Убийство на далеком астероиде

Я вошёл в «Свежевыжатый» через служебный вход. Лин уже стояла у стойки. При моём появлении она не обернулась — просто подвинула турку на конфорку и сказала:

— Третья чашка будет?

— Будет, — ответил я. — Сегодня день долгий.

— Сегодня день последний, — поправила она. — Это разница.

Я сел за свой столик у стены. Она налила кофе. Мы помолчали. Гирлянда мигала. На доске с меню «Оправдательный — СЕГОДНЯ» было подчёркнуто уже тремя линиями, и меловая пыльца осела на бортик, как лунная пыль.

Я проверил внутренний карман. Ключ был на месте. Накладная Грегора шуршала при каждом движении. Через несколько часов всё закончится. Так или иначе.

Лин поймала мой взгляд.

— Ты как? — спросила она.

— Вру, что готов.

— Это нормально, — она взяла свою чашку. — Я тоже вру.

За окном, в гидропонном саду, фиолетовые лампы начинали утренний цикл. День начался.

Утро. Визит Корвина

Колокольчик звякнул в четверть десятого. Я не обернулся — сидел лицом ко входу по старой привычке, от которой не избавиться даже под угрозой трибунала. Лин стояла у стойки и протирала чашку. Ту самую, фарфоровую, с тонкими стенками, которую берегла для особых случаев. Или для дней, которые этого заслуживали. Сегодняшний, видимо, подходил под оба определения.

Корвин вошёл, и я сразу заметил: что-то не так. Нет, он был в том же безупречном сером костюме земного покроя. И пахло от него всё тем же антисептиком. Но пиджак сидел криво — левое плечо ушло на полсантиметра ниже правого, — а галстук был затянут слабее, чем требует устав. Под глазами залегли тени, глубокие и зеленоватые, как у человека, который не спал двое суток и за это время успел проиграть какую-то важную внутреннюю войну.

В руках он держал планшет. Я знал, что на экране. Повестка. Дело номер семь-Т. Передача в колониальный трибунал.

Лин перестала протирать чашку.

— Господин Корвин, — сказала она ровно. — Чай? Или сегодня вы всё-таки рискнёте кофе?

Он покачал головой. Не резко — устало.

— Воды. Если можно.

Лин налила ему воды из графина. Он взял стакан обеими руками, но не сделал ни глотка. Просто держал, как держат вещь, которая не даёт рукам дрожать. Потом положил планшет на стойку, экраном вверх. Строчки приказа светились холодным синим.

— Шериф Джон, — произнёс он, и голос у него был не такой, как в прошлые разы. Тише. Суше. — Я обязан уведомить вас официально. Дело передаётся в колониальный трибунал. Слушание назначено на завтра, девять утра.

Я не притронулся к планшету. Просто смотрел на Корвина. На его пальцы, сжимавшие стакан. На то, как он избегает моего взгляда. На то, как его левая рука — та, что не держала стакан, — машинально коснулась нагрудного кармана и тут же отдёрнулась, словно он укололся.

Я видел этот жест раньше. Так делают люди, которые носят в кармане что-то, о чём не хотят говорить, но не могут выбросить.

— Завтра в девять, — повторил я. — Вы продержались дольше, чем я ожидал.

Он вздрогнул. Не от моих слов — от того, что я вообще заговорил. Пауза растянулась. Лин отошла к плите, сделала вид, что поправляет турку. Корвин проводил её глазами и вдруг спросил — тихо, совсем не официально:

— Шериф... могу я спросить?

Я ждал.

— Почему вы не пытались бежать? — Он поднял глаза, и в них была муть, как в чашке с растворимым кофе, когда порошок не до конца растворился. — Вы ведь знали, что за вами придут. У вас было время. У вас были связи. Грузовой сектор, частные перевозчики... Вы могли уйти. Почему вы остались?

В кофейне стало тихо. Так тихо, что я слышал, как гудит резервный аккумулятор кофемашины №4 и как где-то далеко, в грузовом доке, перекликаются погрузчики.

Я посмотрел на него. На его мятый галстук. На его дрожащие пальцы. На его карман, где, я теперь почти не сомневался, лежала фотография верстака Тома — та самая, которую Мира подложила ему два дня назад.

— Потому что я не убивал Тома, — сказал я. — А вы это знаете.

Корвин замер. Его лицо не изменилось — он был слишком хорошим бюрократом, чтобы терять лицо, — но рука, сжимавшая стакан, побелела в костяшках. Он поставил стакан на стойку. Звук получился слишком громким.

— Я... — начал он и осёкся. Потом отдёрнул руку от планшета, развернулся и пошёл к двери. Быстрее, чем требовала вежливость. Быстрее, чем позволял протокол.

У самого выхода он на секунду задержался. Не обернулся. Просто стоял, держась за ручку двери, и молчал.

— Я не подписал финальный отчёт, — сказал он тихо. — Ещё нет.

И вышел.

Колокольчик звякнул. Дверь закрылась. Планшет с повесткой остался лежать на стойке, и его экран медленно гас, сворачивая строчки приказа.

Лин взяла стакан, из которого Корвин так и не сделал ни глотка, и вылила воду в раковину.

— Он почти наш, — сказала она.

— Почти, — согласился я.

— Что у него в кармане?

— Думаю, фотография. С верстака Тома. С правилами.

— Мира?

— Мира.

Лин кивнула. Ничего не добавила. Просто взяла турку и налила мне третью чашку. На этот раз — без названия. Просто кофе. Горячий. Живой.

Я взял кружку и посмотрел на планшет, оставленный Корвиным. Повестка всё ещё светилась. Я не стал её выключать. Пусть лежит. Как напоминание о том, что дедлайн — не приговор, пока человек, который его назначил, не может заставить себя подписать бумаги.

Гирлянда мигала. За окном, в гидропонном саду, фиолетовые лампы набирали дневную яркость. Я отпил кофе и подумал, что Корвин, возможно, впервые за много лет сделал что-то не по протоколу. И что это что-то — вопрос, который он задал мне, — стоил ему больше, чем весь его тридцатилетний стаж.

Лин поймала мой взгляд.

— Думаешь, он придёт вечером?

— Придёт, — сказал я. — Он уже слишком далеко зашёл, чтобы отступать.

— Как мы все.

— Как мы все, — согласился я и допил кофе.

День. Список приглашённых и Селина

Корвин ушёл, а планшет с повесткой остался лежать на стойке. Лин не стала его убирать — просто отодвинула в сторону, как отодвигают вещь, которая пока не нужна, но может пригодиться. Я допил третью чашку и уже подумывал о четвёртой, когда экран её собственного планшета мигнул зелёным.

— Элли, — сказала Лин, не глядя на экран.

«Список гостей подтверждён, — побежали строки. — Маркус, Анна, Олаф, Хелена, Корвин, Вейл, Селина Вейл. Семеро. Кворум совета — пятеро из семи. С Корвиным — шестеро присутствующих, если он придёт. Я бы сказала, что расклад в нашу пользу, но я ИИ и не должна давать оценок. Поэтому просто сообщаю факт».

— Селина Вейл, — произнёс я, глядя на последнее имя. — Сестра?

Лин оторвалась от турки и повернулась ко мне.

— Маркус настоял. — Она пожала плечами — тем самым движением, которое означало не безразличие, а скорее принятие чужого решения. — Сказал, что она всегда голосует с братом, но при этом никогда не смотрит ему в глаза.

— И что это значит?

— По мнению Маркуса — что она ждала повода не предать. Восемь лет.

Я откинулся на спинку стула. Селина Вейл. Я видел её несколько раз — на официальных приёмах, в административном секторе, всегда в тени брата, всегда с вежливой полуулыбкой, которая ничего не говорила. Она не выступала на заседаниях, не участвовала в дебатах, не появлялась в кофейне. Единственное, что я о ней знал, — она пьёт латте. Лин как-то упомянула это вскользь, и я запомнил, потому что в семье Вейл это было почти вызовом.

— Что ты о ней знаешь? — спросил я.

Лин взяла паузу. Она вообще умела брать паузы — не для эффекта, а чтобы подобрать слова.

— Она пришла в совет через год после назначения Элиаса, — сказала она наконец. — До этого работала в отделе по связям с Марсом. Тихая, компетентная, ни с кем не ссорилась. Когда брат поставил её на место главы отдела, никто не возражал. Даже Маркус.

— Потому что она хороший специалист или потому что Вейл продавил?

— И то, и другое. — Лин взяла чашку, сделала глоток. — Она умна. Но она всегда была в тени. Сначала тени прабабушки, потом тени брата. Знаешь, что она заказала, когда единственный раз зашла в кофейню?

— Латте.

— Латте, — подтвердила Лин. — Без сахара. С корицей. Я запомнила, потому что это был первый и последний раз, когда кто-то из семьи Вейл переступил мой порог. Она сидела у окна, смотрела в гидропонный сад и молчала. Я подошла спросить, понравился ли кофе. Она сказала: «Очень. Но я больше не приду». И ушла.

— Почему?

— Не сказала. Но я думаю, брат узнал. И ей стало... неудобно. — Лин поставила чашку на стойку. — Она пьёт латте, Джон. Единственная в семье, кто признаёт, что горькую правду нужно смягчать.

Я хмыкнул. В устах Лин это прозвучало как вердикт — мягкий, но окончательный.

— Значит, либо предана до гроба, — сказал я, — либо ждала повода не предать.

— Либо и то, и другое понемногу. — Лин снова взялась за турку. — Такие, как она, не предают громко. Они просто однажды перестают молчать.

Планшет мигнул снова:

«Я проанализировала записи заседаний совета за последние восемь лет. Селина Вейл выступала публично двенадцать раз. Все двенадцать — по процедурным вопросам. Ни одного политического заявления. Ни одной прямой поддержки брата, кроме формального голосования. Ни одного взгляда в его сторону во время прений. Я бы сказала, что это статистически значимое молчание».

— Статистически значимое молчание, — повторил я. — Звучит как диагноз.

— Звучит как надежда, — поправила Лин. — Маркус думает, что её присутствие сегодня — это шанс. Не на переворот в совете — у нас и так большинство, если Хелена подтвердит цифры. А на что-то другое.

— На что?

— На то, что Вейл останется один. — Она посмотрела на меня. — По-настоящему один. Без сестры. Без семьи. Без прошлого, за которое он прячется.

Я отпил кофе. Он уже остыл, но всё ещё был вкусным. За окном, в гидропонном саду, фиолетовые лампы сменили утренний спектр на дневной, и листья кофейных кустов отбрасывали длинные тени на стекло.

— Ты думаешь, она решится? — спросил я.

— Не знаю, — сказала Лин. — Но когда я ставила перед ней латте восемь лет назад, она сказала «спасибо» так, будто это слово было для неё редким. Может, сегодня она скажет что-то ещё.

Гирлянда мигнула. Я посмотрел на список. Селина Вейл. Седьмое имя. Самое непредсказуемое. Самое опасное — и, возможно, самое важное.

— Ладно, — сказал я. — Будем надеяться, что Маркус не ошибся.

— Маркус редко ошибается в людях, — ответила Лин. — Он ошибся только однажды. Восемь лет назад. И с тех пор не прощает себе этого.

Я не стал спрашивать, о ком речь. Я и так знал. О человеке, который сейчас, наверное, сидел в административном секторе, поправлял запонки и пил растворимый кофе, не догадываясь, что его сестра сегодня будет пить латте — и, возможно, впервые за восемь лет поднимет глаза.

Планшет мигнул ещё раз:

«Маркус подтверждает: он лично говорил с Селиной вчера вечером. Она не обещала ничего. Но она сказала: «Я приду». Маркус расценивает это как хороший знак».

— Хороший знак, — повторил я. — Будем считать, что у нас есть хотя бы один.

Лин ничего не ответила. Просто взяла турку и начала варить следующую чашку. День продолжался. До дегустации оставалось меньше десяти часов.

День. Тень Рейна

Разговор о Селине иссяк. Лин молча мыла чашки, я сидел за своим столиком и смотрел в планшет, где Элли вывела список гостей. Семь имён. Семь чашек на дегустации. Семь судеб, которые к вечеру переменятся так или иначе.

Я думал о Селине. О том, как она сидела у окна восемь лет назад, пила латте с корицей и сказала «спасибо» так, будто это слово было для неё запретным. О том, что Маркус, возможно, прав: она ждала повода. И о том, что повод, который мы ей предоставим, — запись с голосом её брата, приказывающим убить человека, — может стать не освобождением, а последней гирей.

Кофе остыл. Я уже собирался попросить Лин сварить свежий, когда планшет мигнул. Не зелёным — оранжевым. Элли редко использовала оранжевый.

«Внимание, — побежали строки быстрее обычного. — Зафиксирована активность в техническом коридоре Д-4. Объект: Рейн. Действие: проверка чёрного хода кофейни. Магнитный замок активен. Механический засов держит. Он не пытался взломать. Он просто проверил».

— Проверяет, на месте ли мы, — сказал я.

Лин оторвалась от чашек. Её руки не дрогнули, но я видел, как она на секунду замерла — та самая пауза, которую она всегда брала перед тем, как ответить на сложный заказ.

— Или проверяет, на месте ли замок, — сказала она. — Ищет слабое место.

— У нас нет слабых мест.

— У нас есть кофемашина, которая плюётся паром, и ящики из-под молока у чёрного хода. — Она вернулась к чашкам. — По-моему, это не крепость, а посмешище.

— Хорошее посмешище, — возразил я. — Вчера оно отбило атаку профессионального безопасника.

— Вчера он не ожидал пара. Сегодня он будет умнее.

— Сегодня он не полезет. Он ждёт вечера. Как и мы.

Лин ничего не ответила. Она взяла полотенце, протёрла и без того чистую стойку и бросила взгляд на дверь чёрного хода. Потом на гирлянду. Потом на меня.

— Знаешь, что меня беспокоит? — спросила она.

— Что Рейн умнее, чем мы думаем?

— Нет. Что ему нечего терять. — Она повесила полотенце на крючок. — Вейл может отступить. У него есть власть, репутация, имя. Ему есть что спасать. А Рейн... Он инструмент. Когда инструмент понимает, что его вот-вот выбросят, он либо ломается, либо пытается забрать с собой как можно больше.

Я вспомнил вчерашний коридор. Тень, перегородившую проход. Голос без интонаций: «В космосе легко потеряться». И пальцы в синтетических перчатках, сжимающиеся и разжимающиеся, — единственное движение, выдававшее напряжение.

— Рейн не сломается, — сказал я. — Но и нас не заберёт.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что у нас есть кофемашина, которая плюётся паром, — я отпил холодный кофе и поморщился. — И Элли. И ты. И старый механический ключ. А у него только приказ и отвёртка, о которой он даже не знает, как она называется.

Лин посмотрела на меня долгим взглядом. Потом взяла мою чашку, вылила холодный кофе в раковину и поставила турку на плиту.

— Свежий, — сказала она. — Ты сегодня слишком много философствуешь. Это от холодного кофе.

Я не спорил. Планшет мигнул снова — на этот раз зелёным:

«Рейн покинул технический коридор. Он возвращается в административный сектор. Его походка ровная, без признаков спешки. Я бы сказала, что он удовлетворён проверкой. Или разочарован. Сложно судить по походке. Я ИИ, а не психолог».

— Удовлетворён, — перевёл я. — Значит, нашёл то, что искал.

— Или не нашёл того, чего боялся, — добавила Лин. — Что мы уже сбежали.

— Мы не сбежим.

— Он этого не знает. — Она засыпала молотый порошок в турку. — Пусть думает, что мы просто идиоты. Идиоты не опасны. Опасны те, кто умнее его. А мы, как выяснилось, просто пекари с изолентой.

Я почти улыбнулся.

— Ты когда-нибудь забудешь эту изоленту?

— Никогда. Это была моя лучшая шутка за последний год.

— За последний год у тебя было много хороших шуток.

— Эта — в топ-три. Рядом с ошибкой в названии кофейни и тем, как я убедила Кая, что кофемашина №4 перегревается. — Она поставила турку на конфорку. — Кстати, о Кае. Элли, он в порядке?

«Кай, — отозвалась Элли после короткой паузы, — находится в жилом секторе. Его смена закончилась. Он смотрит фильмы на планшете и ест печенье, которое Лин оставила ему после визита в диспетчерскую. Я бы сказала, что он в полном порядке. Он до сих пор не знает, что стал частью заговора».

— Пусть не знает, — сказала Лин. — Ему это ни к чему.

Кофе закипел. Она разлила его по чашкам и села напротив. Гирлянда мигала. Где-то там, в административном секторе, Рейн докладывал Вейлу, что кофейня на месте, дверь заперта, жертвы не сбежали. Где-то там Вейл поправлял запонки и готовился к вечеру. А здесь, в «Свежевыжатом», мы пили четвёртую чашку за день и молчали о том, что каждый из нас чувствовал.

Тень Рейна всё ещё стояла в коридоре. Мы не видели её, но знали: она там. Ждёт. Как и мы.

День. Отключение света

Лин как раз достала противень.

Я не сразу понял, зачем он ей в середине дня — капкейки были готовы ещё вчера, и звёзды из изюма уже лежали на своих местах, — но потом сообразил: она пекла вторую партию. Не для дегустации. Для себя. Для рук, которым нужно было чем-то заняться, пока голова прокручивала одно и то же: вечер, гости, запись, Вейл.

Я сидел за своим столиком и смотрел, как она раскладывает формочки. Движения точные, экономные — как всегда, когда она нервничала, но не хотела этого показывать. Тесто она замесила ещё утром, пока я не пришёл. Сейчас просто наполняла формочки и выравнивала края.

— Ты же говорила, что выпечка сегодня без корочки, — заметил я.

— Это я для храбрости, — ответила она, не оборачиваясь. — Когда руки заняты, голова молчит. Проверено.

Я хотел сказать, что её голос звучит не так, как обычно, — чуть выше, чуть напряжённее, — но не успел.

Свет погас.

Это произошло мгновенно. Не моргнув, не замигав — просто гирлянда над окном потухла, лампа над стойкой погасла, и кофейня погрузилась в густой синий полумрак. Только свет из гидропонного сада сочился сквозь шторы — фиолетовые лампы дневного цикла ещё горели, но этого едва хватало, чтобы различать очертания столов и стульев.

Я не двинулся с места. Лин замерла с формочкой в руке — на секунду, не больше, — и медленно поставила её на противень. Звук получился глухим, каким-то окончательным.

Тишина. Гравитационная станция гудела — её Вейл отключить не мог, она питалась от отдельного контура, — но все остальные звуки исчезли. Ни жужжания кофемашины, ни шороха рециркуляторов, ни далёкого эха грузовых доков. Как будто колония затаила дыхание.

Я сосчитал до пяти.

На счёте «пять» гирлянда вспыхнула снова.

Не вся — только половина диодов, — и свет от неё был тусклее обычного, желтее. Но его хватало, чтобы видеть лицо Лин, и стойку, и доску с меню, где «Оправдательный — СЕГОДНЯ» было подчёркнуто уже тремя линиями. Резервный аккумулятор кофемашины №4 тихо загудел.

Лин посмотрела на гирлянду. Потом на меня. Потом на противень с недопечёнными капкейками.

— Он думает, мы без света не умеем варить кофе, — сказала она.

Голос у неё был ровный — почти будничный. Только пальцы, всё ещё сжимавшие край противня, чуть побелели.

— Или проверяет, умеем ли мы сидеть в темноте и бояться, — отозвался я.

— Тогда он будет разочарован. — Она отпустила противень, вытерла руки о передник и повернулась к кофемашине. — Элли?

«Я здесь, — раздался голос из динамика. На этот раз Элли говорила вслух — в темноте текст было читать неудобно, и она, кажется, это учла. — Основное питание коммерческого сектора отключено. Аварийные лампы в коридорах включены. Магнитный замок двери переведён на резервный аккумулятор. Гирлянда работает. Кофемашина №4 работает».

— А плита?

«Плита — нет. Она подключена к основной сети. Прости, Лин».

Лин посмотрела на противень с сырыми капкейками, потом на холодную конфорку.

— Значит, выпечка сегодня без корочки. — Она пожала плечами. — Как я и обещала.

Я подошёл к стойке и взял турку. Холодную, бесполезную без плиты. Поставил обратно.

— Кофе будет? — спросил я.

— Будет, — ответила Лин, кивнув на кофемашину. — На резервном аккумуляторе. Пенка будет чуть менее плотной. На три процента. Но это в пределах погрешности.

— Три процента — это не повод для жалобы.

— Сегодня — тем более. — Она нажала кнопку на кофемашине. Та загудела, и через минуту передо мной стояла чашка горячего кофе. Пенка действительно была чуть тоньше, но на вкус это не повлияло. Я сделал глоток. Живой.

Лин обошла стойку, выглянула в иллюминатор. В коридоре горели аварийные лампы — тусклые, синие. Никакого движения. Никакой паники. Колония привыкла к перебоям.

— Интересно, — сказала она задумчиво, — он правда думал, что мы испугаемся?

— Он думает, что темнота — это страх, — ответил я. — Потому что сам боится темноты.

— Все боятся темноты.

— Не все. Некоторые варят в ней кофе.

Лин обернулась. В тусклом жёлтом свете гирлянды её лицо казалось почти скульптурным — резкие черты, седые пряди у висков, которые она называла лунной пыльцой, и глаза, в которых больше не было напряжения. Только холодная, спокойная готовность.

— Знаешь, что мне сказала Элли сегодня ночью? — спросила она.

— Что ваниль завышена?

— Нет. Это она сказала утром. — Лин взяла свою чашку. — Она сказала: «Свет можно отключить. Гирлянду — нет. Она питается от резервного аккумулятора и от упрямства».

— Упрямство — это возобновляемый ресурс.

— В отличие от электричества.

Я поднял чашку. Лин подняла свою. Мы не чокнулись — просто встретились взглядами и сделали по глотку. Гирлянда мигала. Где-то там, в административном секторе, Вейл, наверное, сидел и ждал новостей. Думал, что мы запаникуем. Что темнота нас сломает.

А мы просто пили кофе. И свет у нас был. И тесто для капкейков — пусть и без корочки — всё ещё стояло на стойке. Лин вернулась к противню, критически оглядела сырые формочки и сказала:

— Ладно. Испеку их завтра. Если будет завтра.

— Будет, — сказал я.

Она не ответила. Просто взяла полотенце, накрыла противень и убрала его в холодильник. Потом подошла к доске с меню, взяла мел и подчеркнула надпись «Оправдательный — СЕГОДНЯ» ещё одной линией. Четвёртой.

— Ты же говорила, что трёх достаточно, — заметил я.

— Это было до того, как он выключил свет. — Она отряхнула меловую пыльцу с пальцев. — Теперь каждая линия — личная.

Планшет мигнул зелёным:

«Резервный аккумулятор держит. Магнитный замок под напряжением. Механический ключ у Джона. Я бы сказала, что мы готовы к вечеру, но я ИИ и не должна давать оценок. Поэтому просто сообщаю: Вейл сделал свой ход. Он ждёт нашего».

— Пусть ждёт, — сказал я. — Ему недолго осталось.

Гирлянда мигала. Четвёртая линия под «Оправдательным» белела в полумраке. До дегустации оставалось меньше восьми часов. Мы пили кофе. И свет у нас был.

Вечер. Капкейки, ключ и последний кофе

К вечеру свет так и не включили.

Лин сказала, что это к лучшему: гирлянда в полумраке выглядит уютнее, а для дегустации уют — это половина успеха. Я не стал спорить. За девять лет я усвоил: когда Лин говорит об уюте, она на самом деле говорит о контроле. Если она контролирует кофейню, она контролирует ситуацию. Если она контролирует ситуацию, у нас есть шанс.

Противень с недопечёнными капкейками она убрала в холодильник ещё днём, а теперь достала другой — с теми самыми, фисташковыми, что приготовила вчера. Двенадцать штук. Двенадцать звёзд из изюма на каждом. Она поставила противень на стойку и критически оглядела результат.

— Кривоватые, — сказал я, подходя ближе.

Звезда на крайнем капкейке действительно была чуть смещена к краю, а у той, что в центре, один луч получился короче остальных. На мой взгляд, это было незаметно. На взгляд Лин — катастрофа.

— Это не кривоватые, — ответила она, беря пинцет и поправляя крайнюю звезду на долю миллиметра. — Это реалистичные. В космосе идеальных звёзд не бывает.

— Том бы сказал: «Калибровка сбита на полмиллиметра».

— Том бы сказал: «Сойдёт для сельской местности». — Она выпрямилась, отряхнула сахарную пудру с пальцев. — И съел бы две штуки, пока я не вижу.

Я взял один капкейк — тот самый, с коротким лучом. Откусил. Крем был нежным, фисташки хрустели. Лин посмотрела на меня с тем выражением, которое я слишком хорошо знал: она хотела что-то сказать, но ещё не решила, стоит ли.

— Съешь все звёзды — лопнешь до дегустации, — сказала она наконец.

— Лучше лопнуть от капкейков, чем от страха.