- -
- 100%
- +
— А когда? — Софа пододвинулась ближе, заглянула ей в лицо.
Соня помолчала. Посмотрела в сторону поля. Лес чернел на горизонте — такой же, как всегда, тёмный, тихий, терпеливый.
— Когда-нибудь, — сказала она.
Софа кивнула. Она знала, что «когда-нибудь» может означать завтра, а может — никогда. Но от этого слова стало легче. Как будто они поставили себе цель, пусть и далёкую.
---
Домой возвращались другой дорогой — мимо заброшенного дома, к которому папа Паша не разрешает подходить, мимо пустыря с жёлтой, высохшей травой, мимо старых гаражей, на дверях которых кто-то нарисовал огромный череп.
— Смотри, — Софа показала рукой на железные ворота гаража. На них кто-то нарисовал огромный череп — грубо, ярко, но жутко.
— Страшный, — согласилась Соня, притормаживая.
— А мне нравится, — Софа улыбнулась. — Знаешь... я иногда думаю: а что, если мы с тобой — герои? Ну, как в книжках. Идём туда, куда другие боятся.
Соня усмехнулась, посмотрела на подругу:
— А мы идём?
Софа засмеялась, поправила очки, которые съехали от ветра:
— Пока нет. Но когда-нибудь.
Они поехали дальше. Велосипеды скрипели, цепь бренчала, где-то лаяла собака. Соня чувствовала тепло — от солнца, от вкуса мороженого на липких губах, от Софиной улыбки. И ей казалось, что это лето никогда не кончится.
Глава 7.1.
Соня и Софа на соседней улице во дворе двухэтажного дома сидели на качелях — старых, облезлых, с цепями, которые звенели при каждом движении, как колокольчики. Софа держала в руках альбом и рисовала велосипед — тот самый, на котором она сегодня научилась ездить. Велосипед получался кривым, с квадратными колёсами, но это была не ошибка — это был стиль, как объясняла Софа.
— А теперь сделаю раму красной, — Софа перебрала карандаши, выбрала красный и довольно кивнула. — Красный велосипед быстрее.
— Это ерунда, — Соня лениво откинулась на качелях, отталкиваясь ногой от земли. — Цвет вообще не влияет на скорость.
— В моём мире влияет. — Софа подняла на неё глаза, и в них блеснула улыбка. — В моём мире всё влияет на всё.
Соня не стала спорить. Она смотрела на небо — на то место, где солнце встречалось с горизонтом, хотя до горизонта было ещё далеко. И вдруг ей показалось, что воздух изменился. Стал тяжелее, будто кто-то накрыл город невидимым одеялом.
— Софа, — Соня перестала раскачиваться и прислушалась. — Ты чувствуешь?
Софа подняла голову от альбома, поправила очки. Прислушалась.
— Что?
— Не знаю... — Соня повела плечом. — Как будто... давит. Воздух тяжёлый.
Софа огляделась. Всё было как обычно: дома, заборы, тополя, пыльная дорога. Но воздух действительно стал другим — влажным, густым, почти осязаемым.
— Может, дождь будет? — предположила Софа.
— Не похоже. Солнце же светит.
Оно светило. Но уже не так ярко — по краям неба начали собираться тучи, серые, плотные, похожие на вату, в которую кто-то замешал чернила. Сначала Соня подумала, что ей кажется. Но через пять минут тучи заполнили полнеба, а ещё через пять — всё небо.
— Надо идти домой, — сказала Соня, вставая с качелей.
— Успеем, — ответила Софа, закрывая альбом. — Мы же рядом.
Они не успели.
Гроза пришла неожиданно. Не как положено — с юга, с тучами и ветром, предвестниками беды. Она просто случилась. В три часа дня, когда небо было чистым, а солнце висело над городом, как огромный жёлтый глаз, не предвещая ничего плохого.
---
Ветер налетел внезапно — шквалом, который сшиб с забора кепку соседа дяди Вити и погнал её по улице, как перекати-поле. Ветки тополей забились, заскрипели, застонали. Пыль поднялась столбом, ударила в лицо, забилась в глаза.
— Бежим! — крикнула Соня, хватая Софу за руку.
Они побежали. До Сониного дома было метров сто тридцать — через дворы, мимо домов, мимо гаражей. Но ветер дул в спину, подгонял, заставлял спотыкаться. Софа споткнулась, чуть не упала, но Соня удержала.
— Быстрее!
Дождь начался не каплями — стеной. Сразу, без предупреждения, как будто кто-то опрокинул ведро. Вода хлестала по лицу, по плечам, по спине. В один миг девочки промокли до нитки.
— К подъезду! — крикнула Соня, меняя направление. — Не успеем домой!
Подъезд соседней двухэтажки — той самой, что стояла на углу Чехова и Октябрьской — был открыт. Дверь, с металлической ручкой и доводчиком, была распахнута — кто-то подставил кирпич для проветривания. Соня влетела внутрь, таща за собой Софу.
На лестничной клетке зажёгся светодиодный плафон — датчик движения сработал на их появление. Пахло мокрой обувью и чуть-чуть хлоркой.
Девочки замерли, прижавшись к стене. Свет погас — датчик не уловил движения.
— Здесь переждём, — сказала Соня, пытаясь отдышаться. Сердце выстукивало бешеный ритм где-то в груди.
Софа молчала. Она стояла, прижавшись к стене, и смотрела на дверь, за которой бушевала гроза. Очки запотели, стекла покрылись белой пеленой, и мир вокруг стал расплывчатым, как акварельный рисунок, залитый водой.
Соня перевела дыхание, прислушалась к грохоту за дверью. Повернулась к Софе:
— Ты как?
— Мокро, — выдавила Софа. — И страшно.
Соня подошла ближе, взяла её за руку. Ладонь у подруги была ледяной и мокрой.
— Ничего, — сказала Соня, и голос у неё был спокойнее, чем она себя чувствовала. — Гроза быстро проходит.
— А вдруг молния? — спросила Софа, глядя на дверь. — Вдруг ударит?
— Не ударит. Мы в доме.
За окном подъезда, сверкнуло — белым, ослепительным, как вспышка фотоаппарата в лицо.
А через секунду ударил гром — так, что задрожали стены.
Софа взвизгнула и вцепилась в Сонину руку обеими ладонями.
— Не бойся, — сказала Соня, хотя сама испугалась. — Это просто звук. Он не страшный.
— Страшный, — всхлипнула Софа.
Соня не знала, что делать. Дома, когда она боялась темноты, мама Оля просто включала свет и говорила: «Никого нет, спи». Но здесь не было света. И мамы не было. Была только Софа — мокрая, дрожащая, с беспомощно висящими на носу очками.
— Иди сюда, — сказала Соня и обняла её.
Софа прижалась к ней, как маленькая, хотя была всего на год младше. Её плечи тряслись, зубы стучали, но постепенно — минута, другая, третья — дрожь стала утихать.
— Ты боишься грозы? — спросила Соня, чувствуя, как волосы Софы щекочут её щёку.
— Да, — прошептала Софа. — С детства. Когда я была маленькая, мы с мамой жили в другой квартире, на пятом этаже. И однажды молния ударила в дом. Стена загорелась. Пожар был. Маленький, но я помню запах.
— И что потом?
— Потом мы переехали сюда. — Софа подняла голову, и в глазах у неё блестели слёзы. — А я осталась бояться.
Соня молчала. Она не знала, что сказать. У неё никогда не было таких страхов — только темнота, иррациональная, без истории, без причины. Просто темнота, и всё.
— А ты не боишься? — спросила Софа, поднимая голову.
— Боюсь. Но не грозы. Я темноты боюсь.
— А здесь же темно?
— Здесь есть ты. С тобой не страшно.
Софа улыбнулась мокрыми дрожащими губами, но улыбнулась. И Соня вдруг поняла, что это правда: с Софой действительно не страшно. Даже в тёмном подъезде, под раскаты грома, когда за дверью бушует стихия.
---
Гроза бушевала ещё минут двадцать. Дождь стучал по крыше, ветер завывал в щелях, молнии били где-то рядом — каждая следующая громче предыдущей. Но девочки сидели на подоконнике, прижавшись друг к другу, и ждали.
Соня рассказывала истории. Сначала про то, как папа Паша учил её плавать на озере — долго, упорно, без лишних слов, пока она не поплыла сама. Потом про маму Олю, которая однажды забыла выключить утюг и весь день переживала, сгорел ли дом. Потом про то, как они с Софой закопают ещё один клад — побольше, с настоящими сокровищами, может быть, даже с картой сокровищ.
Софа слушала и постепенно переставала дрожать. Очки уже не были мокрыми, стекла прояснились, и она смотрела на Соню своими увеличительными, чуть смешными глазами.
— Ты хорошая, — сказала Софа, когда Соня замолчала. — Знаешь?
— Знаю, — ответила Соня без ложной скромности. — Ты тоже.
Дождь начал стихать. Сначала перестали сверкать молнии, потом гром ушёл куда-то за горизонт, и остался только ровный, успокаивающий шум воды — как будто кто-то включил огромный душ.
— Кажется, кончается, — сказала Соня, выглядывая в дверной проём.
На улице было серо, но не страшно. Асфальт блестел, в лужах отражалось небо — мокрое, тяжёлое, но уже без туч. Пахло озоном и свежестью — тем особенным запахом, который бывает только после грозы, когда воздух становится чистым, как будто его выстирали и прополоскали.
— Пошли, — сказала Соня, беря Софу за руку. — Провожу тебя.
До Софиного дома они шли по лужам — нарочно, потому что Соня сказала: «Раз всё равно мокрые, чего боятся?» Софа сначала стеснялась, потом зашвырнула свои сандалии далеко вперёд и побежала босиком по воде, визжа от восторга.
— Тише, — сказала Соня, смеясь. — А нас увидят и расскажут родителям.
— А пусть смотрят! Гроза же прошла! Можно радоваться!
Она подпрыгнула в луже, и огромный фонтан брызг обдал Соню с головы до ног.
— Ну всё, — сказала Соня, нагибаясь, чтобы зачерпнуть воды в ладони. — Получай.
Водяная битва длилась пять минут. В итоге обе были мокрыми настолько, что хуже уже некуда, и обе смеялись — до слёз, до колик в животе, до хрипоты.
У калитки Софиного дома они остановились, чтобы отдышаться. Софа натянула сандалии обратно, смеясь и отряхивая мокрые ноги.
— Заходи, — сказала Софа. — Мама будет рада.
— Не могу. Меня дома ждут. Я позвоню.
— А завтра встретимся?
— Конечно.
Соня развернулась и пошла обратно, через лужи, через мокрый асфальт, мимо тополей, которые ещё роняли капли с листьев, словно плакали. Софа смотрела ей вслед, прижимая к груди промокший альбом с рисунками — велосипед с квадратными колёсами, красную раму и ещё одно, новое: две девочки на качелях, над ними туча, а из тучи бьёт молния.
Надпись внизу: «Мы не боимся».
Софа долго смотрела на эти слова, потом улыбнулась — той тихой, тёплой улыбкой, которую не замечаешь, пока не присмотришься. Поправила очки, ещё раз взглянула на мокрый асфальт, где скрылась Соня, и, уже без страха, шагнула в дом.
Глава 8.1.
Идея родилась на следующий день после грозы — в понедельник, когда солнце снова раскалило улицу, а делать было решительно нечего. Клад закопан и найден, велосипеды освоены, мультики пересмотрены. Оставалось только то, что лежало за пределами привычного — там, куда они ещё не заходили.
— Сонь, — сказала Софа, лёжа на траве и глядя в небо сквозь очки. — А давай сходим в тот дом?
— В какой? — Соня лениво приподняла голову.
— Ну, в заброшенный. На Октябрьской. Мы мимо проезжали, помнишь? Там ещё череп на гараже нарисован.
Соня приподнялась на локте. Она помнила этот дом — серый, двухэтажный, с выбитыми окнами и облупившейся штукатуркой, похожей на старую кожу. Дом стоял в глубине двора, заросшего крапивой и лопухами, и выглядел так, будто его забыли много лет назад.
— Туда нельзя, — сказала Соня, но в голосе не было уверенности.
— Почему?
— Ну... может, там опасно. И Папа не разрешает.
— А мы посмотрим. Если опасно — уйдём.
Соня подумала. Ей было страшно — не так, как темноты, а как-то по-другому, щекотно, как перед прыжком в воду с тарзанки. Внутри что-то ёкало и звало одновременно.
— Ладно, — сказала она. — Но, если что — убежим.
— Договорились.
---
Они прошли мимо старой церкви, свернули на Октябрьскую. Дома по обе стороны стали реже, асфальт — хуже. Соня узнала этот район: отсюда до магазина было рукой подать. В прошлый раз, когда они возвращались с мороженым, они проезжали здесь — и тогда она заметила странный дом с выбитыми окнами.
Забытый дом стоял на отшибе Октябрьской. Когда-то здесь было общежитие, потом его расселили, потом забыли, а потом он стал ничьим. Двор зарос бурьяном, окна зияли чёрными глазницами, дверь была сорвана с петель и валялась в крапиве.
— Красиво, — сказала Софа, и голос у неё был серьёзным, почти заворожённым.
Соня посмотрела на неё, потом на дом — облупленный, с выбитыми окнами, заросший крапивой. И вдруг поняла, что подруга права. Было в нём что-то величественное. Обречённое, но не сломленное.
— Красиво, — согласилась она. И добавила, переступая через порог: — За мной.
---
Внутри пахло сыростью, плесенью и чем-то сладковатым — может быть, старыми обоями, может быть, гнилыми половицами. Свет проникал через выбитые окна и ложился на пол желтоватыми прямоугольниками, в которых плясали пылинки.
Первая комната была пустой. Ободранные стены, груда мусора в углу, старый матрас с вылезшей наружу пружиной. На матрасе кто-то нарисовал чёрным маркером рожицу — улыбающуюся, с глазами-точками и огромными ушами.
— Кто-то здесь живёт? — Софа прижалась к Соне и зашептала, хотя в доме никого не было.
— Не похоже. — Соня огляделась. — Слишком грязно. Жильцы бы прибрались.
— А если бомжи?
— Бомжи бы тоже прибрались. — Соня пожала плечами. — Немного, но прибрались бы.
Они пошли дальше. Коридор был тёмным, но свет из первой комнаты падал на стены, и Соня разглядела остатки обоев — цветочки, бантики, что-то розовое, детское.
— Здесь была чья-то комната, — сказала Софа тихо. — Девочки. Как мы.
Соня молчала. Она думала о том, кто жил здесь, куда ушёл, почему бросил свой дом. Ей стало грустно — не по-настоящему, а так, щемяще, как бывает, когда видишь старую фотографию незнакомых людей.
Вторая комната оказалась больше. Здесь были остатки мебели — стол на трёх ножках, стул без спинки, железная кровать с панцирной сеткой, на которой когда-то лежал матрас, а теперь только голые пружины, похожие на оскал.
— Смотри, — сказала Софа, показывая на стену.
Там висела фотография. Пожелтевшая, с надорванным краем, приклеенная скотчем, который давно потерял свою липкость и держался на честном слове. На фотографии были дети — трое мальчиков и две девочки, в одежде восьмидесятых, с челками и улыбками. Они стояли на крыльце этого же дома — Соня узнала перила, которые теперь лежали в крапиве.
— Им сейчас лет под пятьдесят, — сказала Соня. — Или больше.
— А где они теперь?
— Не знаю. Может, в Москве. Может, за границей. Может, умерли.
Софа долго смотрела на фотографию, потом перевела взгляд на Соню. — Идём, — сказала она.
---
Лестница на второй этаж скрипела так, будто у неё болели все суставы сразу. Соня ступала осторожно, проверяя каждую ступеньку, прежде чем перенести вес. Софа шла сзади, держась за перила — они были шаткими, но выдерживали.
Наверху было светлее — крыша местами обвалилась, и сквозь дыры пробивалось солнце. Пол был усыпан битым стеклом, щепками, птичьими перьями. В углу сидела ворона, которая не испугалась девочек, а только посмотрела на них чёрным блестящим глазом и отвернулась.
— Здесь кто-то жил, — повторила Софа, оглядываясь. — Птицы. И летучие мыши, наверное.
— Фу, — сказала Соня.
— Они полезные. Комаров едят.
Они прошли вдоль стены, заглядывая в комнаты. Третья была маленькой, похожей на кладовку, с низким потолком и без окон. Четвёртая — просторной, с балконом, на котором ветер шевелил остатки тюля, похожие на привидения.
В пятой комнате они нашли куклу.
Она лежала в углу, среди мусора, раскинув пластмассовые руки. У куклы были светлые волосы — когда-то аккуратно расчёсанные, а теперь спутанные в колтуны. Голубое платье в горошек порвано на груди. Головы не было.
— Ой, — сказала Софа, отступая на шаг. — Это страшно.
— Это просто кукла, — ответила Соня, хотя внутри у неё всё сжалось. — Кто-то выбросил.
— Но почему без головы?
— Отломалась. Дети же ломают.
Софа подошла ближе, присела на корточки. Потрогала куклу за плечо — пластмасса была холодной, шершавой. Перевернула. На спине, на жёсткой коробке, где когда-то была вставлена батарейка, кто-то написал фломастером: «Прости, Настя».
— Её звали Настя, — тихо сказала Софа, переворачивая куклу. — И кто-то перед ней извинился.
Соня подошла, посмотрела на надпись. «Прасти». С ошибкой. Детской рукой.
Ей стало не по себе — не страшно, а как-то щемяще. Как будто она подсмотрела чужую тайну, которую не должна была видеть.
— Пойдём отсюда, — сказала она, и голос у неё был тише, чем хотелось бы.
— Давай, — кивнула Софа.
Они вышли на балкон — оттуда был виден пустырь, поле и лес. Лес чернел на горизонте, как всегда, манящий и пугающий одновременно.
— Сонь, — Софа оперлась на ржавые перила и задумчиво посмотрела вдаль. — А ты веришь, что в том лесу есть что-то необычное?
— Ну... — Соня пожала плечами. — Деревья. Птицы. Звери.
— А что-то ещё?
— Например?
— Не знаю, — Софа чуть улыбнулась, но улыбка была странной, задумчивой. — Духи. Лешие. Или... кто-то, кто там живёт.
Соня посмотрела на лес и вдруг подумала: а если там действительно кто-то есть? Не человек, не зверь. Что-то древнее, что смотрит на город с другой стороны.
— Не думаю, — сказала она. — Там никого нет.
Но в голосе её не было уверенности.
---
Они вернулись домой к обеду. Соня несла в памяти куклу без головы и слово «прасти», написанное детской рукой.
Мама Оля вышла на крыльцо, вытирая руки о фартук.
— Где вы были? — спросила она. — Я волнуюсь.
— Гуляли, — ответила Соня. — На Октябрьской.
— На Октябрьской? — Мама нахмурилась. — Там же дом старый. Заброшенный.
— Мы только снаружи.
— Смотрите у меня. В заброшенные дома не лазать. Это опасно.
— Мы знаем, — сказала Соня и посмотрела на Софу. Та кивнула, соглашаясь.
Теперь это было их секретом. Один большой секрет на двоих маленьких девочек.
---
Вечером, когда Софа ушла домой, Соня сидела на подоконнике и смотрела на лес. Солнце садилось, окрашивая небо в фиолетово-розовые тона, и лес казался чёрным, как вырезанный из картона.
Соня вспомнила ту куклу без головы, надпись «прасти». И подумала: может быть, Настя тоже когда-то хотела, чтобы её простили.
Ей стало страшно. Но страх был не таким, как от темноты. Это был страх перед чем-то, что она не могла объяснить — старыми вещами, чужими жизнями, оборванными историями, которые больше никогда не продолжатся.
Она достала фонарик из-под подушки, нажала на кнопку. Жёлтый свет разогнал тени по углам.
— Раз, два, три, — прошептала Соня. — Никого нет. Четыре, пять, шесть. Я одна.
Глава 9.1.
Незаметно пролетели три недели. Три недели, наполненные солнцем, мороженым, велосипедами, походами в заброшенный дом и долгими вечерами на качелях. Три недели, которые казались бесконечными, когда они длились, и такими короткими — когда закончились.
Август вступил в свои права. Жара спала, но воздух оставался тёплым и тягучим, как мёд. Небо уже не было выцветшим — оно стало глубоким, синим, с редкими белёсыми облаками, похожими на перья. По утрам пахло яблоками — они поспевали, падали с деревьев и лежали на земле жёлто-красными пятнами, привлекая ос.
Соня сидела на лавке у своего дома и смотрела на улицу. Софа сидела рядом. Они молчали — не потому, что поссорились, а потому, что говорить было не о чем. Всё, что можно было сказать, уже сказано. Всё, что можно было сделать — сделано.
— Скучно, — Соня откинулась на спинку лавки и уставилась в небо.
— Ага, — Софа болтала ногами, глядя на свои кеды. — Уже даже мультики надоели.
Они помолчали ещё минуту.
— Хочешь в заброшенный дом? — предложила Софа.
— Мы там уже три раза были, — Соня вздохнула. — Фотографию и куклу нашли... Чего там ещё делать?
— Не знаю, — Софа пожала плечами.
— Может, в лес? — Соня сказала это небрежно, словно, между прочим, но краем глаза посмотрела на Софу — как та отреагирует.
Софа поправила очки, посмотрела в сторону поля. Лес чернел на горизонте, как всегда, но теперь он казался не просто тёмным пятном, а чем-то большим, почти живым.
— Боишься? — спросила Соня.
— А ты?
— Нет. — Соня соврала. Она боялась, но страх был не тем, от которого хочется спрятаться, — наоборот, к которому хочется идти навстречу. Прямо в неизвестность.
— Давай не сегодня, — сказала Софа. — Сегодня мама обещала пирог испечь.
— Ладно. Тогда завтра.
— Завтра.
Но завтра не получилось. И послезавтра — тоже. То у одной были дела, то у другой, то дождь шёл, то мама Ира ушла на смену, и Софа боялась оставлять квартиру без присмотра. А потом наступила суббота, и оказалось, что обе свободны, и погода хорошая, и даже Лёшка не пристаёт (он уехал к бабушке в деревню на неделю).
— Сегодня, — сказала Соня, встретив Софу у калитки.
— Сегодня, — кивнула Софа.
---
Но сначала были дела. Родители не знали о планах — и не должны были знать.
Соня зашла в дом, где пахло борщом. Мама Оля стояла у плиты, помешивая что-то в кастрюле. Папа Паша сидел за столом, чинил, что-то в разобранной соковыжималке.
— Мы с Софой во дворе, — сказала Соня, натягивая кеды. — Погуляем.
— Недалеко, — ответила мама, не оборачиваясь.
— Ага.
— К обеду чтобы дома.
— Ага, — Соня уже взялась за ручку двери.
Соня вышла. На секунду ей показалось, что папа Паша поднял голову и посмотрел на неё. Но она не оглянулась — боялась увидеть в его глазах вопрос, на который не сможет ответить.
У Софы разговор был ещё короче.
— Мам, я к Соне, — крикнула Софа с порога.
Мама Ира сидела за ноутбуком, в наушниках. Она подняла голову, кивнула, помахала рукой. На ней была растянутая футболка и домашние штаны — она опять работала дома.
— Будешь есть? — крикнула Софа громче.
— Потом! — ответила мама, надевая наушники обратно.
Софа закрыла дверь и вышла. Она чувствовала странную пустоту внутри — не обиду, не грусть, а что-то среднее, похожее на сквозняк, который гуляет по пустой комнате.
---
Они встретились у дыры в заборе. Соня нырнула за угол гаража и вытащила старый рюкзак, который спрятала там с утра. Внутри уже лежали бутерброды, вода и фонарик. Софа подошла сзади, и у неё за спиной тоже висел рюкзак — поменьше, с печеньем, комиксом и Тимофеем, которого она сунула в самую последнюю минуту, «для храбрости».
Соня оглянулась на гаражи. Там, за ними, остался её дом и её родители, которые занимаются своими делами и ничего не подозревают. Она почувствовала, как внутри кольнуло. Не страх. Стыд. Она врала маме, уходя «во двор». А сама шла в лес, куда ей запрещали.
— Ты тоже спрятала? — спросила Соня.
— За крыльцом, — шепнула Софа. — Мама не видела.
— Ты серьёзно? — спросила Соня, кивнув на рюкзак, из которого торчала лохматая Тимофеева голова.
— А вдруг пригодится?
— В лесу?
— В лесу всякое бывает.
Соня вздохнула, но спорить не стала. Она сама взяла с собой папин фонарик — большой, тяжёлый, с резиновой ручкой.
— Идём? — спросила Соня.
— Идём.
Она пролезла первой. Сетка-рабица противно скрипнула, зацепившись за Сонину косу. Софа пролезла следом, чуть не порвав шорты о торчащий прут.
С этой стороны забор выглядел иначе — старым, ненужным, словно он отгораживал не двор от пустыря, а прошлое от будущего. Соня посмотрела вперёд, на пустырь, за которым густел лес, и сказала: — Пошли.
Они пошли.
---
Тропинка вилась между гаражами, потом вывела на пустырь, заросший жёсткой, колючей травой. Здесь пахло бензином и ржавчиной — кто-то давно разобрал старые машины и бросил детали прямо в бурьян. Соня наступила на промасленную тряпку, выругалась (тихо, чтобы Софа не слышала), отбросила её ногой.
До опушки оставалось метров триста. Лес приближался медленно — сначала отдельные деревья, потом кусты, потом тень, которая легла на тропинку, словно кто-то накрыл землю огромным одеялом.
— Страшно? — спросила Соня.
— Немного, — честно ответила Софа, и голос её дрогнул. — А тебе?
— Тоже немного.
Они взялись за руки. Ладони были влажными — от волнения, от жары, от предчувствия. Соня почувствовала, как внутри разливается что-то тёплое и тревожное одновременно — как перед прыжком с вышки, когда ноги уже оторвались от бортика, а вода ещё далеко.
— Мы же недалеко, — сказала Софа, будто уговаривая себя. — Просто посмотрим и вернёмся.
— Конечно, — ответила Соня. — Часа через два.
— Мамы не узнают?
Соня помолчала. Посмотрела назад, на дома, которые уже почти скрылись за тополями.
— Не узнают, — сказала она.
Они шагнули в тень. Лес принял их — тихий, зелёный, прохладный. Трава сменилась мхом, воздух стал влажным и густым, пахло хвоей и прелыми листьями.
Сзади, за их спинами, остались гаражи, пустырь, забор, улица Чехова — весь привычный, понятный мир, который знал их с детства. Впереди было нечто иное — то, чего они ещё не видели, не трогали, не нюхали. То, о чём мечтали, сидя на лавочке у дома.