- -
- 100%
- +
Устремив на первосвященника неподвижный взгляд своих незрячих глаз, странник остановился в шаге от Ханана, словно видел того, лежавшего в тени деревьев. Это показалось первосвященнику довольно странным и подозрительным.
– Уж не обманывает ли меня нищий бродяга тем, что прикидывается слепым? Не хочет ли он выдавить из меня жалость, а заодно и деньги? – злясь на старика за то, что тот прервал его такой приятный отдых, подумал Ханан. Первосвященник недоверчиво разглядывал путника, всматривался в его глаза, стараясь понять, действительно ли старик слепой, или обманывает, специально придумав свой недуг. – Хотя у него же есть поводырь, но…
– Не волнуйся, добрый человек! Я ничего не вижу уже много лет. Мне не нужно от тебя денег. Накорми моего юного спутника, а я же могу насытиться парой фиников, коих растёт здесь в изобилии, да утолить свою жажду глотком холодной воды, родниковой, – тихо сказал слепец, словно угадав тайные мысли первосвященника.
– Кто ты, старик? Как твоё имя? – строго спросил нищего Ханан.
– Имя моё Валтасар, и родом я из Галилеи, – последовал короткий ответ.
– Значит, ты язычник? – недовольно проворчал первосвященник.
– У каждого свой Бог! – почти прошептал старец.
– Так иудей говорить не может и не должен! – назидательно попенял Ханан слепцу
– Он филистимлянин! – ответил за старика мальчик, его поводырь.
– Теперь уже вижу, что не иудей! – брезгливо бросил первосвященник.
– Да, но я же человек! – вступил в разговор нищий.
– Ты много говоришь, старик! И слова твои дерзки и неучтивы! – вдруг окончательно вышел из себя Ханан. Старик явно ему дерзил, видимо, не представляя, с кем разговаривает.
Главный жрец только хотел подняться с земли, как внезапно острая боль прошила всё его тело насквозь и, застряв в самой пояснице, засела там острой раскалённой иглой, не желая отпускать. Ханан тихо-тихо заохал, запричитал, не в силах не то чтобы сделать хотя бы один шаг, но даже позвать кого-нибудь на помощь. Боль жгла огнём и не давала ему ни разогнуться, чтобы выпрямиться в полный рост, ни опуститься на ковёр. Так и стоял жрец на согнутых ногах, склонившись почти до самой земли и одолеваемый всякими жуткими мыслями. Что стало бы с ним, не знает никто, если бы не слепой странник.
– Успокойся! И не старайся разогнуть спину! – вдруг спокойным, но строгим голосом на самое ухо сказал первосвященнику нищий старик. – Эта болезнь мне знакома.
– Как ты узнал, старик? Ведь ты слепой!
– Для того чтобы чувствовать боль человека не обязательно иметь глаза, первосвященник Ханан, сын Сифа из колена Левия, – последовал ответ слепца. Жреца эти слова тогда не удивили. Его в тот момент не изумило, откуда старик знает, что он первосвященник. Не об этом думал Ханан, о болезни были мысли его тяжёлые и о том, как бы не умереть от боли. Тем временем слепой незнакомец по имени Валтасар продолжил свои действия над больным жрецом со словами: «Я помогу тебе справиться с приступом болезни и после дам мазь, приготовленную на травах, которая прогонит недуг твой навсегда».
После этих слов нищий бродяга подошёл к первосвященнику, сильными движениями рук помял его поясницу, пошептал что-то в полголоса, и буквально через мгновение Ханан почувствовал, как боль начала постепенно затихать и вскоре ушла вовсе. Первосвященник распрямился и, с испугом взглянув на старца. Молчание длилось недолго, и вместо благодарности главный жрец вдруг возопил во всё горло: «Да, ты, волхвуешь, старик! Колдун?!» После этого Ханан сорвал с плеча слепца его потрёпанную сумку, перевернул её и начал неистово трясти. Из сумки на землю повыпадали несколько свитков, перевязанных тонкими тесёмками, пучки сухих неизвестных трав, какие-то камни, амулеты, что-то ещё непонятное и незнакомое.
– Так ты, чернокнижник?! – удивлённо, испуганно и одновременно негодующе вскричал первосвященник.
– Он не колдун, а лекарь! И свитки эти не колдовские заклинания, но человеческая мудрость, собранная для того, чтобы помогать людям, избавляя их от физических страданий и недугов, – дерзнул вступиться за старика его молодой спутник, до того молчавший. Первосвященник бросил на мальчика, который осмелился вмешаться в их разговор, полный злобы взгляд. Ханан даже не стал рассматривать юного поводыря, так велика была его ярость и ненависть, что какой-то безродный язычник посмел перечить ему, первому священнику иерусалимского Храма.
– Слуги!… Стража!… Иосиф! – завизжал не своим голосом Ханан, сильно топая ногами, забыв, что ещё мгновение назад не мог сделать ими ни единого шага. Он громко кричал и яростно размахивал сжатыми в кулаки руками, призывая своих людей на помощь. Со всех сторон к нему уже бежали обеспокоенные этим воплем слуги первосвященника, и первым среди них был его зять, Иосиф Каиафа.
– Что случилось, отец мой? – тяжело дыша после быстрого бега, встревожено спросил он своего тестя.
– Забейте камнями этого грязного язычника! Немедленно! Он колдун! Забить! Забить! Забить! – кричал первосвященник, трясясь в припадке ярости и топая ногами. Его рука была вытянута, и тонкий длинный палец главного жреца указывал на стоявшего перед ним старика и мальчишку-поводыря.
– Ты, сполна отплатил мне за мою помощь, законник! – глухо проговорил слепой странник, но никто его не услышал. Слуги резво бросились выполнять приказ хозяина, и вот уже первые камни полетели в странствующего лекаря.
Старик же, как только придорожные булыжники, брошенные безжалостными и сильными руками правоверных иудеев, посыпались на него, быстро оттолкнул подальше от себя своего молодого спутника, а сам немного отошёл в сторону, дабы камни не смогли бы нанести вреда мальчику. Булыжники градом обрушились на слепого лекаря. Камни попадали несчастной жертве в голову, грудь, живот. Несчастный старик через мгновение рухнул на сухую и пыльную землю. Толпа радостно и довольно зашумела и замерла в ожидании, глядя на неподвижное тело жертвы. Прошло немного времени, и старик зашевелился. Весь окровавленный и побитый, он с трудом начал подниматься, опираясь на палку, но не успел даже чуть привстать на ноги, как ловко брошенный Иосифом, зятем первосвященника, большой камень попал слепому лекарю точно в висок. Нищий, обливаясь кровью, вновь рухнул на землю. Теперь он уже лежал неподвижно, не подавая никаких признаков жизни. А Каиафа, гордый своим точным броском, приблизился к старику, дабы убедиться в том, что жертва их наказания мертва. Иосиф наклонился над телом бродяги, как тот неожиданно схватил зятя первосвященника за край одежды.
– Горе будет всем вам за кровь невинную, а особенно тебе, первосвященник Каиафа! Весь род твой будет проклят на века человеческие. Память о себе оставишь недобрую, и семя твоё будет гнилое! – прошептал умиравший слепец, после чего жизнь окончательно и навсегда ушла из тщедушного стариковского тела бродячего врачевателя. Услышав слова странствующего волхва, Каиафа испугался, ведь чернокнижник сказал ему о проклятиях. Но эта фраза убитого старика вскоре была забыта, ибо другие слова, сказанные колдуном, прозвучали для слуха Иосифа более приятно.
– Что это он там прошептал перед смертью? Уж не ошибся ли часом чернокнижник, назвав меня сослепу первосвященником? С ума, видимо, сошёл?! – начал было размышлять Иосиф, как суровый окрик тестя не дал ему довести свои рассуждения до конца.
– Чего стоите, как каменные истуканы? Поводыря тоже забейте! Он такой же гнусный язычник, к тому же ещё ученик проклятого колдуна! – шипел, кричал, брызгая слюной, неистовствовал от злобы и ярости первосвященник Ханан. Он лично схватил камень и метнул его своей сухонькой ручкой в сторону бездыханного тела старика. И только после этого Иосиф Каиафа обратил внимание на сидевшего рядом с телом убитого бродяги мальчишку. Юный поводырь осторожно приподнял голову своего учителя с земли и, подложив под неё сумку, что-то прикладывал к страшным ранам старика, стараясь вернуть того к жизни, видимо, не понимая ещё, что учитель уже мёртв. Мальчик был слишком занят своей работой, а потому и не видел, как слуги и зять первосвященника уже начали поднимать с земли камни, дабы забить его насмерть и выполнить приказ хозяина. Не понимал ученик умершего лекаря, что ему оставалось жить мгновения, и никто на свете в тот момент не дал бы за его жизнь даже самой мелкой медной монеты, если бы случайно…
– Что здесь происходит? – раздался вдруг громкий голос, и на поляну выехал небольшой отряд конных римских солдат.
– Кто ты такой, что бы спрашивать меня? – резко ответил первосвященник римлянину, задавшему вопрос, и, по-видимому, являвшимся командиром. Конник в красном плаще, не торопясь, приблизился к Ханану и, наклонившись к нему из седла, медленно, выговаривая каждое слово, сказал:
– Я Иосиф Пантера, сотник Калабрийского легиона Публия Сульпиция Квирина, легата Сирии!
На поляне воцарилась полная тишина. Иудеи сгрудились вокруг главного жреца, немного оттеснив от него римского сотника, и насторожено поглядывали на солдат.
– Хочу напомнить, что на смерть в Иудее осудить может только римский прокуратор и никто более! В чём была вина этих двоих? – привстав на стременах, спросил офицер.
– Они колдуны и язычники! Смерть им! Смерть! – загудела и зашумела толпа слуг.
– Молчать! Вначале надо во всё разобраться, пора прекращать ваши дикие самосуды. Я беру под защиту мальчишку, а старика приказываю похоронить здесь же, на этом месте! И не вздумайте ослушаться моего приказа, иначе все будете биты кнутом, – тоном, не терпящим отказа, приказал римский офицер.
Недовольные иудеи стали роптать, шуметь, выкрикивать угрозы, приступая вплотную к солдатам. Тогда римский сотник кивнул легионерам, и те в тот же миг обнажили свои мечи. Слуги первосвященники поняли, что спорить с солдатами им не досуг, да и силы неравны, чтобы не подчиниться приказу сотника, хотя численный перевес и был на стороне иудеев. Ханан, увидев своё положение, безнадёжно махнул рукой, и его люди принялись исполнять требование римлянина. Сотник Пантера, приказав солдатам быть начеку, тем временем подъехал к испуганному мальчугану, стоявшему возле убитого тела своего учителя и наставника. Юный поводырь дрожал от страха, и слёзы ручьями текли по его худеньким и грязным щекам. Наверное, он плакал от печали утраты, или от радости своего чудесного спасения. Кто знает? А может, он испугался римских солдат?
– Ты откуда, парень? – спросил сотник бедного мальчика.
– Из Назарета! – последовал короткий ответ.
– А как же тебя занесло так далеко от дома?
– Я был поводырём у этого слепого лекаря, имя которого Валтасар, обучался у него ремеслу врачевания и бродил вместе с ним по Палестине, помогая больным и страждущим, – всхлипывая и растирая по грязным щекам слёзы, сказал мальчуган.
Сотник кивнул головой, удовлетворённый полученным ответом. Он уже хотел отъехать к своему отряду, как неожиданно его взгляд упал на маленький серебряный медальон, висевший на шее мальчика.
– Где ты взял этот медальон, малец? – вновь спросил сотник, повернув коня и приблизившись вплотную к поводырю.
– Мать при рождении повязала его мне на шею!
– Имя её Мария?
– Мария!
– А, тебя-то как зовут? – сотник вдруг наклонился из седла к мальчишке и как-то неловко погладил того по голове. Столь нетипичное поведение, казалось, удивила не только солдат, но и самого офицера. После этого римлянин вдруг спешился на землю, взял в руки медальон, долго-долго и очень пристально смотрел на него, как бы желая в чём-то убедиться.
– Зовут-то тебя как? Не ответил ты! – повторил он вновь свой вопрос испугавшемуся юному страннику.
– Иисус?
– Иди домой Иисус! – улыбнувшись, сказал римлянин мальчишке. – Тебе сегодня в жизни здорово повезло. Иди, иди домой! И будь счастлив! Вот! Возьми на дорогу от меня пару серебряных динариев, дал бы ещё, да больше нет!
Оставив мальчишку одного, офицер направился к отряду, ожидавшему своего командира на краю рощи, но чуть задержался на поляне. Проезжая мимо зятя первосвященника, ставшего невольным свидетелем разговора, центурион вдруг, не сказав ни слова, сильно, наотмашь, хлестнул Каиафу плёткой. Иосиф тогда чудом успел отпрянуть назад и закрыть лицо руками, а то не досчитаться бы ему одного глаза.
Слуги Ханана тем временем быстро похоронили убитого слепого странника. Римляне уехали. И никто не слышал, как, отъехав на значительное расстояние от рощи и поляны, где произошло столь жуткое и трагическое событие, сотник Пантера обернулся и тихо с грустью сказал: «Будь счастлив, сын!»
*****
Главный Храм Иерусалима поражал своим величием и роскошным убранством. Царь, строивший его, видимо, хотел ублажить не только Господа, но и унизить перед Ним человека, дабы тот никогда не забывал своего места в бренном мире, созданного Богом. Находясь в чертогах Храма, люди должны были бы чувствовать себя песчинками в бескрайней пустыне, каплями в безбрежном море, ничтожествами перед великим своим покровителем, чьи заветы свято чтили, в которые верили и за нарушение коих умирали мучительно и жестоко.
Огромное здание из белого известняка и розового туфа длиной шестьдесят локтей, шириной в двадцать и высотой тридцать строили долго, начав в месяце Зифе и закончив в Буле по прошествии семи лет. Но прежде чем начать грандиозное строительство у долины Кедрон, что рядом с Гефсиманским садом, раскинувшимся на склоне Масличной горы, рабы, обливаясь кровавым потом и умирая от изнурительного непомерного труда, насыпали большой земляной холм. Очень уж хотел великий царь, чтобы любой путешествующий человек, простой странник, или паломник могли бы увидеть издали, не достигнув ещё даже городских окраин, сей памятник величия и гордыни, не небесного, но земного государя. Не пожалел тщеславный правитель ни средств, ни человеческих сил и жизней на возведение главного Храма Иудеи.
Часть наружной стены по всему периметру здания, что находилась между крышей и карнизом, украшали резные изображения цветов и деревьев. Покрытые позолотой они своей роскошью заставляли человека преклонить голову перед Господом и представить себе, как же должно выглядеть истинное убранство жилища Бога. Сам же Храм стоял на огромной каменной платформе высотой в два человеческих роста. Вокруг его стен уступами вперёд была сделана трёхъярусная пристройка, представлявшая собой анфиладу комнат и узких переходов, соединявших внутренние помещения между собой. Пристройка та не прикасалась основания Храма, но была словно стена крепостная, необходимая для защиты и обороны в случае нападения врагов.
Почти плоскую, от середины чуть выпуклую для стока дождевой воды, крышу помазанник приказал покрыть золотыми пластинами, дабы Господь видел бы с высоты небесного своего чертога праведность, благочестие и верность иудейского царя да избранного своего народа.
Большие решётчатые окна, глухие с откосами, сделанные высоко над землёй, не давали солнечному свету проникать в огромный центральный зал, создавая в нём тишину, сумрак и спокойствие. Вход в Храм закрывали тяжёлые двустворчатые двери, выструганные из толстых целиковых стволов кипариса в два человеческих обхвата, а украшали их резные цветы, пальмы и разные узоры. Косяки же для столь массивных дверей были изготовлены из досок масличного дерева, покрытых золотом, оттого, наверное, и ставшие называться Золотыми Воротами. Стены внутри Храма, обшитые альпийским кедром, также покрывала щедрая позолота.
В центре зала на полу, сделанным из кипарисовых досок, так плотно пригнанных друг к другу, что между ними нельзя было обнаружить ни одной щели, стоял величественный золотой алтарь – место Святого Святых – своими размерами в двадцать локтей и массивным жертвенником заставлявший человека трепетать перед могуществом Господа Бога. Двери в священное место, украшенные резными бутонами распускающихся цветов, имели пятиугольную форму. Петли для них по приказу царя были отлиты из чистого золота. Внутри весь алтарь при зажжённых масляных светильниках и лампах блестел ярким холодным и безжизненным цветом золотых пластин, которыми строители выложили пол его и стены. Огромные херувимы высотой в десять локтей, вырезанные из целикового масличного дерева, украшали внутреннюю часть алтаря. Их распластанные крылья касались стен и под потолком соединялись друг с другом. Они как бы осеняли святое место, защищали его, охраняли, укрывали от дурного взгляда и богопротивных помыслов.
Массивная наружная лестница в десять ступеней вела к Золотым воротам Храма, у которых словно караульные на часах стояли две медные колонны. Они украшали главный вход, и были огромны, высотой в 18 локтей. Литейщик Хирам, сын вдовы из города Тира, на века прославил колено Неффалимова тем, что именно он по приказу царя отливал из меди те великие колонны, и опояски в 18 локтей длины для них он так же отливал, и два венца 5 локтей высоты для колонн. Столбы же те медные были отполированы до зеркального блеска. Они получились столь красивыми и величественными, что дал литейщик своим творениям человеческие имена: правый он назвал Иахин, а левый – Воаз. Только работа медника Хирама на этом не закончилась, ибо отлил он ещё 10 умывальников с подставками под них, тазики разного размера, лопатки всякие, чаши разнообразные, лампады большие и маленькие, ножи острые, щипцы широкие и узкие, кадильницы и много прочей и всякой храмовой утвари.
*****
Седьмой год пошёл, как Иосиф Каиафа являлся первым священником иерусалимского Храма и всё благодаря стараниям своего могущественного тестя, которого любил и уважал более, нежели родителей. Всё у него в жизни складывалось прекрасно. Доходы увеличивались, и богатство росло. Правда, одно «но» сильно мешало главному жрецу и омрачало его счастливое существование. Этим препятствием на дороге его успеха стал некий молодой проповедник, объявившийся вдруг в Галилее и своими речами смущавший народ Палестины, ибо называл себя посланцем Божьим. Но, не только самозванный пророк не давал Каиафе спокойно думать, есть и пить, был так же среди его заклятых врагов ещё один – прокуратор римский, не пожелавший взвалить на свои плечи дела, которыми следовало заниматься самому первосвященнику.
– С оборванцем этим я расправлюсь обязательно! Любым способом достану его, что бы мне это ни стоило, – думал главный жрец, с негодованием и содроганием вспоминая тот давний разор и ущерб, что учинил проповедник пару лет назад, когда впервые объявился в Иерусалиме.
– Я должен, просто обязан раз и навсегда заткнуть рот этому гнусному самозванцу, чтобы он не болтал ничего лишнего. Я кузнечными клещами вырву у него язык, я забью рот его камнями! Но, сделать это следует как можно скорее, и обязательно публично, перед всем народом, в назидание всем тем, кто засомневался в правоте Закона, кто по глупости своей пошёл за самозванным пророком, но ещё остались верны старому обету! Расправа с ним нужна не только для смирения, а и с целью предостережения правоверных от возможной ошибки.
Однако, время шло, быстро и неумолимо, а дело не продвинулось ни на шаг, и самозванец из Галилеи продолжал проповедовать, ходить по дорогам Палестины, за короткое время став ещё более популярным среди народа. Члены Высшего совета уже стали жаловаться Каиафе, что тот, собрав вокруг себя шайку таких же, как и он, бездельников, произносит весьма опасные речи, похожие на подстрекательства к бунту против веры и законов. А это уже можно было считать угрозой и прямым вызовом власти главного жреца, а потому Каиафа терзался и мучился, ища спасительный выхода из создавшегося положения.
– Даже римские власти в лице этого чистоплюя-прокуратора отошли в сторону и не стали вмешиваться, когда галилейский оборванец чинил безобразия в приделах Храма. А может, Пилат ничего не знает о самозванце? Носится со своим водопроводом. Видите ли, ему хочется, чтобы вода в город поступала как в Риме, по трубам. Только он не понимает, что это не Рим, а Иерусалим, – раздражённо думал обо мне, римском прокураторе, главный мой недруг, Иосиф Каиафа. Но не в этом, не в этом заключалась главная причина недовольства первосвященника, не потому он злился и нервничал, что часть денег из священной казны я приказал выделять на строительство водовода, который задумал протянуть от Змеиного пруда до Храмовой горы. Просто проходили дни, недели, месяцы, а ему, главному жрецу Иудеи, никак не удавалось пресечь деятельность проповедника из Капернаума и арестовать его, чтобы бросить в темницу, путь из которой был только один. Каиафа мучился в раздумьях, а Назорей спокойно продолжал ходить по Палестине, разносить по всем уголкам её, близким и дальним, свои безбожные и богохульные мысли и сеять семена сомнения и раздора в сердцах простых людей. И без этих его слов недовольных хватало повсюду. Их было даже в избытке, кто ругал власть священников, считая жрецов виновниками своей бедности и нищеты. А тут ещё своим приходом в Иерусалим пару лет тому назад или чуть больше самозванный пророк подлил масла в огонь народного недовольства. Он тогда здорово испугал и вверг в жуткую панику Каиафу и не только его, а всех членов Высшего совета. Молодой проповедник устроил в Храме и вокруг него страшный скандал, повыгоняв на улицу всех торговцев и менял. Собрав толпу городской черни и бродяг, он разгромил даже торговые лавки и лотки, что находились в границах храмовой ограды. Никто ничего не смог с ним поделать. Стража в испуге разбежалась, и проповедник, устроивший тот разбой, спокойно и безнаказанно скрылся из Иерусалима. Задержать его тогда не удалось. Разговоров потом, всяких и разных, по всему городу ходило предостаточно, и долгое время люди перешёптывались на базаре о том случае, посмеивались над первосвященником за его бессилие и страх. Многие горожане даже поддерживали поступок нищего бродяги по прозвищу Галилеянин, называя его смелым и отважным, что особенно злило всех жрецов.
А некоторое время назад ранним утром члены Высшего совета, взбешённые тем происшествием, пришли к Каиафе прямо домой. Их привёл Ханан. Священники находились в крайне встревоженном и чуть подавленном состоянии. Они тут же потребовали от Каиафы немедленно наказать смутьяна, пришедшего из Галилеи и устроившего скандал в городе.
– Мыслимо ли, в священном городе терпеть нам такие безобразия от какого-то безродного бездельника!… Гнусный бродяга!… Он что о себе возомнил?… Считает, что он мессия?…Чего доброго он и нас потребует убрать!… Да, он самый настоящий бунтовщик!… Смутьян!… Богохульник!… Отступник!… Вздёрнуть его!… Камнями!…Камнями!…До смерти!… Куда смотрит прокуратор?… Немедленно изловить разбойника!… Бандит!… Пусть прокуратор принимает меры!…Жаловаться в Рим надо!… В Сенат!… Нет! Прямо кесарю!… – всегда степенные и выдержанные члены Синедриона в тот ранний час кричали, ругались и шумели, словно торговцы на базарной площади. Каиафа поначалу даже растерялся от такого неистового напора священников. Он не знал, что ответить им и как успокоить разбушевавшихся своих соплеменников, а потому умоляюще, как бы ища помощи и поддержки, посмотрел на своего тестя, который в этот миг, плотно поджав тонкие губы, молча взирал на происходившее в доме своего зятя столпотворение. Выждав некоторое время, и, видимо, что-то решив про себя, Ханан, наконец, поднял руку и крикнул: «Тише! Дайте сказать! Криком дело не сделаешь!» Хотя голос его был не громким, но все тут же притихли, ибо уважали бывшего первосвященника и знали, что плохих советов он никогда не давал. Да, и смуты всякой при нём среди правоверных было куда меньше, ибо люди боялись Ханана, а если и возникали какие волнения, то расправа не заставляла себя долго ждать.
– Каиафа, – обратился Ханан к своему зятю, – нам надо съездить с тобой к прокуратору Понтию Пилату, в его резиденцию в Кесарии. Сам-то он не скоро прибудет в Иерусалим. Мы должны от него твёрдо потребовать, чтобы он немедленно арестовал самозванца и передал его нам, в Синедрион! Ведь за порядок он отвечает? Вот пусть и принимает меры! Путь в его резиденцию не близкий, поэтому выезжать надо сегодня же!
Первосвященник уважал и даже немного побаивался своего тестя, особенно за его жёсткий характер, неуступчивость и злопамятность. Поэтому, дабы не стать врагом самого близкого родственника, которому был обязан своим нынешним, высоким положением и благополучием, тут же согласился с предложением Ханана немедленно выехать в резиденцию римского прокуратора, хотя, и были у него кое-какие сомнения на этот счёт. Только вот высказывать он их опасался, дабы не навлечь на себя гнев своего грозного тестя. А ведь предчувствия не обманули первосвященника Каиафу, ибо тот их визит оказался действительно безрезультатным. Я отказал им в помощи, и оба жреца вернулись ни с чем, если не считать, конечно, затаённые раздражение и злобу, да тайное желание убрать меня с прокураторского кресла. Не ведомо мне было тогда, что именно после той нашей встречи в голове бывшего первосвященника родился адский план моего устранения.
Старый жрец долго ехал, не проронив ни слова, но чем дальше Ханан удалялся от Кесарии, тем быстрее менялось его настроение, и спустя некоторое время он даже улыбнулся, взглянув на своего зятя, пребывавшего в весьма расстроенных чувствах после аудиенции. Изменение в настроении тестя не осталось не замеченным для первосвященника Каиафы.