Молчаливый сговор

Глава 4. Явка засчитана

За аркой её никто не остановил.

В прошлый раз на этом месте была очередь на полдня — с писарем, с горой чужих сундуков, с тётушкой, которая никуда не хотела везтись. Теперь она просто прошла — с сумкой на плече, мимо, внутрь, — и ни одна живая душа не спросила, кто она и куда. Знак на груди, лицо в списках, походка своя. У своих не спрашивают.

К такому она ещё не привыкла. Привыкать было приятно.

Двор жил съездом — вполсилы, по-зимнему. У складов разгружали двое саней. Старший с Клинка нёс сундук на плече легко, как хлеб. Кто-то кого-то хлопнул по спине так, что с карниза осыпался снег. Через двор, наперерез, промчалась девица с воплем «Мои лыжи! Кто взял мои лыжи?!» — и по тому, как незаинтересованно все смотрели ей вслед, лыжи взяли все. Ну а что? Лыжи — продукт ходовой, нечего глазами хлопать.

Академия за две недели сбросила остатки осеннего наряда и всерьёз оделась в зиму. На красной башне лежал снег, на серой лежал снег — чёрная стояла голая: то ли снег её найти так и не смог, то ли она с ним не разговаривала. У водостоков наросли ледяные бороды. Из труб поднимался дым, прямой, столбами — мороз держал его, как держат свечи.

Огоньки зимовали гроздьями: жались в нишах по пять, по шесть, тесно, как воробьи под стрехой, и грелись друг о друга. Один отделился, подлетел, сделал вокруг Айры круг — доложился — и поспешил обратно в гроздь: холодно.

У большого сугроба возле столовой обнаружился голый призрак-старик. Он стоял в снегу по колено — не проваливаясь, а как бы из принципа — и проводил смотр.

— В моё время мело гуще, — сказал он. Не ей — сугробу. — Мело с понятием. Неделями. Сугроб стоял от ворот до кухни, единый, с настом — по насту телега шла и не спрашивала. А ты что? Навалило тебя за ночь — и доволен. Рыхлый. Ни хребта, ни осанки. С южного бока уже поплыл, я всё вижу. В моё время такие, как ты, до весны не доживали — сами таяли. Со стыда. И правильно делали, потому что сугроб — это не куча, сугроб — это статус...

Айра миновала их между «хребтом» и «осанкой»: уличная наука учила распознавать нотации, у которых не бывает конца, а бывает только разгон.

— ...и я ведь не для себя стараюсь! — догнало её в спину уже у самых дверей. — Мне-то что, я умер! Но тут же Графиня ходит. Её почтенные дочери! Как можно показывать им такой, с позволенья, снег?..

Сугроб виновато молчал.

В западном крыле стояла тишина нежилых дверей — полкрыла ещё не съехалось, и шаги отдавались дальше обычного. Зато с её пролёта уже слышалась деловитая возня и мягкий стук перекладываемого добра.

Дверь напротив её собственной стояла настежь, и из неё пахло воском, новым мылом и бойкой торговлей.

Тевр сидел на полу своей комнаты, а вокруг него, как войско на смотру, стояли ряды: свечи вязанками, чай в холщовых мешочках, мыло брусками, и отдельно, на почётном месте, — жестяная коробка, от которой пахло пряником. Сам он держал в зубах огрызок грифеля и что-то писал в тетрадке, шевеля губами.

— О, — сказал он, не выпуская грифеля, отчего вышло «а». Потом выпустил. — С возвращением, соседка. Осторожно, не наступи на третий курс. Вот эти два ряда, у порога, — третий курс, они уже расписаны.

— Вижу, лавка пережила зиму. — Айра прислонилась плечом к косяку, не заходя: пол в этой комнате был витриной.

— Это не лавка. — Тевр даже отложил тетрадку: таких серьёзных вещей с грифелем в зубах не говорят. — Лавка — это где торгуют. А я достаю. По дружбе. Друзей у меня много, у друзей нужды, вот и всё.

— А записи?

— А записываю, чтобы никого не обидеть. По справедливости.

— А третий курс, который расписан?

— Очередь дружбы.

— Как каникулы прошли? Как город? — сдалась Айра.

— Город стоит. Отец кланялся. Я ему про тебя немного рассказал, он говорит: «Держись этой Сол. Сразу видно — честная девушка. Такая плохому не научит!» А, и кстати. — Тевр порылся в рядах, вытащил свёрток и протянул ей через порог. — Это тебе. Свечи, те самые, которые не текут. И пряник.

Честная? Не научит? Ох-хо-хо. Ладно, что он там такое припас?

Айра взяла свёрток и взвесила его на ладони. Свёртка было много.

— Почём?

— Нипочём. — Тевр вздохнул с лёгкой мукой человека, которого всё ещё почему-то воспринимают как торгаша, хотя это очевидно не так. — Отец сказал: соседке — бесплатно. Я говорил, что так нельзя, что это подрывает морально-нравственные устои. Он сказал: и хорошо, что подрывает. Я спорил. Я проиграл.

А, ну это я могу, это я умею.

— Соболезную.

— Переживу. — Он снова взялся за тетрадку, но тетрадка его не удержала. — Новости рассказать? У меня много. Веснушчатый с Клинка на каникулах женился — говорит, само вышло. В лекарской новая кастелянша, порядки завела: теперь всё по журналу, даже чихнуть. А у стража на воротах, обозные жалуются, новая поэма. Про овёс.

— Уже про капусту. Я под неё входила.

— Значит, цикл. — В голосе Тевра появилось уважение к масштабу. — Отец говорит, возчики скоро доплачивать станут, чтобы через южную стену: с мешками, но без искусства.

По коридору протопали шаги — Тевр аккуратным, привычным движением накинул на пряничную коробку пустой мешок. Шаги ушли к лестнице. Мешок он снял.

— Серак? — спросила Айра.

— Серак вечером приедет. Это так, общая готовность. — Тевр разгладил мешок, как разглаживают рабочий инструмент. — Но при нём коробку лучше не показывать. Он же спросит, откуда пряник. А врать я не умею, ты знаешь. А правда ему не понравится: пряник, скажем так, въехал в академию не через ворота.

— А через что?

— Через то, о чём человеку с тонкой душой знать незачем. — Тевр поглядел на неё честно. — Я его тонкую душу берегу.

Под уважительным взглядом Айры он собрал два ряда третьего курса в короб и ушёл разносить — «пока все по комнатам, потом ищи их».

Айра вернулась к себе. Кровать была её, одеяло — её, вмятина на тюфяке — её собственная, никем за две недели не пересиженная. Странное имущество. Приятное. Она послушала, как в коридоре стихают шаги Тевра — голос его здоровался с каждой дверью по очереди, — потом встала и подошла к подоконнику.

Камень сидел в кладке плотно, своим, незаметным. Она сняла его без звука, привычным хватом.

Тряпица лежала как лежала. Три листка внутри — как она их сложила той ночью: про куртку и мазь, «Он здесь», «Не ищи». Волосок, которым она перетянула тряпицу перед отъездом, был цел, узелок — её узелок, никем не перевязанный. Никто не приходил.

Она сидела на корточках у стены и смотрела на свёрток дольше, чем требовало дело.

По всем правилам её науки схрон, который знает чужой, — не схрон. Точка, которую засветили, сгорает: выноси, что лежит, и не возвращайся. Правило старое, кровью писанное, и всю осень она жила по нему — а теперь сидела и держала в руках прямое его нарушение.

Он знал это место. Он вошёл, положил и вышел, и по всей её науке отсюда полагалось съезжать этой же ночью.

Она завернула листки обратно в тряпицу и уложила под камень.

А по его науке — он оставил мне дверь открытой. В открытые двери не съезжают. В них смотрят.

И я в них посмотрю. Первая.

На камне, у самого края, зацепилось несколько волосков — короткие, кошачьи.

Серые.

Айра сняла один, покрутила на просвет. Кота она видела не так уж часто — он сам решал, когда его видно, — но уж что-что, а масть его она знала твёрдо: чёрный. Чёрный весь, до последнего уса, без единого серого волоса — темнота в форме кота.

А эти были серые. Все до одного.

— Ты, значит, сторожил, — медленно сказала она пустой комнате. — А поседел с чего?

Комната промолчала. Как всегда, очень содержательно.

Самого сторожа видно не было. Ни на кровати, ни на подоконнике, ни в углу, из которого он любил осуждать. Две недели она про это честно не думала — в городе хватало своего, — а тут вдруг выяснилось, что комната без него стоит какая-то... непроинспектированная.

— Я не скучала, — предупредила Айра на всякий случай. — Даже не надейся.

Она отломила от пряника Тевра угол — большой, несправедливо большой, с глазурью — и положила на край кровати.

— Это не тебе. Это просто лишний.

Напоследок она села на кровать — на дальний от пряника край — и закрыла глаза. Просто так.

Тьма пришла сразу. Гладкая, глубокая, будто никуда и не съезжала: стены на вдох стали стеклом, этажом ниже по стеклу плыло чьё-то тёплое пятно со свечой. В затылке привычно заныло: цена известная.

— То есть тут ты приходишь, — сообщила Айра темноте. — Прекрасно. Разговор о твоём поведении будет позже.

Темнота не ответила, но присутствовала. Уже что-то.

А когда она открыла глаза, из-под кровати уже высунулась чёрная лапа — неторопливая, хозяйственная — и тащила пряничный угол к себе в темноту, зацепив когтями, как багром. Чёрная, как ей и полагалось. Обычного, будничного чёрного цвета.

— Не смотрю, — сказала Айра и закрыла глаза обратно. — Не смотрю, не смотрю.

На этот раз она продержала их закрытыми подольше, с запасом. Под кроватью деликатно хрустело.

Когда она открыла глаза, пряника не было, лапы не было, и вообще ничего не было — комната стояла пустая, как и положено комнате, в которой не живёт кот, которого не существует.

Инспекция, выходило, никуда не отлучалась.

Тай вошла без стука — Тай вообще считала стук формой недоверия, — с мешком через плечо и с морозом на воротнике. Мороз на ней таял быстрее, чем ему положено.

— Так, — сказала она с порога вместо здравствуй. — Стоишь. Живая. Уже хорошо. Повернись.

— Ты меня вчера видела.

— Вчера не считается: было темно, и ты тыкала в меня черепком. — Тай крутанула пальцем. — Повернись.

— Зачем?

— Мать велела посмотреть, не отощала ли ты за каникулы. Я обещала доложить. — Тай обошла её кругом, сощурившись, как оценщик. Вертикальные зрачки в жёлтом сузились до ниток. — Отощала. Докладывать не буду, а то и самой влетит, буду исправлять на месте.

Мешок лёг на кровать и распахнулся. Оттуда пошло тепло и корица — так плотно, будто в мешке две недели топили печь. Свёртки, горшочек, залитый воском, связка сушёных яблок, ещё свёртки.

— Это всё мне нельзя, — Тай выкладывала не глядя. — В смысле — можно, но мать сказала «отвези подруге», а врать матери я умею только письменно. Держи. Это перечное, от него слезятся глаза и хочется жить. Это яблоки. Это... — она понюхала горшочек, — это не спрашивай, но оно съедобное. Кажется.

— Передай матери...

— Сама передашь. Она сказала: пусть приезжает летом, я посмотрю, кого моя дочь называет своей. — Тай сказала это легко, между свёртками, и только кончики ушей у неё чуть двинулись — по-демонски, самую малость. — Я ответила, что ты занята. Что у тебя учёба, служба и склонность к неприятностям. Она сказала: значит, наша.

Айра аккуратно расправила связку яблок. Яблоки были нарезаны кружками, высушены до звона и нанизаны на нитку, как бусы, — кто-то сидел и делал это руками, кружок за кружком, для человека, которого в глаза не видел.

— Скажи ей... — начала она, и голосу понадобился лишний вдох. — Скажи, что яблоки я оценила.

— Она знает. — Тай нырнула в мешок. — А, вот ещё.

Из мешка, с самого дна, появился голыш — тот самый, речной, гладкий, знакомый до последней щербинки. Тай сунула его Айре в руки. Он был горячий насквозь.

— Возвращаю. У меня он балуется, ему скучно: я и так горячая, ему при мне работы нет. А ты мёрзнешь тихо и никому не говоришь. — Она застегнула пустой мешок с видом завершённой поставки. — Пусть служит: выучка без дела киснет. И отказы не принимаются.

— Есть, командир. Тогда и ты держи. — Айра вытащила узел Павы. — Велено передать. Не мне — тебе.

Тай развязала, сунула нос внутрь и уважительно присвистнула:

— Пава. Ценит. — И, не глядя, пододвинула два пирожка к ней: делилась Тай не думая, как дышала.

— Вооот. — Тай села рядом, от неё повалило жаром — и у Айры сами собой оттаяли пальцы, те, что от самых ворот так и держали холод. — Прощальный обед, кстати, был на шесть блюд. Я героически съела все шесть: мать считает, что в академии кормят плохо и мало, и я не стала спорить с добавкой.

— Правильно. С добавкой вообще не спорят.

— Вот и я так решила. — Тай подтянула колени и посмотрела на Айру сбоку, жёлтым глазом, уже без смеха. — Две недели без этого места. Ни плаца, ни столовой, ни Брека с его «зови, а не тужься». Я чуть не умерла со скуки — вчерашний почтовый не в счёт: почтовые не приключение, почтовые — доставка. Только не говори никому, что я по этому месту скучала.

— Могила.

— Вот и я про то же — даже могилы приличной не случилось. — Она встала и потянулась так, что хрустнуло. — Идём вниз. Ужин через час, а до ужина я хочу посмотреть на доску: вдруг расписание уже повесили, и там опять лектор Эйн с утра. Мне нужно знать заранее, сколько во мне будет смирения.

Доска в нижней галерее была пуста — ни расписания, ни циркуляров, ни единого завалящего распоряжения. Голая доска. В академии, где бумага плодилась сама собой, зрелище выходило почти неприличное.

— Безобразие. — Тай изучила пустоту с обеих сторон. — Я готовилась смиряться, а смиряться не с чем. Куда я теперь дену столько выдержки?

— Ты можешь попробовать... смириться с этим?

— Не-е-е-е, смирение так не работает.

Как оно работает, Тай объясняла всю дорогу до столовой. Выходило, что смирению нужен противник. Лучше — два, чтобы было из чего выбирать.

Столовая в первый вечер была полупустой и гулкой: съехалась хорошо если треть, и голоса под сводами ходили редкие, каждый сам по себе. Из котла давали гороховую похлёбку с копчёным салом, и хлеб был свежий — по случаю начала семестра кухня расщедрилась: тренировалась перед большим наплывом.

Они устроились на своём месте, у колонны. Тай наворачивала за двоих и грелась о собственную миску исключительно из уважения к оной.

Айра успела съесть половину, когда напротив, бесшумно, как умеют только очень тревожные люди, возникла Ним — со своей ложкой, разумеется: казённым Ним не доверяла принципиально. Платок на ней был ещё дорожный, не снятый: к столу она пришла раньше, чем к себе. Это говорило о серьёзности дела.

— Ты в крыле живёшь, — шепнула она, поставив свою ложку черенком в стол. — Ты замечаешь. Скажи мне честно: за каникулы в крыле было постороннее движение?

— Меня не было, — сказала Айра. — Я уезжала.

— Знаю. Первым утром уехала, вернулась сегодня до полудня. — Ним сообщила это без нажима, как сверяют список покупок. — Потому тебя и спрашиваю последней. Кто оставался, все говорят — тихо было. Но ты замечаешь то, чего не было. Вернулась — что заметила?

— А что нужно было замечать?

— Вот. — Она подалась ближе. — Я перед отъездом оставила восемь заначек. Восемь. Приезжаю — восемь. Всё на месте. Ничего не тронуто.

— И?

— И это очень подозрительно, — отчеканила она. — Ровно никогда не бывает. Когда всё ровно — значит, кто-то очень постарался, чтобы было ровно. Я теперь всё перепрятываю.

— Ним, — осторожно сказала Айра, как говорят с человеком на карнизе. — А когда неровно?

— Когда неровно — понятно, кто и зачем. — Ним пожала плечами почти спокойно. — Воры, крысы, нтары — это всё понятно, привычно. Но тут что-то другое. Кто-то нашёл все восемь и решил, что это мелочь. Он ждёт, Сол. Ждёт, пока я заброшу туда что-то крупное. — Она встала, подобрала ложку и уже над столом добавила, глядя чуть мимо: — Я не жаловаться приходила. Просто ты — замечаешь. Если вдруг что... Скажи мне. Можно ночью. Я не сплю, я проверяю.

И ушла перепрятывать. Тай проводила её с уважением.

— Знаешь, что страшно? — Тай подобрала хлебом со дна миски. — В прошлом году я бы засмеялась. А теперь сижу и думаю: а ведь логика железная.

Это я их испортила или они всегда такие были?

За старшим столом, где кучковались съехавшиеся раньше времени, ходил свой разговор — Айра не слушала, но уличное ухо работает без спроса: «...все осенние разом, я вам говорю, первой же неделей... — ...не имеют права, это инспекция сорвала, не мы... — ...права у них имеются, на то они и... — ...кто первым в очередь на пересдачу, тот, считай, отмучился...» Слова «зачёты» и «очередь» Айра решила до завтрашнего утра считать несуществующими. Ей и за первые несколько месяцев этого добра хватило.

В дверях мелькнул Тевр с коробом на плече и лицом человека, у которого разом сбылись все заказы:

— Обоз пришёл! Серак приехал! — сообщил он на ходу, никому и всем. — У меня для него отложено!..

И сгинул в сторону двора. Тай посмотрела ему вслед и вздохнула с умилением:

— Всё. Семестр начался. Официально.

Резерв никто не отменял.

Айра выяснила это ещё с лестницы, по бумажке на доске крыла: «Дисциплинарный резерв — согласно установленному порядку». Порядок был установлен осенью, пунктом сорок третьим, и продолжительность его определял ректор. Ректор распоряжений не давал. Пункт сорок третий стоял себе, как стоит забытая на плацу метла — никому не нужная и совершенно законная.

Так что в семь часов вечера первого же дня она поднялась по знакомой лестнице в приёмную.

Приёмная встретила её без перемен: знакомый журнал на краю стола, чернильница с пером наготове — а на подоконнике, заняв его весь, спала Дисциплина. На звук шагов кошка приоткрыла один глаз, опознала — а, эта, — и глаз закрыла: явка засчитана.

Айра расписалась в графе «явка», с удовольствием выведя хвостик — соскучилась. Где-то за одной из здешних дверей сидел писарь, знавший её адреса лучше неё самой. Ему она при случае выведет хвостик отдельно.

Дверь кабинета стояла приоткрытой — на ладонь: хочешь — считай приглашением, хочешь — не считай.

— Адептка Сол. Зайдите. — Голос из-за двери решил за неё.

Нет, всё-таки определённо приглашение.

В кабинете горели свечи, пахло чернилами и — слабо, самую чуточку — грозой, как пахнет за час до неё, когда небо ещё чистое, но ты уже знаешь, что скоро промокнешь до нитки. За столом, за перьями и стопками, сидел ректор Архонтии, небезызвестный в узких кругах (в лице Айры и Кота) как И. Дейн. Он работал с таким видом, будто две недели никуда не девались, а просто стояли в очереди на подпись. Шкаф, к которому подходил ключ в её манжете, стоял себе у стены — смирный и никакой. Она на него старательно не посмотрела — так старательно, что это, наверное, было слышно.