- -
- 100%
- +
Ирен говорила, что в Триречье нет чужих. Все здесь — свои, даже если приехали откуда-то совсем издалека. Город переваривает приезжих, как хороший желудок — пищу, и через год-другой от их прошлого не остаётся и следа. Они становятся такими же, как все: неторопливыми, немногословными, привыкшими к тишине. И поэтому отсюда практически никто не уезжал, тут рождались, тут проживали жизнь, тут и умирали.
Рынок открывался рано. К тому времени, как Айра добралась до центральной площади, воздух уже гудел от голосов и был густо пропитан запахами. Свежий хлеб — тяжёлые, румяные буханки с хрустящей коркой, которую невозможно жевать без риска поранить нёбо, но именно поэтому корочка была такой вкусной. Жареное мясо — его готовили прямо на улице, на вертелах, и жир с шипением капал на угли, поднимая облачка ароматного, пряного дыма. Пряности из далёких южных земель: корица, гвоздика, перец-горошек — от одного их запаха кружилась голова и щипало в носу. И, конечно, рыба. Триречье славилось рыбой, хоть река здесь всё же была только одна, а рыбы в ней водилось, казалось, на все три.
Рыбные ряды стояли отдельно, ближе к реке. Запах там был другим — тянуло тиной, водорослями и домашними соленьями, придавая воздуху йодистый оттенок. Продавцы выкрикивали названия рыб, которых Айра даже не знала: судак, лещ, язь, сом — такие огромные, что их приходилось разрубать на части. Сама она рыбу не любила. Вернее, не любила запах рыбы, который въедался в одежду и не выветривался потом три дня. Но тем не менее рыбу они ели каждую неделю, потому что это было дёшево и сытно. «Ешь, — звучали материнские наставления за обедом, — рыба — это ум. Чем больше рыбы, тем умнее ты станешь». Приходилось есть и ждать, что однажды она поумнеет настолько, чтобы понять, зачем они прячутся.
Рынок бурлил. Торговцы перекрикивали друг друга, споры то и дело перерастали в настоящие перебранки, собиравшие зевак. Покупатели торговались с такой страстью, будто от цены на пучок укропа зависела их жизнь. Кто-то приходил вовсе не за покупками — стояли часами, переминаясь с ноги на ногу, и пережёвывали новости, которые уже успели обсудить десять раз. Дети носились между ног взрослых, визжали, смеялись, иногда падали и плакали, и тётушки тут же бросались успокаивать их, забывая о корзинах и кошельках.
Этот шум имел особое значение. Он заглушал то, что ей не хотелось слышать. В тишине их дома всегда было слишком много мыслей — её собственных, домашних секретов, тех, что витали в воздухе, неразгаданных, оттого сильно давящих, тяжёлых. А здесь, на рынке, гомон укутывал, как тёплое, плотное одеяло. Под ним можно было спрятаться от всего: от страха, от одиночества, от странной, беспричинной тревоги, которая порой просыпалась в груди.
Играть в обычные детские игры ей было не с кем — Ирен запрещала общаться с другими детьми, — поэтому приходилось придумывать развлечения самой. Одно из самых любимых — угадывать, что сейчас произойдёт. Вернее, как поступит тот или иной человек. Она сама не понимала, как у неё это получалось. Иногда знание приходило не как мысль, а вспышкой — быстрее, чем успевала осознать. Как вспышка света. Как удар сердца.
Вон тот мужчина с огромной лысиной повернётся ровно через три секунды. Раз… два…
Мужчина в сером, пыльном плаще, с действительно смешной, неестественно большой лысиной, резко обернулся, словно его кто-то окликнул. Айра вздрогнула.
…три.
Почему так выходит, она не знала. Не всегда — только когда дело касалось людей. Их движений, слов, решений. Иногда ей казалось, что она видит чужие намерения ещё до того, как сам человек успевает их осознать. Сначала она думала, что это какое-то чутьё. Острое, как у зверей, которые чуют землетрясение за целый день до первых толчков. Но игра становилась слишком точной, слишком… пугающе безошибочной, и Айра начинала бояться, что сходит с ума.
Бывало, даже зная, что вот-вот сделает прохожий, просто отводила глаза в сторону, сжимала кулаки и шептала про себя: «Это неправда. Мне показалось. Этого не может быть». Но это было. Всегда было.
Ирен не догадывалась об этой странной игре. Дочь не рассказывала — боялась, что мать испугается ещё сильнее, увидит в дочери что-то чужое, опасное, то самое, от чего они всю жизнь прятались. Она и сама не понимала, от чего именно, но нутром чуяла: её странности имеют к этому прямое отношение. И если кто-то узнает — случится непоправимое.
Поэтому она молчала. Играла в свою игру. И ждала.
— Молодая госпожа!
Оклик вырвал её из размышлений. Торговка зеленью, худая, краснощёкая, отчаянно махала рукой. Все в городе знали её — самую шумную и честную продавщицу на рынке. Никогда не обвешивала и не обсчитывала, за что её уважали и покупатели, и соседи по рядам.
— Подойди, подойди! — кричала она. — Скажи, этот укроп, по-твоему, свежий?
Подойдя ближе, Айра окинула взглядом пучок зелени. Укроп был вялым, кончики перьев пожелтели — такой покупать не стоило. Но всё было известно заранее: тётка возьмёт его. Не из-за качества, а потому что вон та, другая женщина в синем платке, уже полезла за монетой, чтобы перебить цену. Эта женщина не любила проигрывать. Особенно когда дело касалось продуктов.
— Свежий, — пришлось соврать, а затем кивнула в сторону другого пучка, лежавшего в тени под мокрой тряпицей. — Но тот, что справа, лучше.
Торговка удивлённо приподняла брови, взяла второй пучок, понюхала, покрутила в руках.
— И правда… — протянула дама. — А откуда ты знаешь, девочка? Нюх у тебя собачий, что ли?
Эти слова уже прозвучали впустую, так как Айра уже отворачивалась — не любила лишнего внимания. Ирен всегда твердила: «Не высовывайся. Не привлекай взглядов. Не запоминайся». Она старалась. Но иногда что-то внутри толкало её показать себя, помочь, сказать правду. И каждый раз после этого становилось стыдно.
Хотя далеко от прилавка отойти не получилось. Что-то заставило её замереть на месте.
Взгляд. Чужой взгляд.
Не тот, каким скользят по лицам случайных прохожих, — рассеянный, равнодушный. Такой не замечаешь. Этот был другим. Тяжёлым, липким, он давил на спину, на затылок, и кожа покрывалась мурашками, словно от прикосновения мокрой, ледяной тряпки.
Медленно, заставляя себя не дёргаться, Айра повернула голову.
На другой стороне улицы, в глубокой тени старого дуба, стоял мужчина. Тёмный плащ, надвинутый на лицо капюшон. Лица не разглядеть — только острый подбородок с короткой щетиной да губы, еле шевелящиеся, словно что-то бормочущие себе под нос.
Он не двигался. Стоял как вкопанный — статуя, тень, часть дуба. Но Айра знала: он смотрит на неё. И от того, как смотрит, у неё перехватывало дыхание.
Уходи, — приказала она себе. — Не беги. Сделай как учила мать: если чувствуешь опасность — не беги. Бегство только привлекает взгляд. Надо раствориться, исчезнуть, стать незаметной.
Шаг, другой. Смотрела прямо перед собой, но боковым зрением продолжала улавливать неподвижный тёмный силуэт. Лавируя между людьми, нырнула в просвет между торговыми рядами, прижалась на мгновение к грязному боку какой-то телеги, пропуская вперёд женщину с корзиной, и двинулась дальше. В узком переулке воздух был спёртым, тяжёлым — пахло кислой капустой, мокрой шерстью и гниющими отбросами. С натянутых над головой верёвок свисало бельё, и мокрая простыня мазнула по лицу, когда она пригнулась. Свернула налево, потом направо и протиснулась в узкую щель между домами, такую тесную, что взрослый человек не пролез бы ни за что. Замерла там, вжавшись в шершавый, холодный камень.
Сердце молотило так, что, казалось, его слышит весь квартал.
Выбравшись с другой стороны рынка, на четвереньках заползла под первую попавшуюся лавку. В лицо пахнуло гнилью — под досками хлюпала какая-то жижа, воняло протухшими овощами. Зажав рот ладонью, чтобы не закашляться, она проползла под тремя прилавками. Торговцы, занятые яростным спором, ничего не заметили.
Вынырнула уже на соседней улице, ведущей к городской стене. И только там, прижавшись спиной к холодному, замшелому камню, позволила себе выдохнуть и осторожно выглянуть из-за угла.
Тень под старым дубом была пуста. Только листья лениво шевелил ветер, да где-то вдалеке надрывался одинокий петух.
— Показалось, — прошептала она себе под нос. — Ты слишком много читаешь. Сама себе напридумывала.
Но до самого вечера её не покидало ощущение, что за ней следят. Оно засело внутри ледяным комком — не проглотить, не выплюнуть. Приходилось постоянно оглядываться и невольно вздрагивать от каждого громкого звука, шарахаться от прохожих.
* * *
Вечером Ирен, как всегда, сидела у окна.
Ритуал, который никогда не нарушался. Каждый вечер, ровно после ужина, она садилась на деревянную скамью у маленького окна, выходящего в тупик, и застывала. Смотрела, как сгущаются сумерки. Как зажигаются огни в соседних домах — сначала у пекаря, потом у столяра, потом у старой вдовы через два дома. Как последние прохожие ускоряют шаг, торопясь по домам, потому что в темноте по улицам лучше не ходить. Как тени становятся длиннее и гуще.
Со стороны могло показаться, что она просто любит это окно, наслаждается тишиной и покоем. Хотя обеим было понятно: это не отдых, это ожидание.
Кого-то. Или, наоборот, страх, что этот кто-то придёт. Айра не знала точно — Ирен никогда не говорила. Трудно было не заметить, как напряжены плечи, как пальцы стискивают подоконник до побелевших костяшек, как взгляд скользит по улице, цепляясь за каждую тень, за каждое движение.
Она ждёт, — пыталась разгадать тайну Айра. — Всегда ждёт. А я даже не знаю чего.
С деланым интересом уткнувшись в старую книгу о травах, она сидела на кровати. Перечитывала уже раз десять, знала каждую страницу наизусть: корень валерианы — от бессонницы, отвар ромашки — от боли в животе, настойка полыни — от глистов. Скучная книга, написанная скучным человеком для скучных людей. Но сегодня буквы плыли перед глазами, строки сливались в серую дрожащую муть.
Взгляд её то и дело возвращался к Ирен. К тому, как та вздрагивает от каждого скрипа за окном. Как замирает, когда ветер хлопает ставнями у соседей.
— Мам.
— Ммм? — та даже не обернулась. Голос прозвучал рассеянно, словно она находилась сейчас где-то очень далеко.
— Сегодня на рынке… — Айра запнулась. Говорить не хотелось, но чувствовала: надо. — Мне показалось… кто-то смотрел на меня. Может, даже следил.
Пальцы, Ирен лежавшие на подоконнике, сжались сильнее, впиваясь в дерево. На шее дрогнула тонкая жилка, и стало понятно: она изо всех сил пытается удержать страх внутри, чтобы не напугать дочь. Но скрывать это было бесполезно, уж слишком хорошо дочь её знала.
— Что за человек? — Голос прозвучал слишком ровно, отчего показалось не совсем искренне спокойным.
— Не знаю. Высокий. В тёмном плаще, капюшон на лицо. Лица я не разглядела.
— Он что-то сказал тебе?
— Нет. Просто стоял и смотрел. А потом исчез.
Медленно закрыв глаза, Ирен застыла. По лицу её пробежала тень — знакомая, страшная. Та самая тень, которую Айра отчётливо замечала много раз. Страх. Старый, глубокий, как омут, страх, который жил в ней всегда, даже когда вокруг было спокойно. Когда в доме горел огонь, когда ужин стоял на столе, когда дочь лежала в своей кровати и притворялась спящей.
Этот страх не имел ни начала, ни конца. Он тёк подземной рекой в непроглядной темноте — невидимый, но оттого не менее опасный. Айра привыкла к нему, как привыкают к запаху родного дома, который уже не замечаешь. Но сегодня, глядя на маму, вдруг поняла: страх никуда не уходит. Он просто ждёт своего часа.
— Завтра никуда не выходи, — произнесла Ирен, и в голосе её звякнул металл.
— Мам…
— Никуда! — Почти крик. Она никогда не повышала голоса. Никогда. Сейчас это прозвучало так, будто земля ушла из-под ног. — Не спорь!
Хотелось возразить. Внутри вспыхнуло и закипело упрямство, детское чувство несправедливости. Но, взглянув на неё, Айра осеклась — слова застряли в горле.
Мама выглядела такой… старой. Не лицом — лицо всё ещё оставалось молодым, хотя Айра понимала: когда возраст переваливает за сорок, морщинки — дело неизбежное. Тонкие линии в уголках глаз, седина на висках, которую Ирен подкрашивала отваром каких-то трав. Нет, старой она была не снаружи. Старой внутри. Сломленной чем-то, что случилось когда-то очень давно и не отпускало её ни на секунду. Ни днём, ни ночью.
— Хорошо, — тихо, почти шёпотом, согласилась Айра. — Не выйду.
Ирен кивнула. Не улыбнулась. Не сказала «спасибо». Только отвернулась обратно к окну, в черноту за стеклом, и едва слышно выдохнула:
— Они нашли нас.
Смысл этих слов ускользнул. Или не хотел поддаваться пониманию.
Попытки вернуться к книге сразу же провалились, буквы расплывались перед глазами. В голове крутилось одно и то же: кто был этот человек? Почему Ирен так испугалась? И почему ей кажется, что сегодня ночью она ни за что не сомкнёт глаз?
За окном, в кромешной тьме, перекликались ночные птицы. Их голоса звучали то ли песней, то ли зловещим предупреждением — резкие, пронзительные, они разрезали тишину, как лезвия. Ирен всё сидела у окна и молча смотрела в темноту.
— Завтра никуда не выходи, — снова прошептала она, будто обращаясь не к дочери, а к самой себе.
Закрыв книгу, Айра легла на спину. С потолка на неё глядели тени от масляной лампы — они плясали древний, бессмысленный танец, и в их движениях чудилось что-то тревожное, зловещее.
И чувство было только одно: что-то началось. Что-то неотвратимое, что нельзя остановить. Что-то, что шло к ним долгие годы — и наконец пришло.
Зажмурившись, она попыталась отогнать мысли о том, что принесёт рассвет. Но где-то глубоко внутри уже знала: вчерашний день разделил её жизнь на «до» и «после», и прежний мир уже не вернуть.
♜ ♖ ♜
Глава 2
Старейшина
Обычный ребёнок, который не желает слушать родителей, — именно такой и была Айра. На следующее утро она, конечно же, нарушила обещание.
Только на этот раз путь её лежал не на рынок — туда, честно говоря, после вчерашнего идти совершенно не хотелось. Но и сидеть взаперти, когда за окном разливалось такое яркое, весёлое солнце, а в распахнутую форточку вливался свежий, с запахом цветущей липы ветер, было выше её сил. В доме стояла духота, а стены безжалостно давили. Потихоньку, на цыпочках, она выскользнула через заднюю дверь, пробежала, пригибаясь, через запущенный огород и вынырнула на улочку, ведущую к центру.
Стоя у кухонного окна, Ирен в очередной раз молча наблюдала, как дочь якобы незаметно удирает из дома — короткими перебежками, прячась за яблоней, за поленницей, за покосившимся забором. При этом каждый раз свято верила, что полностью скрылась от материнского взгляда. Ирен лишь качала головой, подперев щёку ладонью, и думала о том, что запрещать дочери что-либо — занятие совершенно безнадёжное.
Ничего не случится, — уговаривала себя Айра, переходя на быстрый шаг и поправляя капюшон. — Мама просто всего боится. Всегда боялась каждой тени. Ничего не случится…
Утро выдалось ясным, прозрачным, какое бывает только в начале лета, когда земля ещё хранит ночную прохладу, а солнце уже припекает макушки. Небо над Триречьем раскинулось высокое, бледно-голубое, с редкими, ленивыми облаками, похожими на клочки овечьей шерсти. Воздух пахнул свежестью и ещё чем-то сладким — наверное, и правда зацветали липы на окраине, у старой мельницы. Шагая по главной улице, она старалась держаться теневой стороны, где старые каменные дома нависали над прохожими, создавая прохладный, влажный полумрак, в котором так легко затеряться.
Внезапно мимо неё стремительным шагом пронеслись четверо мужчин. Айра едва успела отшатнуться к стене, чтобы не столкнуться с ними, вжавшись в холодный, шершавый камень. Грубая кожаная одежда, видавшая виды, короткие мечи на поясах в простых, без украшений, ножнах. Лица — суровые, обветренные, взгляды — насторожённые, устремлённые куда-то вперёд. Они не замечали никого вокруг, шагали целеустремлённо, как люди, у которых есть чёткая, не терпящая промедления инструкция. Проводив их взглядом, Айра заметила, что движутся они к центру, туда, где высились самые красивые и старые здания города. Странное, необъяснимое, щекочущее изнутри любопытство дёрнуло её, словно за ниточку, и, ускорив шаг, заставило пойти за ними.
Слежка привела на улицу, где дома значительно отличались от тех, что лепились друг к другу на окраинах. Когда-то здесь жили богатые купцы, но теперь их потомки разъехались кто куда, и особняки сдавались под лавки, мастерские, пыльные склады. И только одно здание сохранило былое, гордое величие — дом старейшины Хардина.
Едва он показался впереди, Айра сбавила шаг до предела.
Дом Хардина был самым старым в Триречье. Построенный ещё до того, как город получил имя, — из тёмного, почти чёрного камня, который не брало время. Стены, помнившие дожди трёх столетий, стояли так же прочно, как в первый день. Резные ставни на каждом окне хранили уникальный узор, изображавший сцены из древних легенд; говорили, будто эти узоры вырезал сам мастер, строивший храмы для королей, и будто в них зашифровано древнее знание, доступное лишь посвящённым.
Обычные прохожие часто останавливались у дома Хардина. Кто-то подолгу разглядывал хитросплетения резьбы, силясь разгадать их тайный смысл. Кто-то просто хотел прикоснуться к старому камню — считалось, что он приносит удачу. Ребятишки тыкали пальцами в каменных драконов и крылатых львов, выкрикивая названия зверей, которых отродясь не видели. Старухи крестились на узоры, нашёптывая молитвы, доставшиеся от прабабушек.
Но сегодня у дома стояли не обычные прохожие.
Заметив их издалека, Айра сразу узнала тех самых четверых, что обогнали её на улице. Они не разглядывали резьбу и не крестились. Стояли неподвижно, будто ждали чего-то, и сверлили глазами дверь. Лица всё те же — без эмоций, взгляды всё такие же — насторожённые, цепкие. Один держал ладонь на рукояти меча, словно ожидал нападения в любой миг.
Замедлившись, она почти перестала дышать. Кончики пальцев предательски онемели, а внутри что-то сжалось в тугой, холодный узелок.
Хардина она знала хорошо. Старый, добрый, который иногда останавливал её на улице, чтобы расспросить, как там мама, и украдкой сунуть в ладонь горсть сладостей — карамелек или засахаренных орешков. «Передай своей маме, — неизменно приговаривал он, — пусть не прячется так сильно». Айра никогда не понимала, что старейшина имеет в виду, но сладости брала. Ирен, узнав, сердилась — но сладости тоже брала. У Айры даже сложилось впечатление, что любого человека в этом мире можно купить за конфетки. Даже самых суровых.
Подобравшись ближе, она спряталась в густой, колеблющейся тени дуба. Один из охранников заметил её краем глаза, нахмурился. Тот самый, что мельком глянул на неё, когда они обгоняли её на улице. В его глазах мелькнуло что он её узнаёт, чувство, смешанное с подозрением и угрозой.
— Тебе чего, девка? — грубо бросил он, делая шаг в её сторону. — Я тебя уже второй раз за сегодня вижу. Следишь за нами, что ли?
— Я… я просто проходила, — пробормотала она, чувствуя, как внутри всё холодеет.
— Проходи дальше. Здесь тебе не на что глазеть.
Послушно кивнув, Айра сделала вид, что уходит. Всё внутри дрожало от страха, а спина между лопаток взмокла. Но вместо того чтобы вернуться на главную улицу, она юркнула в переулок, ведущий к заднему двору старейшины. Эту дорогу она знала на память: в детстве они с местными мальчишками лазили здесь, играя в разбойников. Мать, конечно, не подозревала об этих играх. Узнала бы — заперла бы дома на неделю, а то и на две. А Хардин, бывало, выходил на шум, грозил своей знаменитой клюкой и кричал: «Опять мои розы потопчете, сорванцы!» Но родителям никогда не жаловался. Просто ворчал, уходил обратно, а потом, когда они затихали, выносил им яблоки из своего сада — краснобокие, хрустящие, истекающие соком.
Задняя калитка, к её удивлению, была приоткрыта. Оглянувшись по сторонам, Айра бесшумно скользнула внутрь.
Сад был запущен до неузнаваемости. Розы, которыми Хардин так гордился — знаменитые на весь квартал алые розы, — поникли, осыпались бурыми лепестками на землю. Кто-то прошёлся по клумбам тяжёлыми, подкованными сапогами, оставив после себя глубокие, уродливые следы. Осторожно обойдя их, стараясь не наступать на чудом уцелевшие цветы, она поднялась на скрипучую веранду.
В своём любимом плетёном кресле сидел Хардин.
Выглядел он постаревшим на десяток лет — гораздо старше, чем вчера. Кожа на лице обвисла серыми, нездоровыми складками, а руки, лежавшие на подлокотниках, заметно дрожали, выдавая крайнюю слабость. Но глаза — когда он поднял взгляд на вошедшую Айру — остались прежними: живыми, хитрыми, всё понимающими. Глазами человека, который знает куда больше, чем говорит.
— Айра, — произнёс он, и голос его прозвучал глухо, будто шёл откуда-то из глубины, из самой середины груди. — Я знал, что ты придёшь.
— За вами следят, — выпалила она, задыхаясь. — Там, у входа, какие-то люди…
— Знаю. — Хардин мягко перебил её и указал дрожащим пальцем на стул напротив. — Садись. Долго нам говорить не дадут.
Опустившись на жёсткое сиденье, Айра вцепилась пальцами в край стула.
— Кто они?
— Хранители.
Слово упало между ними, как камень в глубокий колодец. Тяжёлое, холодное, с шумом.
Ей доводилось слышать его и раньше. Преимущественно шёпотом — на рынке, когда люди, озираясь, обсуждали войну на юге. Или в тавернах, когда мужчины спорили о том, кто на самом деле правит миром. Она хорошо помнила, как однажды, года три назад, какой-то пьяный торговец кричал на всю площадь, размахивая пустой кружкой: «Хранители придут, порядок наведут! Хватит Игрокам править!» Его быстро утихомирили, затолкали в подворотню, но слова застряли в памяти. «Игроки», «Хранители» — слова, которые взрослые произносили шёпотом, опасливо косясь через плечо.
Она никогда не понимала, что они значат. Да и не пыталась понять до сегодняшнего дня.
Отец одного из её тайных приятелей по детским играм, мальчишка по имени Кор, как-то с важным, заговорщицким видом объяснял ей, что Хранители — это те, кто знает правду. Правду о невидимых хозяевах мира, которые живут вечно, а людей считают всего лишь фигурками на шахматной доске. Пешками. И Хранители хотят освободить людей, сбросить власть этих кукловодов. Вот только Кор был на два года младше и верил во всякую ерунду. Поэтому Айра никогда не принимала этот детский лепет всерьёз.
— Хранители, — повторила она, пробуя слово на вкус. — Вы хотите сказать, что они…
— Что они ищут тех, кто служит Игрокам, — закончил Хардин. — Да. И считают, что я — один из таких слуг.
— А вы? — спросила Айра, хотя ответ уже смутно угадывался.
Посмотрев на неё долгим взглядом, Хардин ответил — в его выцветших, слезящихся глазах мелькнуло что-то, похожее на застарелую, глубокую печаль. Не страх перед смертью — сожаление о чём-то не сделанном.
— Я просто старый человек, — медленно произнёс он, — который слишком много знал и слишком мало говорил.
Потянувшись к столику, он взял конверт. Пожелтевшая от времени плотная бумага, потрескавшаяся восковая печать с изображением раскрытой ладони — символ, которого Айра никогда прежде не видела.
— Это тебе.
Она не шелохнулась.
— Что это? — выдохнула Айра.
— Письма. От человека, который знал твою мать ещё до того, как ты появилась на свет.
— От кого?
— Его зовут Кейн. Он был… — Хардин осёкся, подбирая нужное слово, и вздохнул. — Он был другом… и врагом… всё разом. Не знаю, как тебе объяснить. Но тебе пора знать правду, Айра. Он ищет тебя. Ну… искал, во всяком случае. Я, к сожалению, не знаю, жив ли он сейчас. Хотя должен быть жив. Ведь он…