Буря идентичности. Том 01

(И почему это не то, чем вам кажется)

«Идентичность — это не то, что у вас есть. Это то, из чего вы сделаны». — Эрик Эриксон

Слово «идентичность» звучит как что-то из учебника психологии. Что-то про самоопределение, самовосприятие, «кем я себя считаю».

Но если отойти от определений и спросить человека в середине кризиса, что он переживает, — слова будут другие. Люди говорят: «Я не знаю, кто я». «Всё, что раньше было моим, теперь кажется чужим». «Я как будто ношу чужое лицо». «Я играю роль, но не понимаю, кто играет».

Это и есть кризис идентичности — не в учебнике. В жизни.

Что Эриксон понял раньше всех

Эрик Эриксон — датско-американский психолог, который сам был незаконнорождённым сыном неизвестного отца и никогда не чувствовал себя своим ни в одной культуре — описал кризис идентичности в 1950-е годы. Он знал о нём не только теоретически.

Эриксон предложил восемь стадий психосоциального развития (от греч. psyche — душа и лат. socialis — общественный: этапов, на каждом из которых внутреннее развитие человека неотделимо от его отношений с другими людьми). Пятая стадия — примерно от двенадцати до двадцати двух лет — это противостояние между идентичностью и ролевой путаницей.

Идентичность, по Эриксону, — это не набор характеристик. Это связность: ощущение, что «я» в прошлом, «я» сейчас и «я» в будущем — один и тот же человек. Что есть что-то непрерывное, несмотря на все перемены снаружи.

Ролевая путаница — противоположное состояние: ощущение, что «я» фрагментировано. Разные «я» в разных ситуациях. Ни одно не кажется настоящим.

Добродетель, которая рождается из успешно пройденной пятой стадии, — Верность (Fidelity). Способность быть верным своим ценностям, своему выбору, своим отношениям — не потому что так надо, а потому что это действительно твоё.

Без Верности — диффузия. Человек продолжает примерять чужие лица, не находя своего.

Истинное и ложное

Британский психоаналитик Дональд Уинникотт добавил к этой картине важнейшее клиническое различие: истинное «я» против ложного «я».

Ложное «я» — это не обман и не патология. Это адаптация. Когда маленький ребёнок понимает, что определённые его импульсы, реакции, желания вызывают у родителей тревогу, раздражение или холод, — он учится их прятать. Не потому что злой или трусливый. Потому что зависит от родителей буквально, физически — и любовь родителей необходима для выживания.

Ложное «я» — это слой адаптаций, который защищает истинное «я» в детстве. Оно функционально. Оно нужно.

Проблема возникает позже, когда ложное «я» захватывает слишком много пространства. Когда человек уже не может отличить — вот здесь я настоящий, а вот здесь играю роль. Когда роль стала единственным лицом.

Кризис идентичности — это момент, когда истинное «я» начинает прорываться. Уинникотт назвал этот процесс формулой, которая звучит странно до тех пор, пока не становится понятна: breakdown before breakthrough — срыв предшествует прорыву.

Срыв — это не сломанность. Срыв — это то, что происходит с куколкой перед бабочкой. Ткань гусеницы буквально растворяется внутри. Это не разрушение. Это условие рождения.

Эриксон и бессознательное: другой угол зрения

Когда говорят об идентичности, почти никогда не говорят о роли бессознательного. Но именно оно хранит то, что Уинникотт называл истинным «я».

Милтон Эриксон — психиатр, которого считают отцом современной клинической гипнотерапии, — работал с идентичностью иначе, чем его современники. Он понял раньше многих: то, что человек не может сказать вслух и что не поддаётся сознательному анализу, отлично поддаётся другому виду доступа.

Один из самых известных его случаев — работа с молодой женщиной, страдавшей депрессией и острым ощущением «чужой жизни». Эриксон проводил с ней то, что впоследствии назвали «регрессией к ресурсу»: в состоянии транса она возвращалась к моментам, когда истинное «я» было живым — до того, как адаптации его накрыли. Не чтобы «вспомнить травму». Чтобы восстановить контакт с тем, кто был внутри до ложного «я».

Этот подход описан в его книге «Человек из февраля» (The February Man, 1989, совместно с Эрнестом Росси) — одной из редких полных транскрипций терапевтической работы Эриксона. И именно здесь проходит нить, связывающая Уинникотта с гипнотерапией: бессознательное не враг и не хаос. Оно хранит то, что было спрятано ради выживания, — и ждёт возможности вернуть это обратно.

Почему именно сейчас

Подростковый мозг — не недоделанный взрослый мозг. Это специфическое состояние с собственной логикой.

Префронтальная кора (передние отделы коры головного мозга, отвечающие за планирование, оценку последствий и сдерживание импульсивных реакций) в подростковом возрасте ещё не созрела. Она продолжает формироваться примерно до двадцати пяти лет. Миндалина (небольшая структура в глубине мозга — центр эмоциональных реакций, особенно страха и тревоги) работает на полную мощность.

Отсюда — интенсивность переживаний, которая взрослым кажется несоразмерной. Но именно эта интенсивность делает период 12—22 лет самым насыщенным с точки зрения личностного формирования. Нейропластичность — способность мозга перестраиваться — в этот период максимальна.

Природа сделала это намеренно.

Почему этот кризис — первый

Кризис идентичности — не просто возрастной этап. Это фундамент.

Подлинная близость с другим человеком — кризис II — возможна только тогда, когда есть ощущение собственной идентичности. Нельзя по-настоящему слиться с кем-то и при этом не потерять себя, если «себя» ещё не найдено.

Встреча с вопросом «это всё?» в сорок пять лет — кризис III — будет в разы острее, если в восемнадцать человек выбрал жизнь по чужому плану и прожил двадцать семь лет, не зная, чего хочет сам.

Ответ на вопрос «была ли моя жизнь настоящей?» в семьдесят — кризис IV — будет зависеть от того, как был дан ответ на «кто я?» в восемнадцать.

Не в том смысле, что от этого периода зависит всё навсегда. Идентичность — не приговор. Человек продолжает меняться и после двадцати. Но фундамент закладывается здесь.

«Идентичность — это не то, что находят однажды. Это то, что строится — снова и снова». — Джеймс Марсия

В 1960-е годы американский психолог Джеймс Марсия взял теорию Эриксона и сделал с ней кое-что практически важное: он описал четыре различимых состояния, в которых человек может находиться по отношению к своей идентичности.

Это не типы личности. Это не ярлыки. Это — текущие позиции. Человек может переходить из одной в другую. Может застревать. Может регрессировать под давлением.

Два ключевых вопроса, на которых строится система Марсия: — Есть ли обязательства? (Сделал ли человек выборы — в ценностях, профессии, отношениях — и принял ли их как свои?) — Был ли поиск? (Задавал ли человек вопросы о том, чего хочет — или принял данное без исследования?)

Четыре комбинации этих вопросов дают четыре состояния.

Состояние первое: Диффузия

Нет обязательств. Нет поиска.

Маша двадцать лет. После школы поступила на экономику — «ну надо же куда-то» — и уже на третьем курсе не может объяснить, зачем она там. К учёбе относится безразлично. К работе — тоже. Отношения начинаются и заканчиваются без особого смысла.

«Мне в общем-то всё равно, — говорит она. — Ну буду бухгалтером, не буду. Какая разница».

Это не спокойствие. Это диффузия. Отсутствие и поиска, и направления. Апатия, которая выглядит как флегматичность, но на самом деле — защитная реакция. Если я не начинаю искать — меня не разочарует то, что не найду.

Диффузия может выглядеть как расслабленность, как «свободный дух», как нежелание «заморачиваться». Но за ней — вакуум, который со временем становится всё тяжелее. Люди в состоянии диффузии особенно уязвимы для чужих идентичностей: они легко попадают под влияние харизматичных людей, групп, идеологий — просто потому что у них нет своего внутреннего компаса.