- -
- 100%
- +
– Погоди, погоди, Гамалиил! То ты говоришь, что он хочет подарить вашего бога людям и принести всем на земле счастье, то утверждаешь, что его слова представляют угрозу. Так ты предлагаешь его…
– Я ничего не предлагаю. Я просто размышляю, Понтий! Не моё дело давать советы тебе, римскому прокуратору, но будет лучше его казнить. Этим ты решишь два вопроса. Во-первых, получишь лояльность со стороны иудейского духовенства, ведь твои отношения с членами Высшего совета, Синедрионом и особенно с первосвященником весьма плохи, а, во-вторых, уберёшь ненужный тебе источник постоянной опасности восстания нищих и рабов.
– Так он, что же, готовит восстание рабом? Я как-то не усмотрел в его проповедях призывов к мятежу! Или это мои соглядатаи скрыли от меня столь важные сведения? – усмехнувшись, спросил я своего собеседника, ибо был крайне удивлён его нынешней позицией. Сейчас он всячески старался уговорить меня лишить жизни странствующего проповедника по имени Иисус, которого недавно, буквально пару дней назад, неистово защищал от нападок местного духовенства. Гамалиил, правда, ещё не сказал мне открыто: «Казни его!», – но я внутренне чувствовал, как он подводит свой разговор именно к этому.
– Твой сарказм понятен, – будучи человеком умным и мудрым бывший священник прекрасно понял, что я догадался о его намерениях, – проповедник, действительно, не выступает против власти Рима, ибо прекрасно понимает бесполезность мятежа. Ведь подавлять бунт ты будешь ох как жестоко, а он не желает, чтобы новая вера возникла бы на крови и смерти людей. Себя же Иисус готов принести в жертву, а потому он стремится осуществить переворот в сознании человека, дабы все: и нищие, и богатые – добровольно согласились бы жить в едином обществе, где царили бы братство, справедливость, милосердие. Однако, к сожалению, всегда могут найтись люди: всякие там горлопаны, проходимцы, мерзавцы, негодяи, которые его заповеди попытаются использовать как призыв к бунту. Но пройдёт ещё немного времени, и он вскоре будет всем мешать, и тебе в том числе. Дай согласие на казнь, Пилат!
– Это в тебе говорит бывший иудейский священник?
– Нет, игемон! Это говорит во мне реалист!
– Раньше ты говорил по-другому, старик! Что случилось, Гамалиил? Он тебя чем-то обидел, задел твою иудейскую гордость?
– Нет, Понтий, здесь говорит не обида, а здравый смысл, хотя выбор за тобой. Подумай, прежде чем что-то решить в отношении этого пришельца из Галилеи.
– Ладно, Гамалиил! Ступай! Хочу подумать в одиночестве! – недовольно бросил я вослед бывшему священнику, ибо радоваться мне было нечему. Разговор с Гамалиилом ещё больше запутал меня в хитрых сплетениях интриг местных жрецов, явно искавших выгоду для себя, но вот что это за выгода такая и к чему они стремились, добиваясь моего согласия на казнь проповедника, мне было не совсем понятно.
Хранитель библиотеки ушёл. Я остался один. «Занятно, весьма занятно! Со стариком явно что-то произошло. Раньше он был более благосклонен к Назорею», – назойливо вертелась в голове мысль, которая явилась причиной моего безудержного любопытства обязательно узнать, почему вдруг изменилось мнение Гамалиила в отношении проповедника, которого он ещё недавно хвалил и защищал в спорах со мной. Я сидел в кресле, раздумывая над этим, не зная, что сейчас, спускаясь вниз по лестнице, бывший священник еле слышно себе под нос горестно прошептал: «Иисус! Ты просил меня помочь тебе, что ж, я помог…. Прости, но ничего другого придумать для спасения твоего дела мне не удалось! …»
*****
Я сидел в своём кабинете на втором этаже, когда услышал, как кто-то поднимается по лестнице. Этим человеком мог быть только мой помощник, Савл, ибо я приказал ему обязательно доложить после того, как его люди проследят за Искариотом. Мне было важно знать, что же предпримет этой ночью главный жрец Иерусалима, так как не сомневался, что тайный мой шпион пошёл именно к нему.
Савл был прекрасным помощником. Он мне нравился, так как был исполнительным, честным человеком и хорошим солдатом, храбрым и смелым. Знакомство наше произошло в Риме почти семь лет назад. Я тогда вместе с женой присутствовал на скачках на ипподроме. Вопрос о моём назначении в Иудею практически был решён, и через пару недель мне надлежало отправиться в совершенно незнакомую для меня страну. Правда, кое-кто из моих друзей, побывавших в Палестине, рассказывал что-то о местных племенах и прочее, но сведения те были довольно отрывочны, неполны и эпизодичны. Естественно, я искал человека, который смог бы не только поехать со мной в Иудею, но и стать моим помощником, советником и, возможно, другом.
Савла привёл на ипподром Марк, один из моих офицеров. Вот именно он и представил мне моего будущего помощника, которому суждено было занять достойное место не только в свите римского прокуратора, но и… Правда, не стоит спешить, всему своё время, и я обязательно расскажу немного позже, кем стал годы спустя гражданин Рима по имени Савл.
Итак, в ложу ко мне зашёл Марк и сказал: «Командир, вот человек, которого ты искал. Его зовут Савл. Он иудей и римский гражданин. Прекрасно знает обычаи и традиции тех, кем ты будешь управлять». Я с большим сомнением взглянул на стоявшего рядом с офицером весьма молодого человека. Первое моё впечатление от того, кого я собирался сделать своим помощником, было не очень благоприятным, ибо внешне он смотрелся довольно невзрачно. Будучи невысокого роста и чуть толстоватым, Савл выглядел не эффектно. Я тогда ещё подумал: «Как же он сможет переносить тяготы воинских походов? Да, и вообще может ли он ездить верхом?» Правда, как оказалось, первое моё впечатление было ошибочным, но продолжу всё по порядку. На бледном лице иудея, и это мне сразу запомнилось, под густыми чёрными, почти сросшимися бровями, выделялись его тёмные проницательные глаза, которыми, казалось, он видел человека насквозь. Назвать Савла красивым у меня не повернулся бы язык, но, как ни покажется странным, он очень сильно нравился женщинам, может быть оттого, что нос с горбинкой придавал его лицу какое-то изящество и привлекательность. Не знаю, почему женщины выделяли Савла из всех, но факт остаётся фактом – его весьма сильно любили представительницы слабого пола.
– Ты, Савл, сам желаешь поехать со мной, или тебя влечёт зов крови и предков? – спросил я его, глядя прямо в глаза. Иудей не отвёл взгляда в сторону, что мне понравилось, а спокойно чуть хрипловатым голосом ответил:
– Я долго прожил в Италии, бывал в Греции, в Египте мои многочисленные родственники живут в Палестине, думаю, что смогу быть тебе полезен.
– Не слишком ли ты молод, иудей? Тебе, наверное, лет двадцать, не более?
– Так ведь и ты, Понтий, далеко не старик! Но, насколько мне известно, в двадцать восемь лет ты командовал легионом у будущего императора Тиверия.
– Хорошо! Приходи завтра до полудня. Марк тебя проводит, – закончил я беседу.
– Зачем провожатый? Я знаю, где живёт прокуратор Иудеи, которому мне предстоит служить! – спокойно сказал Савл таким тоном, будто я уже согласился взять его своим помощником. На том мы и расстались. Мне определённо начинал нравиться этот молодой иудей своей смелостью и свободой в общении.
В назначенное время Савл в сопровождении солдата вошёл в мои покои. Я поднялся из кресла и, поприветствовав гостя, предложил ему бокал вина, от которого тот не отказался. Мы молча прошли в сад, где под сенью цветущих персиков, сели за стол, на котором стояли всякие яства. Вчера мне удалось довольно подробно рассмотреть моего нынешнего гостя, поэтому сегодня я только обратил внимание на то, что он немного сутулился при ходьбе. Поудобнее устроившись в кресле напротив, Савл приготовился к долгому разговору со мной.
– Ну, рассказывай! – коротко бросил я своему гостю и молча стал смотреть на него. Тот не стал долго собираться с мыслями, а сразу начал, словно давно готовился к разговору со мной:
– Родился я в Тарсе. Родители мои из города Гитала, что в Галилеи. Они из колена Вениамина. От роду мне двадцать один год. Конечно, ты можешь удивиться, как это мне такому молодому удалось побывать в чужих странах, но ещё более удивишься, когда узнаешь, что латинский, греческий и арамейский языки для меня все одинаково родные. Родители дали мне хорошее образование. Кстати, ещё мой дед получил римское гражданство в награду за свои заслуги перед Римом. Он воевал в легионах Гнея Помпея и даже командовал кавалерийским эскадроном. Основная моя профессия ткач. У нас есть такая привычка давать своим детям ремесло, которое могло бы им помочь в будущем, мало ли что может произойти в жизни. Обычаи, традиции и обряды иудеев мне знакомы с детства, поэтому смогу стать достойным твоим помощником, советником и хорошим солдатом. Первое впечатление порой бывает весьма обманчивым. Ты не смотри, игемон, что я невысок ростом и молод, зато у меня холодный ум, колоссальная выносливость и феноменальная сила, – сказав последнюю фразу, Савл встал, и подошёл к массивной садовой калитке. Я с интересом наблюдал за его действиями. Он тем временем взялся руками за железные прутья толщиной в два человеческих пальца и без особых усилий разогнул их в разные стороны, проделав проход довольно внушительных размеров. Не удивиться было просто невозможно, ибо раньше такого фокуса мне видеть не приходилось.
– Хорошо-о-о! – невольно вырвался у меня крик восхищения, но, тут же спохватившись, я постарался скрыть своё удивление и одновременно восторг.
– Ну, а что ты можешь сказать о своих соплеменниках? Что они за люди?
– Вопрос не простой, ибо об иудеях в двух словах рассказать сложно, но, однако, попытаюсь сделать это. Скажу сразу: иудей – это или богач, или нищий. Еврей не может иметь средний достаток и жить в нём, ибо считает такое положение для себя оскорбительным. По своему характеру иудеи люди замкнутые, злопамятные, необщительные и закрытые. Между собой, особенно внутри своего рода, они живут мирно. Но любовь к ябедничеству и мелочность делает их неуживчивыми и неудобными соседями, они с трудом уживаются с иноверцами, и потому постоянные скандалы и склоки являются частью их жизни. В споре же с чужаками иудей ведёт себя весьма высокомерно, стараясь унизить их или оскорбить, полагая свои доводы убедительными и единственно верными. У моих соплеменников есть одна отвратительная привычки – они считают для себя не только достойным, но за честь смошенничать и обмануть чужестранца. Расчётливость в торговых делах, которой обладают евреи, позволяет им извлечь выгоду там, где другим это сделать не под силу. Религиозность иудеев доведена до абсурдного соблюдения ими Закона, за нарушение которого предусмотрено побитие камнями, казнь жестокая и мучительная…
– Характеристика, что ты, Савл, дал будущим моим поданным, однако, не очень лестная! За что же ты так не любишь своих соплеменников?…
Воспоминания мои прервал вошедший в кабинет помощник. Увидев меня сидящим в кресле, он подумал, что я сплю, а потому остановился в нерешительности, не зная, будить меня или нет.
– Что там, Савл? – спросил я своего офицера.
– Игемон! Стража первосвященника арестовала проповедника в Гефсиманском саду и препроводила его в дом Каиафы. Какие будут распоряжения? Может быть, забрать Назорея и поместить его в нашу тюрьму? – поинтересовался моим мнением помощник и застыл в ожидании приказаний.
– Думаю, первосвященник сам попросит об этом. Ему очень хочется, чтобы мы хотя бы как-то были вовлечены в его интриги. Если от Каиафы поступит просьба отправить арестованного в башню Антония, доставьте вначале Назорея ко мне, сюда. Но об этом должны знать только я, ты и солдаты караула, поэтому подбери самых надёжных. Понял?
Офицер кивнул головой и вышел, оставив меня одного. Можно было не беспокоиться, ибо я знал, что Савл выполнит моё поручение, как надо. Время приближалось к полуночи, но спать совершенно не хотелось. Это было не удивительно, ведь в нынешнюю ночь бодрствовал не только я один.
На столе передо мной большими рулонами и свитками лежали доклады и доносы моих тайных соглядатаев. Документы эти были очень интересны и важны. Я думаю, узнай о них первосвященник Каиафа, он заплатил бы золотом, чтобы ему позволили, хотя бы одним глазом взглянуть в эти записи. Ведь в моих бумагах, собираемых долго и тщательно, содержались весьма подробные и любопытные сведения на многих влиятельных людей Иудеи, и первым этот внушительный список открывал сам Иосиф Каиафа, сын Сифа, главный жрец Иерусалима.
Глава вторая
ПЕРВОСВЯЩЕННИК
Торжественный въезд в Иерусалим. Первый конфликт с первосвященником. Попытка подкупа. Заговор иудейских жрецов. Приятные воспоминания Иосифа Каиафы. Избиение странствующего знахаря. Чудесное спасение юного ученика. Главный Храм Иерусалима. Недовольство Высшего совета. Заговор жрецов. Страшный сон первосвященника. Гость из ночного кошмара. Выгодная сделка. Ночные наставления странного незнакомца. Коварный замысел первосвященника. Сокровенная мечта Каиафы. Тайное заседание Синедриона. Неожиданный бунт члена Высшего совета. Заманчивое предложение смертнику. Пропажа священника. Сожаления главного жреца. Жестокая ссора с арестованным проповедником. Воспоминания первосвященников.
*****
Мои отношения с главным жрецом иерусалимского Храма не сложились с самого первого дня нашей встречи. Между нами сразу пролегла пропасть, преодолеть которую ни я, ни он не могли, не хотели, да и особенно не пытались.
В тот день почти шесть лет назад мои когорты входили в Иерусалим в походном порядке. Мы двигались в конном строю по четыре с развёрнутыми боевыми знамёнами, следом за нами шла пехота. Войска прошествовали через весь город и остановились около царского дворца, расположенного в тридцати пяти стадиях от Храмовой горы, как раз напротив самого Храма. В этом дворце, построенном сорок лет назад царём Иродом, находилась резиденция римского прокуратора, когда он прибывал в Иерусалим. Я приказал солдатам спешиться, но перед тем как отдыхать, мы вывесили на стенах дворца боевые стяги, полотнища и флаги легиона с изображением нашего императора. Мои действия тут же вызвали среди иудеев возмущение и волну протестов. Для них, видите ли, считалось неприемлемо и оскорбительно созерцать лик кесаря, а потому они чуть, было, не взбунтовались. Я даже приказал первой когорте выстроиться в боевой порядок, но силу применять не пришлось. Меня тогда посетил первосвященник Каиафа с очень жёсткими заявлениями. Эта встреча была первым нашим свиданием. Главный жрец вошёл в дворцовый зал и, холодно поприветствовав, сразу же потребовал убрать со стен дворца вывешенные знамёна.
– Я первосвященник иерусалимского Храма, – немного напыщенно представился вошедший иудей. – Это непозволительно и оскорбительно, когда, идя в Храм, мы видим изображение человека на ваших полотнищах. От имени Высшего совета и Синедриона я требую убрать их со стен дворца. Ваш император не Господь, чтобы правоверные иудеи поклонялись ему, ибо сие есть богохульство и преступление для нас.
– Но, я ведь никого не заставляю поклоняться нашему кесарю, которого и без вашего на то согласия у нас все почитают за Бога, – последовал мой резкий ответ.
– Ссора с местным духовенством не самое лучшее начало службы, прокуратор! С нами надо дружить! – как-то сразу вдруг более спокойно и чуть дружелюбнее, нежели минуту назад, сказал первосвященник, после чего положил передо мной на стол туго набитый кожаный кошель, звякнувший специфическим звуком плотно лежавших в нём монет. Я сразу понял, что первосвященник покупает меня и мою благосклонность, совершенно не думая о том, что не все люди бывают одинаковы. Видимо, те, которые ему встречались до того, были способны легко торговать своей совестью и честью, только вот я таковым не считался.
– Забери, жрец, золото! Не гоже мне солдату, боевому генералу торговать своими убеждениями, ибо служу, но не продаюсь, – непререкаемым тоном сказал я, усмехнувшись, когда увидел, как лицо моего собеседника удивлённо вытянулось, и брови его взметнулись вверх. Не ожидал, конечно, первосвященник услышать такого ответа от римлянина. Разговор для него был окончен, и я, повернувшись спиной, быстро вышел из парадного зала, оставив жреца наедине со своими мыслями.
После такого холодного приёма Каиафа в удручённом настроении вернулся домой. Его попытка вручить мне деньги закончилась неудачно, и теперь он пребывал в лёгком отчаянии, раздумывая, что же предпринять такого, дабы продемонстрировать прокуратору, что в Иудее истинная власть, реальная, принадлежит только ему, первосвященнику, и делить её с римским наместником он не собирается. Ведь всегда так было: все прокураторы неизменно брали золото и не вмешивались ни во что, предоставив полную свободу действий жрецам. «С этим так не получится», – одолевали тяжёлые мысли первосвященника, когда к нему в комнату вошёл Ханан, его тесть, сам когда-то занимавший высокую должность главного жреца и настоятеля Храма.
– Как прошла твоя встреча? – с самого порога спросил он своего зятя, – взял ли прокуратор деньги?
– Нет, отец! Римлянин даже говорить об этом не стал. Он дал мне понять, что ему вполне хватает жалованья, которое он получает из государственной казны. Хотя все, кто был до него, брали наше золото с превеликим удовольствием, а этот сразу отверг моё подношение, – начал осторожно говорить Каиафа, как бы оправдываясь перед тестем, – кто же мог подумать, что он честный и неподкупный. Впервые встречаю таких людей среди римлян. Обычно они все жадны до золота, но?…
– Что «но»? – грубо перебил своего зятя Ханан, – значит, мало предлагал, дорогой зять! Любой человек имеет цену, просто сам не знает какую. Кто-то готов за пару медных монет оказать услугу, а кому надо дать мешок золота. Ты просто пожадничал, Каиафа, покупая благосклонность прокуратора! – зло проговорил бывший первосвященник. – Ладно, мы тогда этого честного служаку скушаем со всеми его внутренностями. Ему следует сразу дать понять, кто здесь хозяин. Сегодня же надо отправить жалобу легату Сирии на его самоуправство. Мы обязаны заставить Пилата снять со стен полотнища с изображением императора, и мы добьёмся этого. Если он перехватит нашего гонца, направим другого, третьего… Затем я с твоей помощью, Каиафа, расставлю вокруг него такие ловушки, что нам останется только ждать, когда он в них сам попадёт, – проговорил старый жрец таким тоном, что Каиафа даже испугался, ибо слишком уж зловеще прозвучали слова его тестя. – Прокуратор молод и неопытен в интригах. Он солдат. Его дело война. Он привык видеть перед собой противника, которого следует уничтожить, а здесь ему не поле боя, здесь нужно совсем другое: хитрость, изощрённость, изворотливость. Я не думаю, что Пилат сможет достойно потягаться со мной в этом деле. Вообще же, надо постараться повязать его кровью, но выбрать в качестве жертвы не просто разбойника, вора или мятежника. Мы подберём какого-нибудь дурачка-просточка. По дорогам Палестины шатается много разных чудаков и голодранцев, болтающих всякие глупости. Конечно, можно схватить любого из них, но слишком они мелковаты, нет в них огонька, искры я бы сказал. Как только появится подходящая кандидатура, мы арестуем его, обвиним в преступлениях против Закона и заставим прокуратора утвердить наш приговор. Если же он откажется это сделать, то пожалуемся кесарю. Теперь нам нужно только набраться терпения, дабы ждать, ждать и ждать первого же удобного случая. Не отчаивайся, дорогой зять! Мы обязательно найдём способ подмять строптивого прокуратора под себя или вообще убрать его с нашей дороги…
Я действительно, как правильно заметил бывший первосвященник, был воином, но не искушённым и опытным царедворцем, а потому не мог предположить, что вокруг меня уже начали плестись тонкие нити хитрых и коварных интриг. И не знал я тогда об этом не по причине того, что мои осведомители плохо работали, а просто всего лишь два человека участвовали в том тайном заговоре против меня, Каиафа, главный жрец иудейский, и его авторитетный тесть.
Естественно, что, получив от меня отказ на требование снять со стен знамёна, первосвященник и его окружение не оставили попыток добиться своего. Они тогда вывели на площадь перед дворцом много недовольных, но мои легионеры быстро привели в чувство посылавших нам проклятия жрецов и горожан. Однако ещё было рано радоваться первой одержанной победе, ибо наша борьба только начиналась. Как и задумывали первосвященники, они от имени Высшего совета направили жалобу легату Сирии. Я сумел перехватить нескольких их гонцов, но письма всё-таки дошли до губернатора провинции, и в конце концов, он настоял на том, чтобы боевые знамёна моего легиона были сняты с дворцовых стен. Конечно, это распоряжение я воспринял как личную обиду, а потому именно с того самого дня стал собирать подробные сведения о Каиафе и других членах Высшего совета. Дело это оказалось очень трудным, так как первосвященники, бывшие и действующие, жили весьма скрытно, поэтому сведения те были довольно незначительными и скудными, хотя кое-что из их жизни мне всё-таки становилось известно. Однако подробности о нынешнем блюстителе Закона, его длинной и бурной жизни поступали в мою резиденцию довольно регулярно. Вот и сейчас, в этот тихий весенний вечер накануне местного праздника, сидя за своим рабочим столом, я читал новые донесения и просматривал старые бумаги, в которых имелись довольно интересные данные из весьма занятной биографии вечного моего соперника и тайного недруга, главного жреца Иудеи, Иосифа Каиафы.
*****
Иосиф находился в благостном расположении духа. Радоваться ему было от чего. Закончилось, наконец-то, его унизительное положение бедного родственника, и началась новая жизнь, которая открывала перед ним прекрасные перспективы в будущем. Он стал зятем самого Ханана, первого священника Иерусалима.
– Мне уже исполнилось целых двадцать пять лет, а чего я достиг в этой жизни? Это ерунда, что жена моя не красавица, – размышлял Иосиф, украдкой поглядывая на молодую супругу и стараясь скрыть от неё свой явно не влюблённый взгляд, – главное ведь не в этом. Теперь-то из бедняков я, наконец, превращусь…? В кого же я превращусь…? – потирая про себя руки от удовольствия и наморщив лоб, продолжал мечтать Иосиф. Он с благоговением и осторожностью взглянул на сидевшего рядом в повозке своего могущественного тестя, первого священника иерусалимского Храма, отец которого, дед и прадед так же служили главными жрецами, ибо все были левитами, то есть из рода Левия. – Может и так случиться, что я теперь стану смотрителем в храме, или начальником стражи, а лучше…
Но, додумать до конца о своих грандиозных планах ему не дал суровый оклик тестя, который распорядился сделать небольшой привал в маленькой роще, где оливковые деревья росли вперемешку с финиковыми пальмами, недалеко от родника, бившего там издавна. Был уже полдень. Солнце находилось в самом зените и нещадно пекло. Жара стояла неимоверная. Но в роще было довольно прохладно. Своими кронами деревья создавали почти непроницаемый шатёр, защищавший от лучей палящего солнца. Слуги по приказу хозяина тут же прямо на пожухлой траве стали расстилать в тени пальм и олив тростниковые коврики, на которых можно было, не опасаясь простуды от тянувшего холодком подземного ключа, отдохнуть и даже подремать.
Первосвященник Ханан, охая и кряхтя, поддерживаемый под руки зятем, вылез из повозки и спустился на землю. Жрец благодушно кивнул Каиафе. Сегодня он пребывал в отличном настроении. Его единственная дочь, Рахиль, после брачного обряда стала женой Иосифа Каиафы, дальнего родственника, весьма бедного, но зато работящего и лично преданного ему, Ханану.
– Парень он ничего, толковый, смышлёный, хитрый! Правда, бедный, но этот недостаток поправим. Пристрою его на хорошую должность в Храме, будет работать и деньги появятся…, – закрыв глаза и погружаясь в приятную дремоту, думал первосвященник о своём зяте, – всю жизнь будет мне благодарен! Такой помощник всегда пригодится! Верный человек нужен в любое время, а нынче особенно…
Ханан уже почти заснул, когда неожиданный шум человеческих шагов прервал его отдых. Первосвященник разозлился, и хотя ему очень не хотелось просыпаться, но он был вынужден чуть приоткрыть глаза. «Мало ли кто это может быть, да неизвестно ещё с каким умыслом?» – пришла в голову мысль. Но ничего опасного не обнаружилось. Жрец увидел, что по направлению к нему идёт древний слепой старик с мальчиком-поводырём. Ханан только мельком взглянул на слепца и его спутника.
– По дорогам Иудеи сейчас ходит и бродит много всяких побирушек и попрошаек, прикидывающихся больными и несчастными, дабы выманить у честных людей деньги, – с неприязнью подумал первосвященник и хотел уже, было, повернуться на другой бок, как нищий бродяга вплотную приблизился к нему. Трескучий, немного дрожавший, но настойчивый голос старика буквально вывел Ханана из себя.
– Подай милостыню на пропитание, добрый человек! Мой юный спутник, вот этот мальчик, не ел уже два дня! – умоляюще попросил слепой.