- -
- 100%
- +
– Смелый ты человек, Иисус, коли устроил такой большой переполох в Иерусалиме, выгнав из храма всех торговцев! Первосвященник Каиафа после того визита до сих пор прийти в себя не может. Он не простит тебе этого проступка. Ведь ты лишил его большой выгоды! Хотя я всегда считал галилеян отчаянными людьми, но чтобы такое совершить?… – покачивая головой, то ли в знак одобрения, то ли, напротив, осуждая поступок проповедника, проговорил Гамалиил. После чего он взял с земли глиняную кружку и с большим наслаждением маленькими глотками стал пить крепкое молодое вино, заедая его кусочками свежего солоноватого козьего сыра. Иисус ничего не ответил. Он ждал, когда гость утолит свой голод.
Разговор их, начавшийся, когда ещё солнце только раздумывало, начинать ли ему клониться к горизонту или немного подождать, продолжился до глубокой ночи, захватив даже часть рассвета. Они говорили долго, азартно споря и сильно горячась, весело смеясь и хмуро слушая один другого, однако, не ругаясь и не тая взаимную обиду. Гамалиил был восхищён тонким умом своего собеседника, его сообразительностью, глубоким знанием Писания и Закона, пониманием человеческих чувств, убеждённостью в своей правде, смелостью, твёрдостью его и нежеланием даже немного отступить от своих идеалов и принципов.
– Ты, Иисус, говоришь как настоящий пророка, а не простой проповедник! – неожиданно даже для самого себя похвалил своего собеседника Гамалиил. В глубине души он был вынужден признаться, что молодой галилеянин не только удивил, но и заставил уважать себя своим поведением, покорил бывшего священника, человека старого и мудрёного житейским опытом.
– Но дело-то в том, – немного подумав, продолжил свою мысль хранитель моей библиотеки, – что своими словами и делами ты решил превзойти самого Господа. Твои притязания опасны для самого тебя, так как в них ты покушаешься на законы Моисея, а таких поступков Синедрион не прощает. Это говорю тебе я, бывший священник и член Высшего совета. Я понимаю, что ты будешь отстаивать свою истину, бороться за неё, но первосвященники, ни прошлые, ни нынешние, не позволят донести твою, Иисусову, правду до людей. Для чего ты хочешь порушить старую нашу веру? Закон иудейский не идеален, я согласен, но мы живём по нему сотни лет, и Закон, какой бы он ни был, но это всё-таки Закон. Может, поэтому Бог милостив к нам? Если ты порушишь старую веру, то, что же тогда придёт вместо неё? Хаос и анархия? В таком случае людьми овладеют самые низменные чувства, они забудут о добре и станут безнравственными, алчными и богопротивными. Мы же, иудеи, призваны быть примером язычникам, ибо мы избраны самим Господом, управлять другими народами.
– В тебе, Гамалиил, сейчас говорит истинный иудейский священник. Позволь тогда спросить: почему потомки Евера вдруг решили, что Бог должен покровительствовать только еврейскому народу? Ведь Авраам праотец не только двенадцати колен Израилевых, и Бог, как известно, создал Человека, но не иудея! Разве язычники Галилеи, Самарии, Переи, Греции или Египта родились под другим небом, разве их согревает другое солнце, разве их земля орошается другими дождями? Они люди, Гамалиил, лю-ди, причём такие же, как и мы с тобой, поэтому они тоже имеют право на Божью Справедливость и Милосердие. Ведь не их вина, что они не родились иудеями. Моя истина – это один закон Милости для всех! В этом вижу я своё предназначение и смысл жизни! А Иудея почему-то считает только себя единственной обладательницей божественных обетов, рассчитанных, по мнению её священников, на беспредельное будущее. Это несправедливо! К тому же, Бог иудеев слишком жесток по отношению к людям. Что же это за Закон такой, когда за малейшее его нарушение грозит жестокое наказание или даже смерть. Господь не может и не должен быть тираном и деспотом, ибо всё создано Им, а коли так, то и все люди, живущие на Земле, дети Его, а посему относиться Он к ним должен как отец к чадам своим, но не как господин к рабам. Человек, рождённый по Божьему велению и благословению, обязан быть свободным, дабы самому сделать выбор, к чему приложить жизнь свою и как послужить ближнему.
– Но у тебя слишком мало учеников и последователей, чтобы решить столь грандиозную задачу. Тебя просто раздавят, Иисус! Поверь, друг мой! Мне доводилось много раз наблюдать, как людей за более безобидные проступки по приказу жрецов побивали камнями. Ведь против тебя будут все: и священники, и общество, и деньги, и людская алчность, наконец, против тебя выступит римская империя со всей её силой и мощью. Ты не сможешь противостоять их напору! Просто не сумеешь, Иисус, развернуть историю, слишком уж тяжелы колёса её повозки, – восхищаясь про себя, одновременно удивляясь и жалея своего собеседника, говорил Гамалиил, – я стар и много видел на этом свете. Иисус, ты не сможешь ничего изменить, ибо колесо истории раздавит тебя…
– Жуткую картину быть раздавленным, предрёк ты, Гамалиил! А если всё-таки попытаться? Может, мне всё-таки удастся зацепиться за него, это самое колесо истории, а…? Великие дела всегда совершаются меньшинством. Это уже потом, когда пройдут годы про нас скажут, что мы были героями и составляли славу Иудеи, а сегодня я и мои сторонники будем подвергнуты гонениям и оболганию, но мы готовы к этому. Нет пророка в своём отечестве, а тех, которые появляются, народ предаёт смерти с криками: «Распни его!!!»
– Вот только потому, что ты, Иисус, и твои ученики часть иудейского народа, вас этот самый народ предаст, осудит на смерть, побив камнями под стенами Иерусалима, дабы другим не повадно было бросать вызов законам Моисея. Ты обрекаешь себя и своих учеников на изгнание, ибо вас будут считать вольнодумцами и богохульниками, дабы прокричать вам вослед: «Смерть безбожникам!» Вас уравняют с разбойниками и ворами, бандитами и насильниками, чтобы убить как обычных преступников, но не борцов за новую веру.
– Меня не пугает смерть, так как в ней вижу свою победу. Но суть не в моей судьбе, я выбрал её сам. Не о том сейчас мысли мои. Я уверен, что люди заслужили другой участи. Счастье, справедливость и братство должны стать уделом человека, но не закон Бога-деспота. Бог-Человек – вот истинный мой Бог, и Он вознесёт людскую бедность в ранг святости, а богатство будет Им проклято, как источник всеобщего зла и всех земных пороков. Старый Закон несправедлив! Но, если это так, то для чего тогда он нужен людям? Ведь даже сами священники не соблюдают данный ими обет, торгуя в храме мясом жертвенных животных, меняя деньги. И делается сие в доме, где должно творить молитву? Они погрязли в праздности и развлечениях, похоти и разврате, безнравственность стала нормой их сегодняшней жизни, а эгоизм мерилом человеческой морали. Мы обречены на победу, ведь у нас ничего нет: ни серебра, ни злата. Мы не связаны имуществом. Мы нищи, но наше богатство – вера в справедливость. Нам нечего терять, а посему мы и сильны духом своим. Пройдут годы, возможно, века, но люди обязательно вспомнят меня и пойдут за мной. Об одном я жалею, Гамалиил, что не могу заглянуть в будущее! Интересно было узнать, как там сложится жизнь? – Иисус говорил так яростно и убеждённо, словно только что вернулся из того самого прекрасного будущего, о котором рассказывал, и уже увидел, как счастливо живут в нём люди.
– А кто же будет следить за исполнением твоего закона, Иисус? Ведь ты презираешь не только все наши традиции, но и обряды, отвергаешь священнослужителей и жрецов? – пребывая в полном недоумении от услышанного, спросил Гамалиил своего собеседника.
– Кто видит в вере лишь обряд и послушание, тот создаёт культ священнослужителя. Мне же не нужно поклонение и никакая другая вера не нужна, кроме той, что будет соблюдать мои заповеди, а они просты в понимании и выполнении. Первая же из них: «Господь Бог наш есть Господь единый; и возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всем разумением твоим, и всею крепостию твоею». Да только второй заповеди придерживаться сложнее, ибо гласит она: «Возлюби ближнего твоего, как самого себя». На них должен основываться и Закон, и пророки, – уверенно говорил молодой проповедник, а бывший священник молча слушал его. Он молчал, ибо нечего ему было возразить против сказанных слов, ну откуда хранитель моей библиотеки мог знать, что всё слышанное им здесь и сейчас станет некоторое время спустя истиной в последней инстанции.
– Значит, ты хочешь создать новое царство и стать в нём царём? – вдруг задал весьма неожиданный вопрос Гамалиил.
– Да! Да! Да! Я хочу создать совершенно новое царство, только без царей и вельмож, без священников и жрецов, без богатых и бедных, царство, основными принципами которого стали бы не только свобода, равенство и братство, но справедливость и милосердие для всех населяющих его людей. Общность имущества станет главным нашим законом, дабы не было богатых, но и бедных, так как правилом поведения каждого станет девиз: кто не хочет трудиться, тот и не ест. Посмотри вокруг, священник! Много ли ты видел мудрецов, постигших смысл бытия, которые были бы при этом счастливы? Здоровый человек ещё может утешить и обнадёжить больного, но какими словами богатый убедит бедняка в том, что земные блага не имеют никакой ценности? А посему наша правда победит!
– Но добровольно никто не откажется от своего имущества, Иисус! Что тогда делать? Отбирать силой? Но когда бедные насытятся чужим богатством, не забудут ли они, что сами когда-то были бедняками? – спросил тихо, как бы размышляя вслух, бывший священник.
– Трудно, очень трудно убедить человека отказаться от золота, слишком уж сильно сей металл жжёт человеческое сердце, изъедает душу его и дурманит голову. Только мы должны стремиться к высокой цели, но не жить низменными и порочными желаниями. Людей порочных ещё можно излечить, когда они примут покаяние, но тех, через которых порок приходит, жалеть нельзя и с ними мы будем расправляться очень жестоко – жернова на шею и в море…
Разговор был длинным. Время бежало быстро. Заканчивалась ночь. Уже солнце начинало играть в рассвет, предвещая наступление утра. Бывший священник даже не помнил, как его сморил сон, и когда он уснул.
Разбудил Гамалиила незнакомый ему человек, которого вчера здесь не было. Он осторожно дотронулся до плеча спавшего старика и тихо сказал: «Уже утро! Нам пора уходить в Капернаум. Иисус хочет с тобой попрощаться». Гамалиил тут же проснулся, встал и с интересом посмотрел на незнакомца.
– А ты кто? Вчера я тебя не видел.
– Моё имя Иуда. Я из Кериота, что в Иудее. Земляк Иисуса, – ответил тот.
– Кериот? Кериот? Кажется, этот город очень далеко от Иерусалима. А, разве Иисус из Иудеи? Я думал он родом из Назарета, – удивлённо спросил Гамалиил.
– Нет, родился он в Вифлиеме!
– Надо же? А я полагал, что твой учитель отсюда? – сказал бывший священник, но про себя подумал, – ошиблись, стало быть, соглядатаи прокуратора.
– Ты, Иуда, грамоту разумеешь? – неизвестно почему вдруг спросил Гамалиил своего собеседника, не отрывая взгляда от его трёхпалой руки. Он вдруг вспомнил, что некоторые донесения, которые давал ему читать прокуратор, были написаны довольно кривым почерком. Когда Гамалиил читал именно эти сообщения, то всегда думал, что их должно, быть, писал калека, коему трудно и неудобно было держать в руках писчую палочку.
– Кто это тебя так изуродовал?
– Да так! – как бы нехотя ответил Иуда, – память о встрече с римским прокуратором. За участие в мятеже пострадал, еле живым остался, чудом уцелел, можно сказать. А грамоту я знаю хорошо, даже в юности переписчиком в синагоге служил, – говорил ученик проповедника, с трудом уняв дрожь в руках. Не понравился ему этот любопытный и дотошный старик со своими вопросами. «Может, пронюхал чего? Ведь в Иерусалиме живёт и, судя по одежде, не в бедноте там пребывает», – лихорадочно думал Иуда, настороженно поглядывая на бывшего священника.
– Значит, ты лично видел прокуратора? – вновь спросил Гамалиил.
– Как тебя сейчас! – коротко ответил Иуда.
– А что руки-то задрожали у тебя, испугался чего? – машинально поинтересовался Гамалиил.
– Испугаешься, когда вспомнишь прокуратора, – ответил Иуда, внимательно посмотрев на гостя, дабы понять, удовлетворился ли тот его ответом. Но Гамалиил, кажется, ничего не заподозрил потому, как не стал более расспрашивать уроженца Кериота, при каких обстоятельствах тот встретился с прокуратором, хотя Иуда успел уже придумать, что рассказать бывшему священнику, дабы не вызвать у того никаких подозрений. Ученик лил воду для омовения на руки Гамалиила, когда тот вдруг посмотрел на Иуду и доверительно ему сказал.
– Да, если вдруг забуду предупредить Иисуса, то ты, Иуда напомни своему учителю! В его окружении есть человек один, тайный соглядатай! Думаю, очень близок к Иисусу. Сам читал те доносы. Кстати, а ты каким ремеслом владеешь? – вопрос для Иуды прозвучал неожиданно, а потому он не нашёлся сразу, что ответить. Ученик как-то замаялся, лихорадочно соображая, для чего старику знать о его ремесле. Правда, на сердце отчего-то было неспокойно, тревожно и весьма смятенно.
– Да, я всем понемногу занимаюсь, когда надо…, – замямлил Иуда, шестым чувством своим понимая, что ни в коем случае не должен говорить правду. На его счастье Гамалиил не стал дожидаться ответа.
– Гончара случайно среди вас нет?
– Гончара-а-а-а? – протянул Искариот и неожиданно… От этой догадки у него вдруг перехватило дыхание, и он замер, боясь пошевелиться.
– Видишь ли, Иуда, каждый шаг вашего учителя известен прокуратору! Так вот, тайный этот соглядатай подписывает все свои доносы именем «Гончар». Поэтому я и спросил, нет ли среди вас гончаров? Ну, ты, поди, человек надёжный? Земляк Иисуса, да ещё казначей, как я вижу. Доверяет тебе Иисус! Ты уж не бросай его, если что…., – сказав эти слова, Гамалиил продолжил умываться, а потому и не обратил внимания на мертвенную бледность Иуды, стоявшего за его спиной и чуть не выронившего из рук своих кувшин с водой на землю. Не увидел всего этого бывший священник, ибо занят был утренним туалетом. К тому же, Гамалиил, слушая рассказ Иуды, подумал: «Надёжный, наверно, этот парень! Ну, не мог же ведь Пилат оставить своего шпиона без пальцев на правой руке, дабы тому было не удобно сочинять свои доносы?»
– А где же сам Иисус? – вновь, после некоторой паузы, спросил Гамалиил, успев позавтракать несколькими финиками, куском зачерствевшей лепёшки, запив их хорошим глотком виноградного вина.
– К родителям пошёл, – ответил Иуда.
– Ну, так и мы давай пойдём навстречу ему, чего здесь время терять попусту, мне ведь тоже пора в дорогу собираться, – предложил Гамалиил и вышел на улицу со двора, в котором провёл памятную для себя ночь за интересной беседой. Они ещё только подходили к дому плотника Иосифа, как услышали громкие крики и грязную брань.
– Вы посмотрите, люди! – вопили одновременно несколько человек во дворе обручника, перебивая один другого, – какой богатей нашёлся. Он, оказывается, два дня тому назад в Кане на целую свадьбу вина накупил, деньги молодым в подарок дал, а семье родной ни одного сикля не удосужился оставить! Ему долг пришли возвратить, а он им: «Отдайте деньги нищим!» Совсем с ума спятил! Будто у него семьи нет! Да гнать его надо из дома вообще, чтобы ноги здесь больше не было! Через свою нищету весь мир хочет накормить, безумец! Лучше бы о родных больше думал, бездельник!
Иисус молча вышел со двора родного дома и, ни на кого не глядя, пошёл прочь. Он сделал несколько шагов, но затем резко остановился и пошёл обратно.
– Дай им из наших общинных денег несколько монет серебром! – подойдя к Иуде, тихо, но твёрдо сказал он. Иисус чуть постоял, раздумывая о чём-то своём, потом повернулся к Гамалиилу, который находился там же, чуть поодаль от калитки, и, улыбнувшись, прошептал, дабы никто не смог бы его услышать: – Прощай друг! При случае помоги моему делу, если когда-нибудь искренне согласишься с моей правдой и примешь её!
После этих слов молодой проповедник резко повернулся и зашагал по дороге, ведущей из Назарета на север Галилеи. Вслед ему ещё долго летели проклятия его родных и близких, но Иисус их не слышал. Он в тот миг, удаляясь от города, в который уже никогда больше не вернётся, думал совершенно о другом… С этого самого дня молодой проповедник навсегда покинул родной город и никогда больше не возвращался в отчий дом, да и зачем, если ни среди земляков, ни даже среди самых близких ему людей он так и не нашёл поддержки и понимания.
Иуда, тем временем быстро отсчитав деньги и кивнув головой на прощанье иерусалимскому гостю, бросился бегом догонять своего учителя. Гамалиил проводил их взглядом до самого поворота и, когда они оба скрылись из виду, подошёл к пересчитывавшим деньги родственникам проповедника и строго сказал: «Глупцы! Может быть, вы только оттого и останетесь навсегда в человеческой памяти, что вашим сыном и братом был Иисус из Назарета».
С той их первой и последней встречи прошло уже несколько лет, а бывший священник постоянно вспоминал о ней. Гамалиилу не представляло особого труда внимательно следить за деятельностью проповедника из Галилеи, ибо пользовался моим полным доверием, как хранитель библиотеки. К тому же он очень хорошо разбирался в тонкостях религиозных традиций иудеев, а посему все доносы тайных шпионов, где говорилось об Иисусе, проповеднике из Капернаума, обязательно передавались Гамалиилу, которого я отчасти считал и своим советником.
Бывший священник прекрасно понимал, что рано или поздно, Галилеянин обязательно будет схвачен храмовой стражей по приказу первосвященника, дабы предстать за свои крамольные слова и дела перед судом Синедриона. Гамалиил также понимал, что Иисус просто обречён на смерть, он должен был обязательно умереть, в противном случае все его идеи и принципы оказались бы в очередной раз обычными пустыми призывами неудачника и самозванца. Мой советник за свою долгую жизнь слышал о многих проповедниках, с некоторыми был даже лично знаком. Большинство из них дожили до глубокой старости и умерли в тихой и спокойной обстановке своей семьи, так и не сумев зажечь в сердцах людей огонь борьбы, а потому и забытые. Не суждено им было стать при жизни легендой, так как они слишком сильно любили хорошо жить и бытие ставили превыше всего. С Иисусом же всё было по-другому. Он не боялся борьбы, не бежал от своих противников, смело вступал в спор с законниками и власть предержащих, а потому и стал кумиром толпы нищих и бродяг. Его любили и обожали, его встречали и провожали словно царя. Почему? Ответить на такой вопрос было нетрудно. Если бы, скажем, об этом спросили Гамалиила, то он сказал бы: «Иисус добр, щедр, жизнерадостен, весел, настойчив, остроумен, честен, правдив и смел. А эти человеческие качества очень нравятся людям. Он бывает иногда суров, порой даже жесток, но всегда, всегда милосерден».
Бывший священник видел, что молодой проповедник со временем сам подневольно попал под принуждение толпы, когда люди простое его врачевание воспринимали как чудо, требуя повторения и веря в божественность человека, их производящего.
– Он сам себя загнал просто в безвыходное положение, – раздумывал Гамалиил, – отчаянное даже положение, я бы сказал! Он стал для толпы предвестником великих событий, тем самым, положив свою жизнь на чашу весов, ведь в любой момент, если он будет медлить проявить себя просто как Бог, а именно это хотят от него люди, то дело его погибнет, рухнет, рассыплется как песчаный замок. И для этого будет достаточно даже самого лёгкого порыва ветра или непродолжительного дождя…
*****
– Ты заснул, старик? – окликнул я Гамалиила. Пауза слишком затянулась, и мне даже показалось, что хранитель библиотеки задремал, ибо мой вопрос остался без ответа.
– Нет, прокуратор! Я не заснул, так…, задумался немного.
– Так что ты думаешь о проповеднике? Как мне поступить с ним? Считаешь ли его призывы бунтом?
– Могу сказать одно: он представляет смертельную угрозу иудейским священникам. Они свято верят в то, что иудеи – народ, избранный самим Богом, дабы через них управлять всеми другими народами.
– А ты? Разве ты не иудей? Тогда почему отделяешь себя от них? – задал я вполне логичный вопрос.
– Я иудей, – спокойно ответил собеседник, словно знал, что мой вопрос будет именно об этом, – но не придерживаюсь общепризнанных законов, поэтому и не священник, хотя раньше им был. Почему же меня тогда не побили камнями? Отвечу!… Всё очень просто, игемон! Я никогда и нигде открыто не высказывал свои взгляды, то есть держал, как все острожные люди, язык за зубами, вот поэтому и дожил до глубокой старости. А Назорей совсем другой человек. Он смелый, отчаянный, дерзкий и добрый. Он хочет разорвать право иудеев на их богоизбранность. В этом как раз и видят для себя главную опасность первосвященники и все те, кто почитает иудейскую веру. Ну, а Каиафа к тому же боится потерять часть своих доходов, ведь он получает прибыль с продажи жертвенных животных и обмена денег. Да, ты и сам знаешь, откуда и как он черпает свои богатства.
– Но первосвященник мне жаловался только на то, что этот нищий провозгласил себя Богом.
– Это всё выдумки Каиафы, прокуратор! Назорей никогда не выражал такой кощунственной идеи. Он просто верит, что находится в непосредственном общении с Богом, разговаривает с ним, а потому и называет себя сыном Его, считая, что Бог пребывает в самом человеке, в его сердце. Всё очень просто. Назорей полагает, что мы, люди, все являемся любимыми детьми божьими.
– Стало быть, он желает поделиться с нами вашим богом? Для чего? Нам и со своими богами живётся весьма неплохо!
– Ты рассуждаешь сегодняшним днём, прокуратор, а Иисус мыслит будущим. Язычество не способно дать никакой великой, нравственной идеи человеку. Знаешь почему? Только по той причине, что слишком уж много у вас богов, а кто главный из них, кто провозгласит для людей одну общую цель не понятно. В Риме любой человек ставший императором, тут же провозглашается богом. А если их сменится за десять лет несколько, какой общей идее будет следовать империя? Ведь идея должна быть одной и вечной! Слово и проповеди этого оборванца из Галилеи как раз и учат людей, как достичь высшего человеческого счастья и нравственного совершенства, дабы после смерти, превратившись в тлен, не пропасть в бездне безвременья. Ваша империя, Понтий, рано или поздно рухнет. «С чего я это взял?» – спросишь ты меня, отвечу: потому, что любое государство, выбравшее себе дорогу, где жизнь представляется только в том, чтобы есть, пить и спать по приказу, веселиться и жить по своему рангу и положению под наблюдением начальства, рано или поздно забредёт в тупик. Каждый человек всегда должен иметь перед собой выбор. Он никогда не согласиться жить в затхлой атмосфере глубокого подземелья, он устанет дышать смрадным воздухом этого гнилого погреба, ибо человеку всегда нужен тесный круг его единомышленников и соратников, ему нужно братство людей, где все живут, дышат и умирают вместе, как одна семья. Человек хочет и должен соболезновать горю близких, но, зная, что в случае его личной беды они сопереживали бы горю его, дабы всем вместе радоваться чужому счастью. Римское государство, прокуратор, весьма жестоко и сурово. Ваш закон зачерствел, порядок ваш закостенел, а потому и застыло духовное развитие империи. К тому же империя ваша слишком обширна, чтобы стать отечеством для людей, населяющих её и имеющих своих богов, которые отличных от римских. И будущая трагедия Рима заключается как раз в том, что ваши правители не способны ничего дать, что можно было бы любить всем, императоры не в состоянии заставить бить родник живой народной веры, так как все ваши многочисленные боги подстать им
– А иудейское государство разве не жестокое, а…– парировал я обвинения в адрес моего государства, ибо присягал ему на верность, но не успел даже начать говорить, как Гамалиил, не церемонясь, перебил меня.
– Да, да, да! Согласен со всем, что ты скажешь, Понтий! – проговорил мой собеседник, – наше общество во сто крат кровожаднее, беспощаднее, хитрее, лицемернее и жесточе, нежели ваше. Вот поэтому и появился Назорей именно в Палестине, а не в Риме, чтобы начать совершать своё благое дело здесь. Вполне закономерно! Что толку, что вы имеете сотни богов, и побеждённые Римом народы имеют столько же? Что объединяет вас? Сила оружия? Но силы не достаточно, чтобы удержать обширные территории и народы в повиновении, ибо Рим не является родиной для большинства из них. В империи, говорящей на разных языках и имеющей разные традиции, обычаи должна быть одна идея, способная объединить всех в единое целое. Этой идеей может быть только единобожие, прокуратор! Вот поэтому и желают смерти члены Высшего совета и Синедрион проповеднику из Каперанума, ибо он покусился на монопольное право иудеев быть единственным народом у Бога. Они, глупцы, даже не понимают, что Иудея – часть вашей империи, а потому мы рухнем вместе с вами. Спасти римское государство, удержать его в прежних границах можно лишь только на основе одной веры и единого Бога. Иудеи не верят в воскресение из мёртвых, не верят и в загробную жизнь. Наш Синедрион и первосвященники, бывшие и нынешние, вполне довольствуются своим сегодняшним положением под покровительством Рима. Они материалистичны в своих земных удовольствиях. Им нет никакой необходимости принимать новые идеи потому, как их удовлетворяет тот Бог, которому они покланяются. К тому же Иисус отвергает одну из заповедей писания: право субботы. А у нас такое равносильно преступлению. В этом видят для себя главную опасность первосвященник и прочие члены Синедриона. Для Рима же Назорей опасен в другом. Иисус – предводитель бедных и рабов. Ты посмотри, Понтий, как за ним ходят нищие, сирые и убогие. Он – их царь, к тому же он – противник любой власти. Его идеи – свобода, справедливость, равенство, милосердие и братство – когда-нибудь перевернут весь мир. Разве это не является угрозой для богатых и тонущих в роскоши римских патрициев? А для тебя лично, Пилат? Ты готов раздать свои богатства и жить наравне с бывшим своим рабом? А если…