- -
- 100%
- +
Софа моргнула, потом улыбнулась — медленно, как будто просыпалась прямо сейчас.
— А там никто не увидит? — спросила она. — Если мы будем копать?
— Увидит, — ответила Соня, натягивая сандалию у порога. — Но не поймёт. Решит, что мы просто играем.
— А если спросит?
— Скажем, что ищем червяков, — пожала плечами Соня. — Или клад. Как повезёт.
Софа прижала Тимофея к груди и улыбнулась — той самой улыбкой, от которой очки съезжали на нос.
— Тогда пошли, — сказала она. — Пока нас не спросили.
Они вышли на крыльцо, и солнце ударило в лицо. Софа зажмурилась, прикрывая глаза ладонью.
— Ты чего? — спросила Соня, уже стоя на тёплой земле.
— Светло, — ответила Софа, щурясь. — Очень.
— Привыкнешь, — сказала Соня и зашагала вперёд.
Софа пошла следом, придерживая Тимофея, чтобы он не болтался. Улица уже проснулась, воздух дрожал над асфальтом, и где-то за гаражами шуршал поезд.
А на кухне, на столе, на экране ноутбука зажглось уведомление: «Пропали дети в соседнем районе. Будьте внимательны». Мама Ира скользнула по нему взглядом, смахнула — просто привычка, не читая, — и снова уткнулась в работу.
Мир продолжал жить своей жизнью.
Глава 3.1.
Соня первой добежала до тополя и, не сбавляя шага, рухнула на траву, раскинув руки. Софа прибежала следом, запыхавшись, и плюхнулась рядом, прижимая к груди Тимофея, который болтался у неё на руке, как тряпичная кукла.
— Ну что, — сказала Соня, глядя в листву над головой, — где будем копать?
— Погоди, — ответила Софа, пытаясь отдышаться. — Дай... дух перевести.
— Некогда, — Соня села, обхватив колени. — Пока жара не началась.
Она сорвала травинку, зажала между пальцами, подула — та издала тонкий писк.
— Сонь, — сказала Софа, перевернувшись на живот и положив подбородок на руки, — а что мы будем закапывать? У тебя есть что-нибудь ценное?
Соня задумалась, покусывая травинку.
— Значок есть. Старый. С красной звездой. Я его в прошлом году нашла.
— Красивый? — спросила Софа.
— Не знаю. Ржавый уже. Но он мне нравится.
— А ещё что-нибудь можно? — Софа приподнялась на локтях, и глаза её за толстыми стёклами очков загорелись. — Записку бы написать. И положить в какую-нибудь банку. Чтобы как настоящий клад.
Соня улыбнулась.
— Банка есть. Жестяная, из-под чая.
— Ура! — Софа хлопнула ладонью по траве. — Тогда пошли принесём.
Соня поднялась, отряхнула колени. Софа вскочила следом, прижимая Тимофея.
— Бежим, — скомандовала Соня и сорвалась с места.
Они пронеслись мимо бабы Гали, которая как раз выходила из калитки с лейкой в руках, и та только покачала им вслед головой, ничего не сказав.
У Сониной калитки Соня затормозила, на лету ударила пяткой по скрипучей планке, и калитка распахнулась беззвучно — маленькая победа, которая сегодня почему-то казалась особенно важной.
— За мной! — крикнула она и нырнула в дом.
— Ты где? — крикнула Софа, остановившись на пороге и щурясь от солнца, бившего в приоткрытую дверь.
— В чулане! — донеслось откуда-то из глубины дома. — Сейчас, найду!
Софа переступила порог, осторожно ступая по тёмным половицам. Тимофей свесил голову вниз, разглядывая щели между досками, будто там тоже можно было отыскать сокровище. В доме пахло сухими травами, старой древесиной и чем-то сладковатым — может, прошлогодним вареньем, которое Сонина мама прятала в кладовке.
— Нашла! — Соня появилась из полумрака с жестяной банкой в руках, потрясла её над головой, и внутри что-то глухо брякнуло. — Там ещё старый ключ лежал, забыла про него. Тоже положим.
— Ключ? — Софа подошла ближе, с любопытством заглядывая в банку, когда Соня сняла крышку. — От чего он?
— Не знаю. — Соня пожала плечами. — Может, от сундука. Или от калитки, которая давно сломалась. Но он железный, тяжёлый — значит, тоже ценность.
Она высыпала на ладонь ржавый значок с красной звездой и потемневший, с резной головкой ключ. Покрутила их, посмотрела на свет, потом аккуратно уложила обратно в банку.
— Теперь записку, — сказала Софа, переступая с ноги на ногу. — У тебя бумага есть?
— В комнате, на столе, — кивнула Соня. — И ручка. Пошли.
Они прошли в маленькую светлую комнату, где на подоконнике в трёхлитровой банке плавали веточки мяты, а на столе, заваленном тетрадками и цветными карандашами, лежал смятый лист в клетку. Соня разгладила его ладонью, взяла ручку и задумалась.
— Что писать? — спросила она, грызя колпачок.
— Ну... — Софа посадила Тимофея на стол, прислонив его спиной к стопке тетрадей, чтобы он не упал. — Напиши: «Тот, кто найдёт этот клад, будет самым счастливым на свете. Потому что мы загадали желание и спрятали его здесь».
— А если найдёт кто-то злой? — нахмурилась Соня.
— Тогда пусть он станет добрым, — легко ответила Софа. — Или пусть клад ему не достанется. Добавь: «Клад забирает только тот, у кого сердце чистое».
Соня улыбнулась и принялась выводить буквы, старательно, с нажимом, то и дело высовывая кончик языка. Софа стояла рядом и шептала, помогая подбирать слова.
— Всё, — сказала Соня через пять минут, подняв листок и дуя на чернила. — Готово.
— Дай нарисую что-нибудь, — добавила Софа, отбирая ручку. Она нарисовала в углу смешную рожицу — круг с двумя точками и кривой улыбкой. У рожицы были кривые очки, как у самой Софы.
— Похоже, — сказала Соня, усмехнувшись.
Она сложила записку вчетверо, сунула в банку поверх значка и ключа, и плотно закрыла крышку. Банка издала звонкий, твёрдый звук.
— Теперь копать, — решительно произнесла Соня и пошла к выходу, сжимая банку в руке, как настоящий сундук с сокровищами.
На улице солнце уже поднялось выше, тени под тополем стали короче, и лёгкий ветер шевелил траву, будто подсказывал, где лучше зарыть тайну. Соня остановилась, окинула взглядом двор, потом посмотрела на Софу.
— У старого тополя, с западной стороны. Там земля мягче, и корни не мешают. Помнишь, мы там в прошлом году червей копали?
— Помню, — кивнула Софа, уже приседая и раздвигая высокую траву руками. — Здесь?
— Чуть левее. — Соня опустилась на колени и провела пальцем по земле, очертив неровный квадрат. — Давай здесь.
Софа положила Тимофея рядом, прислонив его спиной к стволу тополя, чтобы он не мешался. Плюшевый пёс сидел, привалившись к шершавой коре, и его пуговичные глаза смотрели прямо на ямку — будто он тоже охранял их секрет от посторонних глаз.
Они копали по очереди: сначала Соня — палкой с заострённым концом, которую нашла тут же у забора; потом Софа — старой ложкой, прихваченной на кухне, пока никто не видел. Земля была влажной и податливой, пахла перегноем и корнями.
— Глубоко? — спросила Софа, вытирая лоб тыльной стороной ладони.
— Ещё немного, — ответила Соня, отбрасывая горсть земли. — Чтобы никто случайно не наткнулся.
Она опустила банку в яму, присыпала её первой горстью, потом второй, а затем они вместе заровняли место ладонями и примяли сверху травой.
— Всё, — сказала Соня, отряхивая руки. — Теперь она здесь. Навсегда.
— Или пока мы не вырастем и не вернёмся, — тихо добавила Софа и посмотрела на тополь, чьи ветви шелестели над ними, словно запоминая это место.
Они посидели ещё немного в траве, молча, прислушиваясь к утреннему гулу города за заборами, к стрекоту кузнечиков и далёкому лаю собак. Солнце припекало уже совсем по-летнему, и Софа сняла очки, протёрла их подолом футболки.
Соня положила ладонь на то место, где под землёй лежала их банка, и прошептала:
— Если кто-то найдёт — пусть ему повезёт. А если никто не найдёт — ничего страшного. Мы сами найдём. Когда вырастем.
Они посмотрели друг на друга. Слово «вырастем» прозвучало странно — как будто это случится не скоро, очень не скоро, почти никогда. Сейчас им было десять и девять, и будущее казалось бесконечным, как это июльское утро.
Софа протянула ей руку, и Соня, улыбнувшись, схватилась за неё и встала. Тимофей болтался у Софы под мышкой, свесив лохматую голову, и его пуговичные глаза смотрели на закопанное место — будто он тоже хранил их общий секрет.
— А теперь нужна карта, — сказала Софа. — Чтобы найти клад.
— Карта — это идея, — кивнула Соня.
Карту решили рисовать мелом на асфальте. Во дворе Сониного дома был кусок ровного асфальта — старый, в трещинах, из которых лезла трава, но для карты вполне подходил. Соня нашла в гараже папины мелки — белый, жёлтый и красный — и принялась чертить.
— Здесь будет наша улица, — сказала она, проводя длинную прямую белым мелком от края до края асфальта. — Улица Чехова. Она начинается у церкви, — она поставила точку с крестиком на одном конце, — и упирается в пустырь, — она поставила точку с другой стороны.
— А где мы? — спросила Софа, приседая на корточки рядом.
— Мы здесь, — Соня нарисовала квадрат жёлтым мелком и подписала «ДОМ 17». — А твой — дальше, — она отсчитала три квадратика вправо и нарисовала ещё один квадрат белым мелком. — Вот. Через три дома.
— А баба Галя? — спросила Софа.
— Она ближе к церкви, — Соня нарисовала жёлтый квадратик-домик, отсчитав ещё два квадратика влево. — Вот её дом.
— А тополь? — напомнила Софа.
— На углу, — белым мелком Соня нарисовала перекрёсток — улица Чехова и переулок Жуковского. На углу — большой жёлтым круг. А рядом с ним — красную звёздочку. — Здесь. Тут клад.
Карта получилась пёстрой, детской, похожей на схемы из пиратских фильмов. К ней начали стекаться зрители.
Первым пришёл Лёшка.
Лёшке было семь лет, он жил через два дома от Сони, в сторону церкви, в сером доме с резными наличниками. Был он пухлым, с вечно мокрыми глазами и привычкой плакать по любому поводу. Сейчас он не плакал — он стоял, опустив голову, и смотрел на карту.
— Вы клад ищете? — спросил он с надеждой. — Можно с вами?
— Только не ной, — предупредила Соня.
— Я не буду.
— Ты всегда говоришь, что не будешь, а потом ноешь.
— А вот и не буду! — Лёшкины глаза уже начали блестеть.
— Ладно, оставайся, — сказала Софа, сжалившись. — Только если заплачешь — уходишь.
Лёшка радостно кивнул, присел на корточки и начал внимательно изучать карту, шевеля губами, будто читал надписи вслух, но без звука.
Следующей пришла Вика.
Вике было одиннадцать, она была высокой, худой, с вечно растрёпанными волосами и неистребимой привычкой кататься на роликах даже по гравию. Жила она в соседнем переулке Жуковского, в двухэтажном кирпичном доме, и часто прикатывала на улицу Чехова, потому что там было больше места для разгона.
Сейчас она подкатила с шумом, резко затормозила, подняв облако пыли, и окинула карту снисходительным взглядом.
— Что это? — спросила она.
— Клад, — ответила Софа. — Мы закопали.
— Настоящий?
— Настоящий, — твёрдо сказала Соня. — Значок, ключ и записка.
Вика фыркнула. Она всегда фыркала, когда считала что-то слишком детским. А всё, что делали младшие, она считала слишком детским.
— Вы ведёте себя как малышня, — сказала Вика. — Клады, карты мелом... Это глупо.
— А тебя никто не звал, — резко ответила Соня.
— Меня и не нужно звать. Я сама прихожу и сама ухожу.
Вика развернулась на роликах, эффектно (ей казалось) взмахнула волосами и укатила прочь, громко стуча колёсами по асфальту. У забора она споткнулась, чуть не упала, но удержалась и покатила дальше — обиженная, гордая, одиннадцатилетняя.
— Вот противная, — сказал Лёшка.
— Забудь, — сказала Соня. — Она просто завидует, что у нас есть клад, а у неё нет.
— А у нас правда есть клад? — спросил Лёшка с надеждой.
— Правда. Пошли искать.
---
Игра в кладоискателей длилась полтора часа. По правилам, которые придумала Софа, нужно было пройти по карте, выполнить «задания» (допрыгать на одной ноге до гаража, три раза обойти яблоню во дворе Сониного дома, загадать желание и громко его сказать — Лёшка пожелал «много мороженого»), а потом идти к тополю и копать.
Копали руками, палками, острой железкой. Софа обо что-то царапнула палец, всхлипнула, но быстро успокоилась. Лёшка нашёл в земле дождевого червя и завопил, но не заплакал — Соня была довольна.
Ямка расширялась. Солнце поднималось выше, тень от тополя становилась короче. Пот градом катился по лицам, смешиваясь с землёй, оставляя грязные полосы.
— Нашли! — закричал вдруг Лёшка. — Смотрите!
Он вытащил из земли что-то маленькое, тёмное. Соня выхватила у него находку — это оказалась старая монета. Медная, стёртая, с едва различимым гербом и цифрами по краям. Год почти не читался — только последние две цифры: «...79».
— Это не наш клад, — разочарованно сказала Софа.
— Но это тоже клад, — возразила Соня. — Раньше здесь жили другие люди. Они потеряли монету. И мы её нашли.
— И что с ней делать?
Соня посмотрела на Лёшку. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, и смотрел на монету так будто это было настоящее золото.
— Держи, — сказала она, протягивая монету ему. — Это твоя находка. Ты её и храни.
Лёшка не поверил. Посмотрел на монету, на Соню, снова на монету.
— Правда?
— Правда.
Он взял монету — осторожно, двумя пальцами, будто она могла рассыпаться. Повертел, поднёс к глазам, понюхал. Потом крепко сжал в кулаке и спрятал в карман шорт.
— Спасибо, — сказал он, и голос его был серьёзным, почти взрослым. — Я её никогда не потеряю.
Соня улыбнулась.
Они копали дальше, пока палец Лёшки не наткнулся на что-то твёрдое.
— Есть! — крикнул он.
Это была их банка — жестяная из-под чая. Софа вытащила её, достала значок, ключ и записку.
— Ничего себе, — сказал Лёшка с таким выражением, будто они нашли не ржавые железяки, а настоящее золото. — Настоящий клад!
— Он и есть настоящий, — сказала Соня, пряча улыбку. — Мы сами его закопали. А теперь сами нашли.
— А можно мне значок? — спросил Лёшка.
— Нет, — твёрдо сказала Софа. — Это наш. Сонин.
— Просто посмотреть можно?
Соня протянула ему значок. Лёшка с благоговением повертел его в пальцах, потрогал стёртую красную звезду и вернул обратно.
— Круто, — сказал он. — А возьмете меня с собой, когда ещё будете искать клады?
— Возьмём, — сказала Софа. — Если перестанешь ныть.
Лёшка выпрямился, важно надул щёки и твёрдо кивнул:
— Я постараюсь. Честное слово.
Они сидели втроём под яблоней — грязные, потные, уставшие — и смотрели на жестяную банку, в которой лежал значок, ключ и записка. Соню охватило странное, щемящее чувство — будто они сделали что-то важное, что останется после них. Как след на земле.
— Погоди, — сказала Софа, когда Соня уже собралась закрывать банку. — Дай я ещё кое-что добавлю.
Она достала из банки сложенную записку, развернула её и дорисовала рядом с двумя рожицами третью — круглую, с большим животом. Снизу подписала: «Кладоискатели. Июль 2026».
— Теперь всё, — сказала она. — Когда вырастем, найдём и вспомним.
Соня закрыла крышку и опустила банку в ямку. Вместе присыпали землёй, примяли сверху ладонями. Соня нашла плоский камень и положила сверху — как метку, чтобы знать, где копать через много лет.
— Готово, — сказала она, отряхивая руки.
Лёшка захлопал в ладоши.
Вдалеке, на улице Чехова, прозвенел колокольчик — это приехал велосипедист с мороженым.
— Я угощаю, — сказала Соня, доставая из кармана смятую сотню, оставшуюся с прошлого похода в магазин. — За успешный квест.
— Ура! — закричал Лёшка и первым рванул к велосипедисту.
Они побежали к велосипедисту, подпрыгивая, обгоняя друг друга. Шарик, рыжий соседский пёс, поднял голову, посмотрел на них сонными глазами и снова уронил морду на лапы. Хвост его еле заметно вильнул.
Глава 4.1.
Соня сидела на подоконнике, поджав под себя ноги, и смотрела в окно. Кухонное окно выходило на улицу — туда, где в сумерках уже зажигались жёлтые огни в окнах соседских домов, где за заборами лаяли собаки, а по тротуару, мимо Сониной калитки, ходила Софа.
Она была одна. Светлая голова мелькала то у старого тополя, то возвращалась назад, к тому месту, где забор кончался и начинался пустырь. Плюшевый пёс Тимофей болтался у неё под мышкой, свесив лохматую голову, и казалось, что она держит его не для того, чтобы он был с ней, а чтобы ей было за кого держаться. Каждый раз, когда она доходила до калитки, она замедляла шаг, будто хотела зайти, но в последний момент проходила мимо и шла обратно к тополю.
Соня смотрела на неё и чувствовала что-то щемящее, тёплое и горьковатое одновременно. Она знала, что у Софы нет папы. Знала, что мама Ира работает допоздна. А по средам и субботам, когда мама уходила на ночную смену, Софа оставалась дома совсем одна.
— Мам, — сказала Соня, не оборачиваясь. — А можно Софа к нам на ужин придёт?
За её спиной, на кухне, мама Оля замешивала тесто для блинов. Соня слышала, как венчик мягко поскрипывает о стенки миски, как мука шуршит, высыпаясь из пакета, как молоко плещется, смешиваясь с яйцами. Она любила этот звук — ровный, домашний, из тех, что не замечаешь, пока не прислушаешься специально.
— Она опять одна? — спросила мама.
Соня не видела её лица, но знала этот голос — спокойный, без лишней жалости, будто мама просто проверяла факт.
— Да, — ответила Соня. — У неё мама на работе.
Мама подошла к окну, встала рядом, тоже посмотрела на улицу. На Софу, которая в этот момент снова дошла до калитки и остановилась, переминаясь с ноги на ногу, будто не знала, что делать со своим вечером.
— Конечно, пусть приходит, — сказала мама. — Беги зови. И пусть руки помоет.
Соня спрыгнула с подоконника, пронеслась в прихожую, чуть не налетев на папины ботинки, которые всегда стояли у порога — тяжёлые, чёрные.
— Софа! — крикнула Соня, выбегая на крыльцо. — Иди к нам! Будем блины есть!
Софа подняла голову. Очки съехали набок — она смотрела сквозь них так, будто мир разделился на две половинки: чёткую, через стекло, и размытую, мимо. Светлые волосы, спутанные ветром, падали на лицо.
— Правда? — переспросила Софа. — А твоя мама не будет ругаться?
— Будет, если не придёшь. Пошли.
Софа переступила порог, и доски крыльца скрипнули под её кедами. На секунду она замерла, втянула носом воздух.
В доме пахло так, как пахнут дома, где живут семьями. Жареным луком, старыми половицами, нагретой пылью от радиаторов и чем-то сладким — ванилью или корицей. Софа остановилась, привыкая. У них дома пахло по-другому: кофе, лаком для волос, бумагой для принтера — вещами, которые принадлежали скорее работе, чем дому.
— Разувайся, — сказала Соня, скидывая сандалии в угол. — И мой руки. Мама сказала.
Софа послушно стянула кеды, поставила их рядом с Сониными сандалиями и пошла за Соней в ванную. Комнатка была маленькой, с кафельным полом и старой раковиной, над которой висело застиранное полотенце. Соня показала, где мыло. Софа намылила руки, долго тёрла ладонями, смыла воду и вытерлась.
— Готово, — сказала она.
Соня заглянула на её ладони — розовые, влажные, чистые.
— Идём, — сказала она.
Они прошли на кухню. Кухня у Сони была маленькой, но уютной — такой, где каждый предмет стоял на своём месте, потому что другого места для него просто не было. В углу у окна стоял старый крепкий стол, накрытый чистой клеёнкой. Вокруг — три табуретки, все разной высоты, и Соня привыкла садиться на ту, что стояла ближе к плите: на ней было удобнее всего, и она не скрипела. Вдоль стены — буфет с треснувшим стеклом. Мама говорила, что он достался от бабушки, и менять его она не собиралась, даже если стекло когда-нибудь выпадет совсем. Рядом стоял старенький холодильник с округлой крышкой, который гудел ровно и исправно. А на плите с шипением подрумянивались блины.
Мама Оля стояла у плиты, переворачивая их лопаточкой. Сковородка шипела, масло стреляло в стороны, оставляя на фартуке жирные точки.
— Здравствуй, Софа, — сказала мама Оля, не оборачиваясь. — Садись. Сейчас будем есть.
— Здравствуйте, — тихо ответила Софа, садясь на табуретку.
Соня села напротив. На столе стояла тарелка с маслом, розетка со сметаной и банка с вареньем — чёрносмородиновым, кислым, таким тёмным, что казалось почти чёрным. Папа Паша ел его ложками, приговаривая: «Кислое — полезное». Соня не любила, но сейчас, глядя на Софу, подумала, что, может быть, сегодня попробует.
— Ты варенье будешь? — спросила она.
— Не знаю, — ответила Софа. — Я его не пробовала.
Соня удивилась. Она не могла представить, чтобы у кого-то дома не было варенья. В их доме варенье всегда стояло в кладовке — банки с малиновым, смородиновым, клубничным. Мама варила его каждое лето, и Соня привыкла, что варенье — это норма.
— Как это — не пробовала? — не поняла она.
Софа пожала плечами. Дома они редко делали варенье — мама Ира покупала джем в магазине, в аккуратных баночках с этикетками. Домашнее варенье казалось Софе чем-то из другой жизни — старомодной, деревенской, где пахнет дымом и печёными яблоками.
— Вот и попробуешь, — сказала мама Оля, ставя на стол горку блинов. Блины были толстыми, румяными, с дырочками, сквозь которые сочился пар. — Ешьте, пока горячие.
Первый блин Софа съела со сметаной. Второй — просто с маслом. Третий — с вареньем, и от неожиданности даже приоткрыла рот. Варенье было кислым, густым, с целыми ягодами, которые лопались на языке.
— Вкусно, — сказала она. — Очень.
— Конечно, вкусно, — мама Оля села на свободный стул, пододвинула к себе два блина. — Я из детства рецепт помню. Моя бабушка так пекла. А ей — её бабушка.
— А где они сейчас? — спросила Софа.
Мама Оля помолчала. Соня видела, как её пальцы на секунду замерли над тарелкой. Потом она сказала просто:
— Умерли. Все уже.
Тишина повисла над столом. Только сковородка ещё шипела на плите, остывая.
Софа опустила глаза. Она не умела разговаривать про смерть — дома эта тема не поднималась.
— А моя бабушка тоже умерла, — тихо сказала она. — Я её не помню.
Соня смотрела на неё. Софа сидела, опустив голову, и водила пальцем по краю тарелки, как будто рисовала невидимый круг.
Мама Оля посмотрела на Софу. Помолчала. Потом сказала:
— Ты её не помнишь, но твоя мама помнит. Она тебе про неё рассказывала. Значит, бабушка живёт и в тебе — через мамины рассказы, через то, что ты о ней слышала.
Софа подняла глаза. В них было что-то, чего Соня раньше не видела — не грусть, не надежда, а просто… тишина. Как будто внутри Софы что-то встало на место.
Соня смотрела на них, на маму, на Софу, и молчала. Ей нравилось, когда мама была такой — не деловитой, не озабоченной, не заведённым механизмом, который с утра до вечера что-то делает, убирает, гладит, проверяет уроки, готовит ужин. А просто — живой, тёплой, с морщинками вокруг глаз, которые становились глубже, когда она улыбалась.
Соня посмотрела на мамину шею. Под фартуком, на тонкой цепочке, блеснул крестик — тот самый, который она сама носила, не снимая, но никогда не задумывалась о нём. Мама говорила, его надела ей крёстная при крещении, когда Соне было всего несколько месяцев. Он был маленьким, почти незаметным, но всегда тёплым от тела. Соня вдруг подумала о том, что этот крестик — как мамины рассказы о бабушке. Тоже невидимая связь с теми, кого нет рядом.
— Мам, — сказала Соня. — А можно Софа останется у нас ночевать?
— Не сегодня, — ответила мама. — Надо у Иры спросить. И вообще — вы с утра не собирались, а вечером уже ночевать. В выходные, если Ира разрешит, то пожалуйста.
Софа кивнула. Она не показала, что расстроилась, но Соня почувствовала — по тому, как Софа сжала плечи, по тому, как её пальцы на секунду замерли на краю тарелки.
Соня знала, что сегодня она опять будет одна. В доме, где на кухне капает кран, словно кто-то считает время до её сна. Где за окнами — чёрная, густая темень, а в кустах сирени у забора то и дело шуршит что-то невидимое. Софа знала, что там никого нет. Но знала и другое: когда ты одна, это не имеет значения.
— Спасибо за блины, — сказала Софа вежливо. — Очень вкусно.
— Кушай на здоровье, — ответила мама Оля. — Приходи ещё. Всегда рады.
После ужина девочки вышли во двор. Солнце уже не стояло в зените — оно клонилось к западу, окрашивая всё вокруг в жёлто-розовые тона. Тени от заборов вытянулись, стали длинными и худыми, как цапли. Воздух стал прохладнее, и Соня почувствовала, как вечерняя сырость оседает на коже.
— Твоя мама добрая, — сказала Софа.
— Бывает, — ответила Соня. — А иногда орёт.
— Моя тоже орёт. Но редко. Она больше молчит.
Они сели на лавочку у крыльца Сониного дома. Софа положила голову Соне на плечо. Тимофей лежал у ног, похожий на выброшенную мочалку — свалявшийся, с оторванным ухом, грязный.
— А у тебя папа какой? — спросила Софа. — Он всегда молчит?