку. Она дала ему ровно две секунды ожидания, заставляя его нервную систему вырабатывать адреналин, привязывая его физиологическое возбуждение к своему образу.

— На террасе ветрено, Виктор. Вы простудите свою будущую жену, — тихо ответила она, кивнув в сторону застывшей Антуанетты. Та стояла неподалеку, и ее лицо медленно заливала некрасивая краснота унижения. Девушка поняла, что стала прозрачной. Что ее жених смотрит сквозь нее, как через оконное стекло.

Виктор проследил за ее взглядом. Обычно жестокая усмешка скривила бы его губы — аристократ забавлялся страданием простолюдинки. Но сейчас химия мозга работала против него. Вид плачущей невесты вызвал в нем вспышку глухого раздражения. Зачем она здесь? Почему она смеет плакать, когда рядом стоит существо, сотканное из лунного света и печали?

— Мне нет дела до ветра, — отрезал он, протягивая Мэри руку. — Идите сюда.

Мэри вложила свои пальцы в его ладонь. Кожа Виктора была горячей, сухой, пульсирующей. Его рука сжимала ее кисть с силой, которая граничила с болью. Ему физически необходимо было касаться ее, чтобы подтвердить реальность происходящего.

Они вышли на широкую мраморную террасу, освещенную фонарями в виде сатиров. Ночной воздух действительно принес облегчение, остудив разгоряченные лица. Где-то внизу, в саду, пел соловей, перекрывая отдаленный гул Парижа.

Виктор развернул Мэри к себе резко, почти грубо. Вторую руку он положил ей на талию, притягивая вплотную. Корсет протестующе затрещал. Бриллиантовая ривьера на шее Мэри больно впилась в ключицу.

— Кто вы такая? — выдохнул он ей в губы. Его дыхание пахло абсентом и мятными пастилками. — Я видел вас раньше. Десятки раз. На балах. Вы были… красивой мебелью. Разодетой куклой. Очередной охотницей за титулами. Почему сегодня вы настоящая? Господи, почему именно сегодня вы решили стать настоящей?!

Зелье делало свою работу безупречно. Оно не внушало ложных воспоминаний. Оно снимало фильтры восприятия. Виктор всегда считал Мэри скучной, хоть и эстетически совершенной. Но сегодня вечером, под воздействием трансдермальных фракций, его миндалевидное тело в мозгу — центр страха и оценки угрозы — получило сигнал: «Безопасно». Гиппокамп пересмотрел всю базу данных памяти. Все предыдущие встречи перезаписались. Теперь он помнил не пустую куклу, а фантом, тайну которого он мучительно пытался разгадать годами. Он влюбился не в реальную Мэри. Он влюбился в идеальную химическую проекцию собственных желаний, усиленную эфирными маслами жожоба.

— Потому что сегодня мне надоело быть мебелью, — шепнула Мэри, позволяя ему сократить дистанцию до нуля.

Ее аналитический ум работал параллельно с телом. Она фиксировала симптомы: расширение зрачков до такой степени, что радужка почти исчезла; резкое падение артериального давления в периферических сосудах (он слегка покачивался); гиперфиксация внимания. Классическая картина острой эндогенной интоксикации, принятой им за божественное откровение.

Он наклонился ниже. Мэри видела каждую ресницу на его веках. Она понимала, что если сейчас поцелует его, произойдет окончательный синаптический замыкание. Связь станет необратимой на уровне базальных ганглиев.

Но она не хотела целоваться. Она хотела власти.

— Посмотрите на меня, Виктор, — велела она чуть громче, вкладывая в интонацию легкий нажим. Тот самый тон, которым отдают команды хорошо вышколенному пойнтеру.

Он вскинул голову послушно, как механизм.

— Завтра днем ваш отец примет у себя в кабинете представителя банка Ротшильдов, — продолжила Мэри ровным, гипнотическим голосом. — Они будут обсуждать условия залога вашего майората. Ваш проигрыш в экарте сегодня составил восемьдесят тысяч. Через неделю вам нечем будет платить проценты по закладным на виноградники в Бордо. Ваша свадьба с Антуанеттой назначена через месяц, потому что вашему отцу нужны деньги ее отца, чтобы покрыть долги покойного деда. Я права?

Лицо Виктора стало белым, как мел. Магия момента грозила разбиться о гранит реальности. Но зелье не позволило ужасу прорваться наружу. Вместо паники он почувствовал приступ слепого обожания, смешанного с животным восторгом. Только богине могло быть известно такое. Только ангел мог спуститься, чтобы спасти его от финансового краха.

— Откуда… — прохрипел он.

— Неважно, — перебила она. — Важно то, что я могу решить эти проблемы. Все до единой. Ваши долги станут моими долгами. Ваше имя останется незапятнанным. Ваша свобода останется при вас. Взамен я прошу сущую малость. Вашего полного, абсолютного внимания. Вашей лояльности. Когда я говорю «нет», вы не делаете. Когда я говорю «да», вы исполняете. Без вопросов. Без ревности. Без прав собственника. Вы будете моим самым верным рыцарем, Виктор. Моим оружием. Моим щитом.

Она говорила правду. Холодную, математическую правду выживания. Ей не нужна была его любовь-страсть. Ей нужен был его финансовый ресурс и социальный статус. Управлять мужчиной, который тебя ненавидит — сложно, требует постоянного расхода энергии. Управлять мужчиной, который считает тебя воплощением всех своих эротических и экзистенциальных грез — легко и приятно.

Виктор слушал ее, впитывая каждое слово. Логика кричала ему, что эта женщина предлагает сделку Фауста. Что она шантажирует его информацией, которой владели только нотариусы. Но та часть его мозга, что отвечала за критическое восприятие, была утоплена в сиропе фенилэтиламина и дофамина. Каждое ее требование казалось ему высшей формой справедливости. Конечно, он должен принадлежать ей. Разве можно доверить такое сокровище кому-то другому?

— Я согласен, — прошептал он. — На всё. Боже мой, Мария… я искал вас в прошлой жизни. Я знаю этот изгиб вашей шеи. Я помню запах ваших волос.

Он снова попытался притянуть ее для поцелуя, но Мэри мягко, однако непреклонно уперлась ладонью в его крахмальную грудь.

— Не сейчас, — сказала она. — Танец. Первый танец. Вернитесь в залу. Найдите Антуанетту. Извинитесь перед ней — сухо, формально, так, чтобы она возненавидела вас окончательно. Это освободит вас юридически быстрее любого развода. А потом подойдете к оркестру и попросите сыграть кадриль. Вы пригласите меня. И смотрите только на меня. Остальное предоставьте моему отцу. Утром он получит письмо от моего поверенного с предложением погасить ваши векселя. Взамен мы обсудим слияние капиталов. Мой скромный выкуп войдет в вашу семью. Мы будем самыми могущественными людьми в Париже, Виктор. Вы и я.

Она отпустила его. Сделала шаг назад, разрывая физический контакт.

Воздух показался Виктору ледяным. Контакт прервался, и рецепторы кожи завыли от нехватки тепла ее тела. Он стоял на мраморе террасы, тяжело дыша, глядя на нее безумными, счастливыми глазами наркомана, получившего новую дозу.

— Кадриль, — напомнил голос Мэри, ставший вдруг далеким и властным. — Не заставляйте даму ждать.

Виктор морнул. Механизм социального поведения, проржавевший от химии, со скрипом начал включаться. Он поклонился — глубоко, театрально, прижимая руку к сердцу — и растворился в дверях обратно в шум и свет бальной залы.

Мэри осталась одна. Она подошла к балюстраде из резного камня и оперлась на нее руками. Белые костяшки пальцев побелели от напряжения. Ноги в атласных туфлях мелко дрожали.

Она сделала глубокий вдох ночного воздуха, пытаясь смыть с языка сладкий привкус собственного триумфа.

Послушание. Абсолютное, собачье, восторженное послушание. Она добилась этого одним легким «пшиком» на запястье. Одной прогулкой по зале. Одним разговором на террасе.

Она посмотрела вниз, на огни Парижа. Миллионы людей внизу жили своими мелкими страстями, интригами, любовью и ненавистью. Они думали, что управляют своей судьбой. Какие глупцы. Вся их свобода воли держалась на балансе гормонов, который она научилась взламывать кухонным набором алхимика.

Из залы донеслись первые мощные аккорды кадрили. Трубы провозгласили начало танца. Мэри поправила съехавшую бриллиантовую ривьеру. Горло все еще саднило от холодного металла, но эту боль она приветствовала. Боль напоминала ей, что она жива. Что она больше не пассивный объект в витрине.

Она посмотрела на свои руки. Руки создательницы империй.

«Первая жертва, — подумала она, и уголки ее губ дернулись в холодной усмешке. — Слишком легкая. Мальчик сдался, даже не осознав, что обнажил шею под нож. Настоящие игроки сидят за карточным столом. И они понятия не имеют, что правила игры изменились навсегда».

Она расправила плечи, одернула тяжелый бархат платья и шагнула обратно в ярко освещенный портал дверей. Навстречу оглушающей музыке, ревнивым взглядам женщин и абсолютно счастливым, преданным глазам Виктора, который уже пробивался сквозь толпу, сметая гостей, чтобы успеть пригласить ее раньше начала музыкальной фразы. Бал только начинался, но война за души высшего света была выиграна ею в первом же раунде.

Глава 3. Триумфальное шествие

Слух — это самая быстрая валюта в Париже, опережающая биржевые тикеры Ротшильдов и почтовых голубей. Он распространяется не по проводам телеграфа, а сквозь пар гостиных, оседает на бархате кресел и разносится лакеями вместе с пустыми бокалами из-под шампанского. К утру следующего дня после бала у герцога Армана город проснулся другим.

Газетчики еще не успели напечатать утренние листы, но сплетня уже обрела плоть и кровь. Говорили о проклятии. О том, что Прекрасная Мэри продала душу за поцелуй древнего демона инкуба. Старая маркиза де Суассон, известная своим желчным языком, утверждала в кругу доверенных лиц, что видела собственными глазами, как глаза Виктора де Моро светились в темноте красным огнем, когда он целовал руки своей бывшей невесте, объявляя помолвку расторгнутой самым чудовищным и оскорбительным образом.

Правда была куда прозаичнее, элегантнее и страшнее любых суеверий. Правда заключалась в базальной химии мозга.

Мэри превратила свою спальню в штаб-квартиру. Карта Парижа висела теперь над камином, испещренная цветными булавками. Красные — банки и меняльные конторы. Синие — министерства и ведомства. Золотые — частные салоны промышленников новой волны, тех нуворишей, чье богатство пахло машинным маслом и железной рудой, а не тленом веков. Черные — тайные игорные дома.

Ее гардероб обновился со скоростью эпидемии оспы. Портнихи работали круглосуточно, сменяя друг друга при свечах. Корсеты становились жестче, шлейфы длиннее, декольте смелее. Но главным элементом ее нового стиля стала брошь. Массивная агатовая камея в платиновой оправе, которую она неизменно носила на левом плече или у основания шеи. Для всех окружающих это был изысканный аксессуар от знаменитого ювелира Фализе. На самом деле внутри полого камня, за тонкой перегородкой, находился крошечный пульверизатор, заправленный остатками эликсира, смешанного с эфирным маслом нероли для маскировки запаха. Одно незаметное нажатие пальцем — и микроскопическое облачко невидимой власти отправлялось в воздух.

Она больше не тратила зелье на кожу. Аэрозольная дисперсия оказалась эффективнее. Создавая вокруг себя зону радиусом в три метра с повышенной концентрацией феромонального катализатора, она превращала любое закрытое пространство в камеру сенсорной депривации для мужчин, где единственным якорем реальности оставалась она сама.

Первой целью стал банк «Братья Леру» на Вандомской площади. Не сам мсье Леру-старший — его сердце давно окаменело в саркофаге жадности. Целью был его единственный сын и наследник, Жером. Толстый, близорукий юноша двадцати лет, страдающий одышкой и страстью к коллекционированию механических птиц.

Мэри вошла в главный операционный зал без доклада. Она просто толкнула тяжелые дубовые двери. Охранники у входа дернулись было преградить путь даме в неподобающем месте, но замерли, словно натолкнувшись на стеклянную стену. Их пальцы соскользнули с эфесов сабель. Они увидели не нарушительницу регламента, а видение.

Жером Леру сидел в застекленной выгородке своего кабинета, склонившись над чертежами нового автоматического хронометра. Он ненавидел банковское дело. Каждое утро отец приводил его сюда, как пастух приводит овцу на стрижку, заставляя смотреть в гроссбухи. Жером чувствовал себя механизмом, который вот-вот заржавеет от скуки.

Скрип пера прекратился. Воздух в кабинете изменился — стал густым, сладковатым, наполнился запахом жасмина и чего-то тревожащего, первобытного. Жером поднял голову.

Дверь в кабинет была закрыта. Отец ушел обедать. Но прямо перед его столом, там, где секунду назад была лишь полоска паркета, теперь стояла она. Свет из высокого окна бил ей в спину, создавая золотой ореол вокруг фигуры в платье цвета расплавленного изумруда.

— Вам скучно, Жером, — сказала Мэри. Голос ее звучал так, словно они были знакомы всю жизнь, словно она читала страницы его личного дневника. — Эти шестеренки… они прекрасны, но они заперты в ящике стола. Вы созданы для полета, а вас заставляют ползать в пыли цифр.

Жером почувствовал, как к горлу подкатывает комок. Никто никогда не понимал его. Отец видел в нем только калькулятор. Друзья видели кошелек. А эта женщина… она смотрела сквозь его толстые очки, сквозь слой жира на его щеках, сквозь его жалкую человеческую оболочку. Она видела ту механическую птицу с рубиновыми глазами, которую он собрал втайне от всех и хранил в сейфе. Она видела его мечту.

— Кто вы? — прохрипел он, пытаясь нашарить на столе колокольчик для вызова секретаря, но рука отказывалась повиноваться. Мышцы стали мягкими, как воск.

— Я — ваше освобождение, — улыбнулась Мэри. Она сделала шаг вперед. Зона поражения расширилась. — Ваш отец сегодня подписал векселя моего отца. Сто тысяч франков. Огромные деньги. Рискованные. Если старый герцог Арман узнает, что дом Леру кредитует почти банкротство через подставное лицо, репутация банка рухнет быстрее карточного домика.

Лицо Жерома исказилось паникой. Это была коммерческая тайна высшего порядка. Откуда она…

— Но я могу спасти вас, — продолжила она мягко. — Мне не нужны деньги вашего отца. Деньги мне дает Виктор. Мне нужно влияние. Механизмы влияния. Завтра утром на биржу поступят слухи о проблемах приисков в Южной Америке. Акции медных рудников упадут на тридцать процентов. Продайте всё, что принадлежит банку Леру, до открытия торгов. Вечером купите обратно. Разница составит два миллиона. Чистыми. Положите их на счет в Цюрихе. На имя Антуана Бланшара. Запомнили?

Жером лихорадочно закивал. Его била крупная дрожь. Два миллиона. Сумма, способная выкупить целое графство. И все это — просто потому, что она попросила? Ему хотелось плакать от счастья и абсолютной преданности. Он готов был отдать ей ключи от главного хранилища прямо сейчас. Более того, ему казалось, что отдать ключи — это величайшее эротическое наслаждение, доступное мужчине.

— Ваша птица, — внезапно сказала Мэри, глядя на эскиз в его руках. — Та, с сапфировым оперением. Принесите ее мне. Сегодня вечером. В Оперу. Партер, ложа бенуара номер семь. Это будет вашим авансом.

Она повернулась и пошла к выходу. Ее силуэт на мгновение заслонил прямоугольник света. Жером остался один в звенящей тишине кабинета. Он тяжело дышал, сжимая в руке карандаш так, что побелели костяшки. На губах его играла блаженная, идиотская улыбка человека, пережившего божественное откровение. Он влюбился в нее мгновенно, глубоко и навсегда, связав химический экстаз своих мозговых центров с идеей беспрекословного финансового подчинения.

Триумфальное шествие началось.

Мэри двигалась по социальной лестнице вверх методично, как поршень парового молота. Она наносила визиты не хаотично, выстраивая паутину перекрестных связей.

У графа дю Плесси, контролирующего государственные железные дороги, она появилась в час, когда тот подписывал концессию на прокладку путей через спорные земли Бургундии. Граф славился тем, что ни одну сделку не подписывал, не выпив бутылку бордо и не поспорив до хрипоты. Мэри вошла в клуб табачного дыма и запаха пота. Один поворот агатовой броши. Легкое облачко аромата.

Через десять минут граф дю Плесси стоял перед ней на коленях прямо посреди своего кабинета, целуя край ее юбки. Концессия была переписана. Магистраль прошла ровно там, где указала палец Мэри — через земли, принадлежащие фонду Виктора де Моро, стоимость которых после этого решения выросла втрое. Взамен граф получил право называть ее «своим добрым ангелом-хранителем» и обещание присутствовать на его скучнейших приемах, что автоматически легитимизировало его среди старой аристократии.

В салоне мадам Режан, самой дорогой куртизанки Парижа, чьи девочки обслуживали русский императорский двор и турецких пашей, Мэри устроила настоящий фурор. Она пришла не как клиент и не как конкурентка. Она пришла как высшая сила. Богатые купцы, сахарные короли и владельцы судоходных линий сидели в шелковых будуарах, ожидая своих временных богинь. Когда порог переступила Мэри, мужчины забыли имена тех женщин, которые лежали у них на коленях. Актрисы и танцовщицы вдруг показались им грубыми, пошлыми, кричаще яркими подделками. Рядом с безупречной, холодной отстраненностью Мэри их дешевый лоск выглядел позолотой на меди.

Один из нефтяных магнатов, человек жестокий и циничный, привыкший покупать людей пачками, попытался схватить Мэри за руку. Она посмотрела ему в глаза. Всего две секунды прямого зрительного контакта. Мужчина вскрикнул, отдернул руку и выбежал из салона на улицу, где его вырвало желчью от переизбытка нахлынувших чувств — смеси животного ужаса и всепоглощающего обожания. Больше он никогда не посещал заведения мадам Режан, предпочитая проводить ночи в молитвах перед портретом Мэри, который заказал у лучшего миниатюриста города.

Слава о её неотразимости гремела по королевству, принимая формы городского фольклора. Извозчики рассказывали седокам, что если Прекрасная Мэри взглянет на лошадь, та начинает давать вдвое больше молока. Торговки рыбой на рынке Ле-Аль крестились, проходя мимо ее кареты, уверенные, что она ведьма, пьющая кровь младенцев, чтобы сохранять такую фарфоровую кожу. Поэты-символисты посвящали ей циклы стихов, называя ее «Черной Мадонной Декаданса», хотя кожа ее была белее алебастра. Художники дрались за право написать ее портрет, но она отвергла предложения самого Бугро, заявив, что масляные краски слишком материальны, чтобы передать суть ее взгляда.

Виктор де Моро следовал за ней тенью. Он превратился в идеального мажордома собственной страсти. Он скупал для нее украшения разорившихся дворянских фамилий. Он оплачивал счета портных, даже не заглядывая в цифры — суммы перестали иметь значение с того момента, как она научила его делать деньги из воздуха на бирже. Он купил ей особняк рядом с Елисейскими Полями, более роскошный, чем у его собственного отца, просто потому что прежний район улицы Варенн казался ей недостаточно престижным.

Их совместные появления стали главным событием сезона. Это был театр абсурда и абсолютной власти. Виктор смотрел на нее так, как умирающие от жажды смотрят на колодец в пустыне. Он ловил каждое движение ее пальцев. Если она морщила нос, отворачиваясь от запаха дешевых сигар, Виктор бледнел и немедленно закрывал рот говорящему веером. Если она задумчиво постукивала пальцами по подлокотнику кресла, он начинал судорожно придумывать, какое государство купить и преподнести ей на блюде, лишь бы этот стук сменился прикосновением к его щеке.

Старая аристократия скрипела зубами, но принимала правила игры. Принц Луи-Филипп Орлеанский, кузен короля и самый завидный холостяк Европы, пригласил Мэри на приватную аудиенцию в Пале-Рояль.

Принц принимал ее в библиотеке, среди первых изданий Рабле и Монтескье. Он пытался играть роль пресыщенного интеллектуала. Держал дистанцию, говорил о политике Балкан и курсе луидора. Мэри слушала его ровно три минуты, сидя в глубоком вольтеровском кресле. Затем она медленно сняла перчатку.

Воздух между ними дрогнул. Принц замолчал на полуслове. Его взгляд прилип к линии ее обнаженного запястья, к синеве вен. Библиотека исчезла. Исчезли протоколы, этикет, страх перед династическим скандалом. Осталось только пульсирующее желание опуститься на персидский ковер к ее ногам и положить голову ей на колени.

Он сделал то, чего не делал ни перед королевой-матерью, ни перед Папой Римским во время визита в Ватикан. Он встал со своего кресла, обошел стол красного дерева и преклонил колено прямо на жесткий паркет библиотеки.

— Ваше Высочество, — голос Мэри прозвучал тихо, но заполнил собой весь огромный зал. — Поднимитесь. Колени нынче вредят суставам монархов.

Принц поднял голову. В глазах принца стояли слезы искреннего восторга. — Приказывайте, — прошептал он. — Всё моё золото. Вся моя гвардия. Мой титул. Моя кровь.