Стажировка. Керки
- -
- 100%
- +
Первый раз попал в жилище стоящее в пустыне и с интересом смотрел по сторонам. Дом был небольшой глиняной избушкой. Внутри одна комната, которая совмещала прихожую, зал и кухню. Отдельно находилась спальня. По средине комнаты стоял большой стол, вокруг которого было множество скамеек. На комоде стоял старенький телевизор Рубин, накрытый салфеткой. Байхо суетилась, я пытался снять сапоги и напряженно вспоминал, когда менял портянки. Женщина не дала разуться и повела к столу. В печке весело потрескивает кизяк. В котле жарилось мясо.
Я исподтишка рассматривал Байхо, ее голубые жилки на шее и руках. Черты ее лица выразительны, четко очерчены, правильны. Они указывают на то, что раньше она была красавицей. Особенно мне нравились ее глаза. В ее взгляде нет ни фальши, ни обмана. Через несколько минут передо мной стояла похлебка и лежала теплая лепешка. Я давно так вкусно не ел. Обжигаясь жидкостью, я глотал мясо, закусывая этот приятный микс хлебом. Лишь насытившись, я спросил у Байхо, из чего суп, та ответила что из «козлика». Козлика я ел впервые в жизни и не знал, как реагировать. Пока женщина готовила чай, сел на старенький диван, переваривая сладкую козлятину. Чашка с зеленым плиточным чаем грела ладони. От печи веяло теплом. Коленчатая труба проходила сквозь потолок, выплевывая дым в холодный воздух.
– Что ты здесь читаешь? – спросила Байхо.
– В основном Устав вооруженных. Особо времени нет и холодно. Вот ваши книжки с лавки читаю – Дюма «Двадцать лет спустя». 100 дней до приказа в Журнале Юность. Забрал у солдата…
– А почему забрал?
– Ему сейчас надо другую литературу читать, а не страшилки про армию.
– Ты воевал, Эдик? – неожиданно спросила Байхо.
– Нет, я курсант пограничного училища в Подмосковье, я в этих краях первый раз. Мы в учебном пункте солдат учим Родину любить.
– Да я знаю, вы часто ко мне в магазин ходите. Все вино выпили, – улыбнулась она.
– Кислое оно, ваш чай лучше. Травками пахнет, летом.
Лицо Байхо стало печальным, она сощурила глаза, слегка откинув назад голову и сказала:
– А у меня сын, так и не вернулся… Остался там в Афганистане… Пропал без вести. Зачем эта война, Эдик?
– Соболезную по поводу сына. А там мы помогаем правительственными силами Афганистана в борьбе с маджахетами. Интернациональный долг выполняем.
– А они без нас разве разобраться не могут? Зачем сколько молодежи туда гнать.
– Мы солдаты, куда прикажут, туда и идем.
Байхо интересовалась службой в погранвойсках и их историей. Я удивлялся высокому кругозору этой женщины
– В Москве на улице Большая Бронная есть Музей пограничных войск. Когда вы приедете ко мне в гости, мы пойдём туда. Я сам недавно посетил этот музей. Ходил от экспоната к экспонату и слушал экскурсовода о первых пограничниках, ходивших в лаптях по размокшим дозорным тропам, о сражениях с бандами басмачей, о тех, кто принял на себя внезапный удар фашистов.
Потом мы долго говорили о литературе, новом историке Викторе Суворове, сбежавшем на Запад разведчике по фамилии Резун. Первое его произведение «Ледокол» было посвящено началу Второй мировой войны. Байхо читала этот исторический роман и как любая женщина осуждала войну. Через час я искренне поблагодарил хозяйку и отправился в холодную палатку к своим солдатам и собакам, с их проблемами и трудностями.
А проблем было много, в первую очередь личный состав. Бойцы были разные, и их было много, некоторых я запомнил на всю жизнь. Был такой рядовой Вова Смолов по кличке Тюлень, крупный малый, больше толстый, чем спортивный. Тюлень был ленив, нерадивый и любил поспать. Все его движения походили на скольжения ленивца, а уж где поспать – ему было неважно. Я заставал его спящим во время дежурства по столовой в чане, куда обычно чистят картошку, под кроватями и даже в собачьей будке. Однажды после отбоя, мы вывели Тюленя с курсантом Хотюном в пустыню, стали на расстоянии 50 метров и начали воспитывать соню. Мы поочередно кричали: «рядовой Смолов ко мне!» и Вова по очередно бегал от одного командира к другому. Через час Тюлень, наглотавшись песка и сбив себе ноги, был отправлен в казарму. Каково было мое удивление, когда на следующий день я застал Вову спящим под кроватью прямо на холодном брезенте. Я выволок Тюленя за ногу, он верезжал как молодой кабан и спросонья лягался.
– Ну, все ты попал! – орал я. Сгною в нарядах! Тюлень, хлопая глазами, наивно оправдывался:
– Ну, вы же сами меня после отбоя дрючили, я не выспался!
– Сейчас выспишься, – бушевал я. Сменить дежурного по заставе собаководов! Будешь кашу варить собакам три дня! Бегом марш! Тюлень, застегивая ремень, засеменил к выходу из палатки.
Были солдаты дерзкие и наглые, в основном из числа местных или кавказцев. Служил у меня местный воин по имени Пахлавон, весь черный, в здоровом мужском теле с постоянной растущей щетиной на лице. Когда ему делали замечание, смотрел всегда недобро, но ничего не говорил. Своих сослуживцев не уважал, с сержантами разговаривал через губу, слушал только офицеров и немного меня. При профилактике в пустыне строевого шага, все делал нарочно медленно, ускоряться при передвижении не хотел, что-то шипя в ответ на наши команды, на своем языке. Пару раз мы его дрюкали в пустыне, но никакого эффекта, только затаившееся озлобленность и гнев.
На выходные к Пахлавону приезжало пол аула родни, которые всегда привозили тюки с едой и фруктами. По-восточному незамысловато захотели подкупить меня сначала едой, а еда была действительно шикарной, в виде плова, домашней колбасы и свежих лепешек. Я сначала брал угощения, а потом когда понял что за эти «дары» Пахловон, требует послабление в дисциплине и неприкасаемости со стороны сержантов, от «подношений» отказался. Напряжение с Пахловоном росли, по всей видимости, он делился этой информацией с родней, которая очень негодовала по этому поводу и даже начала угрожать моим сержантам. В один из выходных дней у меня состоялся разговор то ли со старшим рода, то ли с отцом нерадивого солдата.
– Вы зачем обещали, зарезать сержанта? – спросил я седого мужчину с пронзительным взглядом.
– А, что они как с девочкой обращаются с нашим сыном – мой полы, чисти картошку?
– Это армия, обслуги здесь нет, а есть устав и требование выполнения приказов.
– Мы растили мужчину и воина, а вы кого с него хотите сделать, батрака?
– Солдата, дисциплинированного и ответственного, – отвечаю я и начинаю нервничать и пристукивать ногой. Старый аксакал внимательно посмотрел на меня и сказал:
– Давай так мы тебе дадим 500 рублей, и ты его на время учебки, отпустишь домой. Он рядом будет, когда надо приедет – покажется. От такого предложения у меня буквально челюсть упала на песок, и я с минуту не знал, что ответить.
– Я доложу комбату, – сказал я и не прощаясь развернулся и чуть ли не строевым шагом пошел в расположение. Комбату, конечно, я не доложил, а помощник комвзвода, вечером сказал, что и меня зарежут, он слышал угрозы родственников в мой адрес.
Догадываясь, что Пахловану могут привести не только яблоки и конфеты, устроил осмотр его многочисленного скраба и еды. Вместе с сержантами проверял прикроватные солдатские тумбочки. Открывал поочерёдно ящички, распахивал дверцы. На положенных местах пребывали положенные вещи: простецкие электробритвы, флакончики с одинаковым у всех одеколоном «Москвич», которым торговали в магазине на колёсах, стопочки конвертов с весёлой картинкой животных – других в автолавке не было, подворотнички, запасные портянки, иголки, подсунутые под катушечные нитки.
Чутье меня не подвело и в набитой тумбочке строптивого Пахлована мы с сержантами нашли анашу и насвай. Эта информация была доложена комбату, позже Пахлована куда-то перевели, подальше от родни, а меня в конце стажировки наградили почетным знаком.
Служил у меня в подразделении шахматист – Быков Игорь. Умные люди в армии закорючка, а умные плюс блаженные – вообще головная боль для начальства. Быков был на удивление неорганизованным и неловким парнем. При ходьбе шаркал сапогами, переваливаясь по-утиному, из строя поначалу вываливался, будто его выталкивали оттуда нарочно. Быков был не просто рядовой учебного пункта, а шахматист второго разряда. Его пару раз вызывали на турниры, которые он выигрывал. Это было приятно, но голова солдата вечно забита этюдами и задачами, а отсюда и не чищеные сапоги и не кормленые собаки. У Быкова была маленькая коробочка с миниатюрными шахматами, которую он доставал в любое свободное время, а теперь вот, пожалуйста, – играл в шахматы во время дежурства.
– Почему играете в шахматы во время службы? – грозно спрашиваю я.
– Я не играю, а анализирую, – беспечно отвечает Быков.
– Какая разница, все равно отвлекаетесь от службы.
– Еще великий гроссмейстер Ботвинник, говорил о важности этого дела.
– При чем тут Ботвинник, и какого дела? – нахмурился я.
– У Ботвинника есть слова о том, что каждый шаг по пути совершенствования строится на анализе… На анализе партии, чтобы можно было, потом критиковать свои собственные ошибки и достижения.
– Быков, я вот влеплю тебе пять нарядов вне очереди – позеленеешь, от счастья. За анализируешься. Ни с оружием обращаться не умеешь, ни кровать заправить, что ты за солдат?
– Товарищ курсант, каждый в этой жизни должен заниматься тем, что умеет – невинно смотря мне в глаза, отвечал Быков. От такой наглости я решил написать рапорт на начальника учебного пункта о «невозможности» сформировать с Быкова хоть что-то наподобие воина. Ибо он конь шахматный и надо его перевести в строй бат или «шахматную» роту.
Через некоторое время меня вызывает заместитель начальника по политической части учебного пункта капитан Березкин. Кивком головы ответил на мое приветствие и попросил присесть на табуретку. Поинтересовавшись, вежливым голосом сообщил:
– Читал ваш опус про шахматиста и даже дал начальнику учебного пункта почитать. Так вот, слушайте его решение: «В переводе рядового Быкова отказать. Талант – это редкость, и его надо беречь и развивать».
– Как он границу будет охранять? Там не сельпо клуб, намучаются с ним, в писари его или в библиотекари, – настаивал я.
– Назаренко не поменяет своего решения. А из Быкова надо сделать настоящего солдата-пограничника. Нужно подумать о том, как пограничная закалка пригодится ему в дальнейшей жизни. Может, у нас растет, чемпион мира, а его – в писари… Надо уметь смотреть вперед.
Все, подумал я, эндшпиль – конец партии, пошел и отобрал у Быкова шахматы и всю литературу. Выдавал я все это назад в виде поощрения, когда он справлялся по службе. Под конец учебного пункта Быков стал собранным и подтянутым солдатом.
Глава VI
Настало время, когда у всех кончились деньги. Курсант Пристегин и Черников сперли бухту колючей проволоки и поперли ее в аул на продажу. Тащить было далеко, перед кишлаком был неглубокий арык, но они все-таки ее дотянули. Вернулись усталые с поцарапанными руками с тремя бутылками вина Рислинг. Все, кто был в палатке, радостно засуетились, доставая стаканы.
– Практически жизнью рисковали, – сказал Пристегин, разливая напиток по стаканам. Вино оказалось кислым и не вкусным. На «огонек» прискакал суслик, который жил под палаткой и от исходящего тепла вышел со спячки и занимался попрошайничеством. Звали мы его – Гоша.
– Вот и Гоша на стакан пожаловал, – сказал Черников увидя его на входе в палатку.
От стакана суслик отказался, а вот баранку схватил с радостью. Мы проводили долгие наблюдение и анализ того, где живет Гоша, но логово его вычислить так и не смогли. Появлялся он как черт с табакерки и также исчезал.
После нового года наступил холод. Холод, сырость, промозглая туманная влажность и постоянная грязь действовали угнетающе, и мы постепенно впали в апатию, опустились, некоторые перестали следить за собой. Чтобы взбодрить нас в январе командованием был организован пеший переход километров двадцать с обедом в пустыне.
Идея так себе, не одуванчиков понюхать, но никуда не денешься. У меня некстати поднялась температура, но отказаться от этого мероприятия я не мог, ибо многие из моего молодого пополнения подумали, что «курсант закосил». А я как политработник, ведущий массы должен был быть примером, т. е. впереди колонны.
На следующий день на улице с утра висел холодный мутный туман и длинная колонна начала растягиваться вглубь пустыни. Этакое громыхающее стадо несчастных людей. Я шел как во сне, кружилась голова, белье мокрое от пота. Состояние дохлого ежика.
Вокруг верблюжья колючка, перекати-поле. Барханы до горизонта, куда ни глянь – бесплодные пески. Ни души, дикие ужасные места.
На обеденном привале пошел, померил температуру – 38,3, но от «госпитализации» в машину отказался. Обратная дорога походила на ад, мне казалось, что я на другой планете иду в тяжелом скафандре. Сзади раздается надорванное дыхание и сухое чмяканье запекшимися губами, моих бойцов.
Испортилась погода. Пустыня рокотала. Тьма и зловещий шум двигались к нашей колонне. Под ногами поземка из песчинок. Промозглый порыв ветра вынуждал останавливаться и закрывать глаза. Ветер подминал барханы, точно сбивал шапки с голов.
Неожиданно от начальника учебного пункта Назаренко, последовала команда:
– Бегом марш! Я вздрогнул от радости и механически перешел на неспешный бег. Меня качало, как маятник в глазах появился туман. Появилось желание заявить о своей болезни, но это был позор. Бегу в голове пустота, остальные солдаты, не сбавляя темпа, бежали за командирами. Слышу за спиной частый топот их сапог, на который земля отзывалась внятным протяжным гулом
Перед глазами, сжигаемыми едким потом, будто в фантастическом фильме, полыхнуло красным огнем и, казалось, пронзительно вскрикнула невидимая хищная птица. Легкие галлюцинации, чтобы не потерять сознание сконцентрировался на беге. Из всего разнообразия звуков ясно слышал только один – сдавленный звук собственного дыхания, больше похожий на свист дырявой гармони. Вокруг раздавалось шипение, словно горло перехватили веревкой – солдаты потихоньку выдыхались. Окружающее теряло первоначальные свои очертания, расплывалось и уходило совсем. Хотелось откусить язык и умереть от потери крови как нинзя.
Наконец мы вбежали в учебный пункт. Теперь он казался теплым спасительным оазисом в пустыне.
Дополз до палатки, пропустив общее построение и подведение итогов. Истопник спал, я с ходу залепил ему пендаля. Он энергично пошуровал кочергой, и огонь, в ответ на его заботу, разгорелся ярче.
Через десять минут печка начала разгораться. Рыжие мерцающие отсветы сменились постоянным белым жаром, чугунка загудела, застреляла смолистыми угольками, горячее тепло поползло волнами по палатке. Меня то трясло от холода, то бросало в жар. Превозмогая слабость, поставил чайник и протянул к краснеющей боками печке синюшные руки, глядя на игру огня, сжал-разжал пальцы, наслаждаясь теплом. Чая так и не дождался, уснув в бушлате на кровати.
Через некоторое время полог палатки откинулся, противно захлюпав мокрым брезентом, пришли остальные. Шутки, гам, хохот. Меня передернуло от потекшего по ногам холода. Все жутко устали, но кто-то сварил мне баланду из тушенки. Лежа в кровати я услышал:
– Ешь. Аппетита не было, и тарелка простояла до утра, покрывшись жирным «льдом». С утра разогрел «суп», ел не спеша. Тяжелая обстановка научила питаться медленно и со вкусом. Я неспешно пережевывал жилы говядины: если долго жевать, можно обмануть голодный желудок, создать мираж сытости. Много маленьких кусочков лучше, чем один большой.
Хожу по палатке, слегка кружится голова. Бессмысленно смотрю на своих товарищей. Бондарев Андрей, желая меня подбодрить, читает армейский стишок:
Что глядишь на меня устало.
И глаза твои наводят грусть.
Хочешь, что-нибудь из Устава
Я прочту тебе наизусть.
Вяло улыбнулся и опять пошел в кровать. Позже попросил у зам начштаба день отлежаться. Слабость разбирала организм, плюс прихватил желудок. Наверное, чем-то отравился или дизентерия. Ночью, проклиная все на свете, несколько раз ходил в туалет. Ночь в пустыне похожа на живое существо – огромное, скользкое, неповоротливое. Оно всё время тяжело вздыхает, ухает, ворочается – никак не может уснуть. К желудку еще добавился неприятный холодок, ибо идти до туалета долго, а сидеть в нем одному ночью неприятно.
В каждом подразделении нашли мастеров, которые в эпоксидной смоле заливали скорпионов. С целью добыть спящих в песке паукообразных, наши подразделения, вместо учебы, перепахивали тонны песка. Отличившихся поощряли освобождением от нарядов на неделю.
В один из дней меня поймали за этим занятием. Опухший капитан со штаба неожиданно появился в песках, где бойцы вяло ковыряли лопатами песок. Честно говоря, таких колоритных офицеров в армии я не видел. Сапоги были специально сморщены в гармошку и имели явно самодельные, высокие каблуки. Брюки с таким большим галифе, что даже в тридцатые годы подобная парусность выглядела меньше. Его фигура больше походила на школьника, чем на военного из-за узких, несимметричных плеч, которые на фоне гигантских галифе казались недоразвитыми.
Это чудо неожиданно появилось у меня из-за спины и поинтересовалось:
– Что за мероприятие, проводите курсант? – смотря на бойцов с саперными лопатками, ковырявшихся в пустыне. Я не растерялся и бойко ответил:
– Рытье окопов, товарищ капитан!
– В песках окопы? Ну-ну. Скорпионов ищите?
– Никак нет, готовим личный состав по общевойсковой тактике. Взвод в обороне.
– От кого обороняться собрался от сусликов? Или шакалов? Бегом в расположение на занятия – сказал он и пошел в сторону лагеря. Я неспешно выдохнул из себя воздух вперемешку с тревогой. Зачем он приходил, заблудился что ли, смотря вслед его детской походке.
Иду с проверкой на учебную заставу. Сметающий все на своем пути «афганец», только что отбушевал, пески улеглись, и замутненное пыльной бурей солнце вновь ненадолго очистилось, запылало на закате с прежним усердием и жаром. Но душные синие сумерки уже наваливались на барханы, и пустыня цепенела, готовая погрузиться в ночь… Завыли шакалы. Они постоянно кружили вокруг лагеря в поисках отбросов. Особенно нравилась шакалам наша собачья застава. Но отбросов было мало – сами все съедали.
Проблема питания стояла перед нами постоянно. Есть хотелось круглосуточно. Ибо селедка не давала нужного количества жиров и витаминов. В один из дней кто – то сказал, что на кухне сделали плов из барашка. Все кто был в палатке, быстро помчались в сторону столовой. Действительно на костре стоял большой котелок и повара – азиаты, что-то колдовали над ним. Пахло вкусно, мясом и пряностями.
По завершению приготовления, нам кинули в тарелки по порции дымящегося плова. Мы как волки кинулись рубать это божественное блюдо. Мясо было какого-то странного вкуса, жесткое, но мы были уверены, что это баранина, так как многие из нас ее толком не ели. Когда мы, облизывая ложки, гладили распухшие животы, поинтересовались, что это было за мясо. Хитрые азиаты только смеялись и говорили что «мясо полезное». Кто – то отойдя отлить, вдруг дико закричал, мы рванули на крик и обнаружили потроха собаки. Многих вырвало прямо там, более крепкие побежали бить поваров…
Большие проблемы были с наглядной агитацией. Кроме больших ватманов ничего не было, даже ножниц, поэтому мы изымали из посылок все «колюще и режущее». Рисующие, хорошо пишущие бойцы были на вес золота. Мы их лелеяли, воровали друг и друга или брали в «аренду».
Подслушал разговор, когда хитрый курсант Черников, уговаривал моего писаря перейти в его роту:
– Подумай боец, подумай хорошенько, скажи, что жить без связи не можешь, – майор Назаренко разрешит. Что тебе собакам хвосты накручивать? Ты у кого хочешь, спроси, и любой тебе скажет: у связистов не служба, а рай. У тебя девчонка-то есть? Нет? Чего же теряешься? А то бы захотел – мог с ней, когда хочешь поговорить или с мамой. Хоть с самой Москвой.
Я тихонько подкрался и ущипнул Черникова за задницу. Тот от неожиданности подскочил и, обернувшись, послал меня.
– Ты ему еще расскажи, что он в связи каждый день будет шоколад кушать и в Кремль звонить. Посмеялись.
– Вообще никто не пишет и не рисует, – жаловался Черников. Хоть самому садись и боевой листок рисуй.
– Вот и рисуй, а моих бойцов не трожь. У меня из рисовальщиков – полтора человека.
Выхожу вечером покурить из палатки. Пески, пески, пески… Великая пустыня Каракумы, где её край? Где-то есть другая Туркмения: хлопковые поля, виноградники, нефтяные вышки и города, даже Каспийской море. Здесь же нет ничего, даже колодца, воду привозили на машинах, только линии электропередачи напоминают о цивилизации. Пески, пески, пески…
Прискакал суслик Гоша и замер в нескольких метрах надеясь на угощение, у меня с собой ничего не было, кроме старой мятной конфеты. Сняв обертку, я начал подзывать Гошу, неожиданно он большими прыжками приблизился ко мне и взял конфету. Также быстро скрылся в пустыне. Фантастический зверек.
Моментально, как коршун, налетел туман, стало зябко. Пошел в палатку. Гоша скакал за мной и требовал что-то еще – кислая конфета ему не понравилась. Тут самому найти, что-то пожевать подумал я и показал суслику дулю.
Утро. Постепенно наши замершие за ночь тела начинали шевелиться и издавать какие-то звуки. Кто-то стучал умывальником, вода журчала и стекала в ведро. Кордюков кряхтел и чесал пятку в большом вязаном носке. Хотюн, смотрел на тюбик зубной пасты как на крест животворящий. Арсеньев, закончив умывание, закричал:
– Подъем пираты! Форма одежды номер два, ползком в пустыню!
– Пошел в жопу! – вяло ответил я и пошёл умываться.
На улице был молочный влажный туман. Через полчаса солнце, поначалу робко проглядывавшее сквозь туман, неожиданно быстро вернуло резкость очертаний окружающих предметов, соединив их в единую картину. Вынырнули из вязкого тумана палатки, четко просматривался горизонт. Погода здесь менялась быстро и в разные стороны от холода до жары, от дождя до солнца. Побрел в туалет. Их на учебном пункте было два – один для личного состава и второй поменьше для офицеров.
Это были почти единственные «здания» сколоченное из досок в виде длинного барака. Под ним была вырытая огромная яма, сверху покрытая деревянным полом в котором было множество дырок. Такая «сота» для сранья. Глаза на подходе к этому сооружению сами собой закрываются – больно. Инстинкт самосохранения. Запах может выжечь зрачки.
Внутри солдатского туалета процесс идет полным ходом и днем и ночью, как-никак полтысячи человек испражняются. Со стороны зрелище выглядит дико – человек сорок, кряхтят над прорубями в грязном деревянном полу. Никаких перегородок. Все напоказ. Одна сторона – белые задницы выстроились в длинный ряд. Другая в лицах. Кто курит, с шумом выпуская дымные струи, кто трет газету в руках, чтоб мягче была, для применения. Полный коллективизм, и это отторгает. Да ведь туалет – это таинство. Дома – это нагретый задницей стульчак. Здесь все гадили, «взявшись» за руки, сидя рядом друг с другом.
В солдатском туалете вспыхивали ссоры, доходящие до драки. Допустим, сидит боец в позе усталой курицы, а рядом другой воин мочиться в соседнюю дырку на уровне твоей головы. Капли мочи при «промахе» летели на сапоги и ХБ. Сначала было всем неудобно, потом – «человек ко всему привыкает».
Офицерский сортир был поменьше и не такой вонючий, так как соответственно людей пользующимся им было не много. У нас были перегородки и хоть какое-то ощущение уединенности.
Однажды в начале учебного пункта, курсант Игорь Толстогузов расслабившись, читал газетку сидя над своим гнездом. Все было хорошо, но тут снизу его по попе кто-то погладил. Игорь как коршун подлетел вверх и проорал:
– Ёксель – моксель! Екарный бабай! – и пытался дрожащим голосом обьяснить окружающим, что же произошло. Все начали поднимать и спасать свои задницы от неведомого врага. Картина уморительная.
Оказалось все просто – курсант Женя Домошенко уронил в дырку свою шапку и полез ее поднимать. По бокам туалета песок осыпался и дерьма на дне было еще мало. Видя над головой чью-то задницу, Домошенко не удержался и осторожно ее погладил. Женя пошел вылезать с говно – ямы, а Толстогузов еще час заикался.
Глава VII
Первое место на учебном пункте занимал быт и извечные солдатские проблемы: пожрать бы чего-нибудь, погреться и покурить. Нам на заставе собаководов повезло, сержанты часто варили суп из костей с тушенкой, я догадывался, что они по немного объедают собак. Меня всегда приглашали к столу, и мы хлебали вкусную ароматную похлебку, виновато посматривая в сторону собак.
Свободного времени у меня было много, и я развлекался с собаками как мог. Один случай запомнился мне на всю жизнь.
Рота сидела в палатке, и сержанты проводили занятия я же бродил между собачьими будками и «общался» с худыми немецкими овчарками. Собаки воспринимали меня благодушно, только одна сука небольшая рыжая овчарка по кличке Заря, постоянно рычала на меня, когда я подходил к будке. Не признавала меня и все, даже ненавидела. Это была собака сержанта Вышкина, парня соответствующего фамилии – высокого уроженца Брянска. Он всегда был спокоен как бублик, говорил мало и по делу.