Комментарии к метафизике Аристотеля. Книги III и IV

Почему Аристотель собрал в этом месте все сомнения, которые встречались вматериале этой науки.

Но кто-нибудь спросит здесь, почему Аристотель собрал в эту книгу все сомнения, которые встречались в материале этой науки, и не разрешил каждое из них в том месте, где это следовало сделать, как он поступил в других науках? Аверроэс отвечает, что это было сделано из-за родства первой философии с диалектикой. Ибо поскольку метафизика и диалектика занимаются одними и теми же вещами, сообразно с разумом было, чтобы перед метафизическим определением была помещена некая книга, трактующая о тех же вещах диалектическим способом. Фома и его учитель Александр Гэльский говорят, что причиной было то, что первая философия занимается не какой-либо частной истиной, как остальные науки, но истиной универсальной, и потому перед ее определением должно было всесторонне предложить все, что в ней представляется сомнительным. Но так как эти причины, возможно, кому-то покажутся слишком натянутыми, можно привести две другие. Одна — чтобы Аристотель показал перед определением вещей, сколь велика трудность в установлении того, что относится к первой философии, как он сам указал в первой главе предыдущей книги; чего он, конечно, не мог бы сделать, если бы не предложил в постоянном трактате все трудности, которые встречались в материале этой науки, чтобы, обсуждая все подобные вопросы с обеих сторон, подготовить большее количество аргументов, которыми он мог бы воспользоваться при установлении догматов этой науки; по этой причине он и сказал в последних словах первой книги, что вопросы будут обсуждаться, и что он вступит в рассуждение, более зрелое и более основательное, чем о вещах, и что он вынесет определение, достойное величия в самых трудных и величайших [вопросах].

g Существует же первая (Est autem prima). Это первое сомнение, или открытый вопрос, находится в контексте. Однако он не означает, что Аристотель сомневался или обсуждал это в предыдущих книгах, но что это относится к вещам, о которых в них уже было нечто сказано, то есть о причинах, как заметил Александр. Ибо в первой книге обсуждалось их открытие, во второй — их определение, хотя в последних словах второй книги Аристотель упоминает об этом вопросе. Он будет обсуждать его в первой части второй главы, где будет изложено, каким образом это понимается. Что касается слов, Аристотель здесь означает, что два предыдущих книги следует считать предисловием, так как они относятся к установлению порядка, как говорит Александр. Или, вернее, потому что в первых двух главах, в которых собственно содержится предисловие к этому труду, Аристотель не показывает ничего иного, кроме того, что он правильно рассуждал в «Физике» о родах причин; во второй же [книге] все направлено на исследование истины. Отсюда некоторым (что добавляет Александр) показалось, что эта книга является первой в метафизическом учении.

h И являются ли первые (Et utrum primorum). Второй вопрос: относятся ли к этой науке только первые простые принципы субстанции, или также первые сложные принципы, из которых все науки доказывают, которые также обычно называются общими понятиями. И этот вопрос обсуждается во второй части 2-й главы.

i Затем, если в субстанции (Deinde si in substantia). Третий вопрос: если эта наука [занимается] субстанциями... является ли [познание] всех их [предметом] одной науки, или одна [наука занимается] субстанциями, которые подвержены движению, а другая — теми, которые чужды изменения. А если их несколько, то родственны ли они между собой и должны ли называться общим именем мудрости, подобно тому как Геометрия и Арифметика называются математическими [науками]; или же [каждая из] них должна называться иным именем, [отличным] от другого. И этот вопрос обсуждается в третьей части второй главы.

k Но и это само (Sed et hoc ipsum). Четвертый вопрос, который предполагается предыдущим, таков: существует ли в природе вещей какая-либо субстанция помимо чувственных, или же помимо этих существуют и другие. А если существуют, то все ли они одного рода, или различных, как полагаются идеи у Платона и математические сущности. Обсуждается же этот вопрос в последней части 2-й главы.

l И являются ли [они] субстанциями (Et utrum de substantiis). Пятый вопрос: занимается ли эта наука только созерцанием субстанций, или также рассмотрением того, что присуще им самим по себе. Ибо о том, что происходит случайно и случайно [в них] находится, не может быть науки. Обсуждается же этот вопрос в 4-й части 2-й главы.

m К этому же, о том же (Ad haec, de eodem). Шестой вопрос: относится ли к этой науке истинно и доказательно рассуждать о некоторых общих свойствах сущего, как о том же и ином, и о том, что присуще им самим по себе, о чем диалектики рассуждают на основании только вероятного. Этот вопрос Аристотель не обсуждает отдельно, так как он относится к тому же [предмету], что и предыдущий, и из-за этого возникают трудности.

n И являются ли начала (Et utrum principia). Седьмой вопрос: следует ли называть началами и элементами вещей роды, которые сказываются о вещах, или скорее части, из которых они состоят в реальном составе. А если роды (под этим именем здесь понимаются также виды и отличия), то те ли, которые сказываются ближайшим образом об индивидах, как человек, или скорее первые, то есть более удаленные, каково живое существо, следует называть началами. Обсуждается же этот вопрос во всей 3-й главе.

o И является ли начало (Et principium sit). Смысл: и является ли начало [началом], и является ли [оно] в большей степени началом. Ибо если началами являются не те [вещи], которые находятся в вещи, но те, которые, согласно мнению Платона, отделены, и [являются] единичными, то не плохо будет сказано, что нечто есть в большей степени помимо единичных вещей, чтобы обозначить, что оно есть в большей степени, или истинное начало.

p Наиболее же (Maxime autem). Восьмой вопрос: есть ли помимо материи, которую только... древние физики считали причиной естественных вещей самих по себе, какая-либо иная их причина сама по себе. А если есть иная, то отделима ли она от единичных вещей, как полагал Платон, или неотделима, как [считали] пифагорейцы. И является ли она одной по числу, как полагал Эмпедокл, который утверждал, что гармония или смешение элементов, установленное неким соотношением, есть причина сама по себе и внутренне присуща материи; или же их несколько, как обстоит дело. И этот вопрос рассматривается в первой части 4-й главы.

q Не является ли также чем-то иным (Sit ne etiam aliquid). Девятый вопрос: является ли сущность, или чтойность материальной субстанции, чем-то иным по сравнению с самим целым, то есть с самой материальной субстанцией, или нет; или же в некоторых [вещах] она есть нечто иное, а в других — то же самое. Ибо [здесь используется] имя самого целого, или одновременно целого; как это [передается] по-гречески буквально, хотя и понимается обычно то, чему принадлежит чтойность, как будет ясно из самого рассмотрения вопроса; однако здесь это принимается более сжато, для одной только материальной субстанции. Ибо это означают те слова, когда о материи что-либо сказывается, то есть когда материя берется с какой-либо формой, как объясняет Александр. Обсуждается же этот вопрос во второй части четвертой главы.

r Начала также (Principia item). Десятый вопрос: определены ли начала, как формальные, так и материальные, по числу, или только по виду. Этот вопрос Аристотель обсуждает в третьей части четвертой главы. Называет же он формальными началами те, которые находятся в определениях, или дефинициях, а материальными — те, которые находятся в субъекте, то есть в единичной субстанции, или первой субстанции, ибо форма, хотя и бралась у Платона в определении, однако не была в единичной вещи, которой называлась форма, но только материя. Ибо хотя и не следует отрицать, что им была помыслена форма, и что она была отделена от другой части единичной субстанции, как явствует из того, что сказано в 1-й книге; однако поскольку он не считал, что ее достаточно для получения науки, он легко ее опускал, когда речь шла о причинах.

s И являются ли [начала] подверженными порче и неподверженными порче (Et utrum corruptibilium, & incorruptibilium). Одиннадцатый вопрос: являются ли одни и те же начала у подверженных порче и неподверженных порче вещей, или различные. А если различные, то все ли [начала] подвержены порче, или те, которые являются началами подверженных порче вещей, подвержены порче. Обсуждается же этот вопрос в 4-й части 4-й главы.

t Кроме того, [являются ли] единое и сущее (Praeterea id, quod). Двенадцатый вопрос: являются ли единое и сущее субстанциями, как говорили пифагорейцы и Платон; или же под единым скрывается нечто иное, как, например, у Эмпедокла — дружба, то есть сами соединенные элементы подчиняются единому, а у других древних физиков — огонь, то есть другой элемент подчиняется сущности какой-либо иной вещи, которая из него образуется через сгущение или разрежение. Этот вопрос Аристотель обсуждает в 5-й части 4-й главы.

u И являются ли начала (Et num principia). Тринадцатый вопрос: являются ли начала вещей универсальными или единичными, то есть имеют ли те [вещи], которые полагаются началами вещей, природу начал согласно универсальному или единичному смыслу, как объясняет Фома. Каким образом этот вопрос отличается от седьмого. Этот вопрос Аристотель обсуждает в третьей части 6-й главы.

x И [являются ли они] в возможности или в действии (Et potentia, an actu). Четырнадцатый вопрос: являются ли начала только в возможности или в действии. Обсуждается же этот вопрос во 2-й части 6-й главы.

y Кроме того, [являются ли они причинами] иным образом (Praeterea, num alio). Пятнадцатый вопрос: являются ли начала причинами вещей только через движение или изменение, как считали древние физики; или же иным, неизвестным им образом, каким Платон полагал, что чувственные вещи являются причинами через причастность идеям. Этот вопрос, как представляется, Аристотель обсуждает в 1-й части 6-й главы.

z К этому, являются ли числа (Adhaec, utrum numeri). Шестнадцатый и последний вопрос: являются ли математические сущности субстанциями или нет. А если являются, то отделены ли они от чувственных вещей, как полагал Платон, или существуют в них самих, как считали пифагорейцы. Этот вопрос Аристотель обсуждает во всей 5-й главе.

aa Но и по разуму (Sed ratione etiam). Хорошо сомневаться по разуму — это то же самое, что делать вопрос сомнительным с помощью вероятных доводов для каждой из сторон.

Объяснение второй главы.

[Буквица P] Сначала, следовательно (Primum igitur). С этого места Аристотель начинает обсуждать предложенные вопросы с обеих сторон. И сначала тот, который он предложил на первом месте: относится ли познание всех родов причин к одной науке или к нескольким.

b Ибо каким образом (Etenim quo pacto). Он доказывает двумя доводами, что познание всех родов причин не относится к одной и той же науке. Первый довод, поскольку его можно собрать из контекста слов при первом взгляде, представляется здесь таким: все вещи, которые противоположны между собой, относятся к одной и той же науке (что явствует из того общего положения: «Противоположности — предмет одной и той же науки»); но четыре рода причин не противоположны между собой; следовательно, не все они относятся к одной и той же науке. Однако, поскольку эта формула аргументации почти не содержит в себе вида истинного доказательства, так как в первой фигуре [силлогизма] она имеет отрицательную меньшую посылку, следует сказать, что Аристотель предложил ее не как свою собственную, но потому что кто-то из древних ею пользовался (ибо он сказал в начале книги, что многие из этих вопросов обсуждались и другими), или, вернее, следует полагать, что он приводит здесь иную аргументацию, имеющую вид большей вероятности, под следующими словами... которые могут быть таковыми. Все различные [вещи], которые относятся к одной и той же науке, принадлежат ей либо по причине одной общей природы, как живое существо и растение, либо по причине противоположности, как теплое и холодное: ведь они относятся к одной и той же науке не только потому, что сообщаются в общей природе чувственного качества, но и потому, что они противоположны, так как знание одного из противоположных [членов] есть причина познания другого. Но четыре рода причин не могут принадлежать к одной и той же науке ни по причине одной общей природы, поскольку совершенно очевидно, что во всех родах причин не дается одна и та же [природа]; ни по причине противоположности, так как причины не препятствуют друг другу, но скорее помогают. Следовательно, никоим образом все роды причин не относятся к одной и той же науке. Этот довод не только имеет форму, подходящую для заключения, и весьма истинную меньшую посылку, но и большую, некоторым образом вероятную. Однако она не является просто истинной, потому что некоторые различные сущности относятся к одной и той же науке по аналогии, или по некоторому соотношению между собой, как будет ясно в начале 4-й книги.

c Кроме того, во многих [вещах] (Praeterea, in multis). Второй довод не может быть сведен к подходящей форме заключения намного легче, чем предыдущий. Однако он может быть объяснен так. Если бы какая-либо наука рассматривала все роды причин, то она делала бы это в наибольшей степени, [а именно] как наиболее точная, ибо [именно так] мы познаем вещь через причины. Но математические науки являются наиболее точными из всех, однако они не исследуют все роды причин; следовательно, нет науки, которая рассматривала бы все роды причин. Аристотель опускает большую посылку, потому что она очевидна, и по той же причине — первую часть меньшей посылки; вторую же часть он доказывает тем, что в неподвижных вещах, каковыми являются математические [вещи], не дается действующая и целевая причина, которую он поэтому называет благом самим по себе, потому что она ищется ради себя, как [говорит] Философ, так что математические науки не могут рассматривать эти два рода причин. В этой аргументации следует уступить большей посылке, ибо ни самая достоверная наука сама по себе, какова метафизика (поскольку она является некоторой частной наукой), ни самая достоверная для нас, какова математика, не рассматривают все причины. Ибо метафизика не рассматривает материальную [причину], так как она занимается вещами, чуждыми материи; математика же не рассматривает действующую и целевую [причину]. Но и меньшая посылка не доказывается правильно. Ибо не все вещи, которые подпадают под науку, имеют все роды причин. Ибо в неподвижных вещах, под именем которых понимаются метафизические и математические вещи, не дается действующая и целевая причина; и следует обсудить, правильно ли Аристотель доказывает это во 2-й или 3-й [книге].

d Каким же образом это может произойти (Quo enim modo fieri potest). Он доказывает, что в неподвижных вещах нет ни действующей, ни целевой причины, следующим образом. Действующая причина есть начало движения, цель же есть предел действия, которое не дается без движения; в неподвижных же вещах нет никакого движения, следовательно, нет ни действующей, ни целевой причины.

e Начало такого рода (Huiusmodi principium). То есть действующая причина, которую он назвал началом движения.

f Через эту причину (Per hanc causam). То есть через целевую причину, и, [следовательно], то, что отсюда следует, [не происходит] и через действующую; ибо где не дается целевая [причина], никоим образом не дается и действующая, как явствует из определения цели, что станет более ясным в 12-й книге.

g Поэтому софисты (Quapropter Sophist.). Он подтверждает, что математические науки ничего не доказывают через целевую причину, из того упрека, который софисты, а именно Аристипп Киренский, автор киренской школы, из которой возникла эпикурейская, [и другие] софисты, бросали математическим доказательствам и, следовательно, самим математическим дисциплинам. Ибо они говорили, что те, кто занимается математикой, не обращают внимания на благо. Слово «(Eas)» не может относиться к математическим дисциплинам, о которых не было упоминания, и не может относиться к математическим вещам, которые в среднем роде называются μαθήματα, [и] о которых шла речь ранее; но [относится] к математическим доказательствам, о которых только что шла речь. Упрек, которым софисты поносили математиков, был таков: что они ниже даже тех, которых мы называем низкими, потому что не имеют понятия о лучшем или худшем. А в действительности они порицались за это, потому что позорили софистов и делали человека малообеспеченным. Это об Аристиппе пишет Лаэрций, что он первым из слушателей Сократа потребовал плату со своих учеников и [обратил] философию в [источник] дохода. Не удивляйся, однако, тому, что Аристотель в этом месте, предположив множественное число, передает глагол в единственном числе προπηλακίζει, то есть «поносится». Он делает это из-за вставленного примера Аристиппа, как и в других местах, например, в четвертой главе четвертой книги, когда он пишет: οἷον Ἐμπεδοκλῆς, ὡς εἰς γεωμετρίαν ἀνάγειν, и т. д. Однако необходимо было сказать «поносились» (Aspernabantur), потому что латинский язык не знает этой формы речи. Почему же в приведенном месте, немного изменив выражение, мы передали глагол в единственном числе «поносится» по-гречески, ты поймешь из его объяснения.

h Но истинно, что наука (At vero si scientia). Он аргументирует в пользу другой части вопроса, доказывая, что все роды причин относятся к одной и той же науке. Ибо если не одна и та же наука рассматривает все [причины], но одна — одни, а другая — другие, то возникает величайшее сомнение, какую из них следует называть мудростью. Ибо если держаться того, что сказано в предисловии к этому труду, то нет никакой науки, которая, если она рассматривает какой-либо род причин, не может... называться именем мудрости. Ибо то положение, которое было высказано в приведенном месте, а именно, что ту науку следует называть именем мудрости, которая является наиболее главной и повелевает остальными, ясно, как представляется, учит, что науку, рассматривающую цель, следует называть мудростью. Ибо ей свойственно повелевать, [и] она познает цель произведения, как явствует из [примера] зодчего. А то определение, которое там дается, а именно, что мудростью следует называть ту науку, которая познает вещи в наибольшей степени, если мы обратим внимание на сами вещи, по-видимому, совершенно приводит к выводу, что науку, рассматривающую субстанцию, то есть внутренние и субстанциальные причины, следует называть мудростью; ибо мы больше знаем из того, что утверждается о вещи, чем из того, что отрицается. А из того, что утверждается, больше способствует знанию то, что составляет субстанцию вещи, чем то, что присуще ей [случайно]. Ибо и в отношении случайных [свойств], о которых также строятся доказательства, мы тогда считаем, что знаем в наибольшей степени, когда знаем, что есть [нечто] из них, например, что чтойность квадратуры есть нахождение средней [линии], что мы объясним на примере немного позже. Если же мы обратим внимание не на сами вещи, но на их возникновение и движения, то, по-видимому, скорее следует сказать, что наука, рассматривающая действующую причину, более достойна титула мудрости, поскольку возникновения и все вообще изменения тогда познаются в наибольшей степени, когда понимается то, откуда начало движения. Ибо движение, или изменение, есть не что иное, как акт подвижного [существа] со стороны движущего, как явствует из 3-й [книги] «Физики», глава 2. Так что не следует говорить, что различные роды причин относятся к рассмотрению различных наук, но все они [относятся] к одной и той же, и из-за рассмотрения всех причин она без спора называется именем мудрости. Однако здесь следует объяснить некоторые слова. Когда ты слышишь «(роды причин)», понимай роды причин. В примерах же причин под именем «произведения» Фома понимает дом; Александр Сирийский и Альберт — обитание, ради которого строится дом. А под именем «разума» понимай сам упорядоченный состав частей... дома. Когда же говорится: «(которыми некогда было определено)», лучше, чтобы слово «некогда» относилось ко временам древних, мнения которых о мудрости упомянуты Аристотелем в предисловии к этому труду, чем к самому предисловию, как передается многими. Наконец, где у нас стоит «сообразно с разумом», в греческих изданиях почти везде стоит ἀδιαφόρως ἔχει λόγος, то есть «никоим образом не имеет значения для разума». [Это] представляется введенным для понимания трудности этого рассуждения, которое, возможно, некоторые не могли понять, если бы не подозревали, что слово ἀδιαφόρως отсутствует. Ведь Александр не допускает такого отрицания, и никто из переводчиков не переводит его так, кроме одного Перония, который следовал печатным экземплярам.

i Каждую из них называть (Unamquamque appell.). Разумеется, именем мудрости; даже если бы эта наука рассматривала только один род причины. Здесь, как представляется, не следует принимать мнение Фомы и Александра, когда они исключают науку, которую кто-либо мог бы предположить занимающейся только материей. Ибо Аристотель говорит в этом высказывании не ограниченно, но универсально. И в примере с причинами дома также не опущена материя. Материя ведь есть внутренняя и первая в своем роде причина, и только ее, как учит сам Аристотель в предисловии к книгам «О душе», можно передать в физическом определении. И наконец, древние считали мудрецами тех, кто полагал, что достаточно познания только материальной причины. Таким образом, может показаться достаточно вероятным, что мудрецом следует называть и того, кто довольствуется только материальной причиной (не обозначенной, однако, [как] единичная, но универсальная), как Аристотель в предложенном рассуждении без вероятности, как следует полагать, заключил.

k Который вещь из себя познает (Qui rem ex se novit). Вместо того, что по-гречески τὸ τί ἦν εἶναι ἑκάστῳ, мы не сказали по-латыни «(то, что познает, что есть вещь)», поскольку слова при первом рассмотрении, казалось, требовали, [а] потому что это положение более общее, чем то, что следует отнести к познанию чтойности, о которой идет речь немного ниже. Поэтому здесь, по-видимому, слова должны быть истолкованы в более широком смысле, и τὸ τί ἦν εἶναι передает это значение.

l Как квадратура (Ut quadrationis). «Квадрировать прямоугольник» — не что иное, как найти линию, при проведении которой получается квадрат, равный данному прямоугольнику; а эта линия есть средняя пропорциональная, то есть та, которая имеет то же отношение к одной из [сторон], из которых составляется прямоугольник, как [другая] к самой [первой]... как явствует у Евклида в 6-й книге «Начал», предложение 16. Например, если прямоугольник образуется от проведения линии в четыре ладони на линию в девять ладоней, то получится квадрат, равный предложенному прямоугольнику, [если] найти среднюю пропорциональную линию между первой и последней, которая, конечно, есть линия в 6 ладоней, ибо то же отношение 6 к 4, что и 9 к 6. Итак, квадрат, который получается от проведения шести на себя, [будет] тридцать шесть; это же число получается от умножения четырех на девять; [следовательно], квадрат линии в шесть ладоней будет равен предложенному прямоугольнику.

m Противоположное цели (Oppositum fini). Разумеется, противоположение, [которое] относительно между тем, откуда происходит действие, и тем, к чему оно стремится. Хотя цель, как цель, скорее относится к средствам, чем к действующей причине.

n Так что не к иному (Ita fit, ut non ad alium). Заключение утвердительной части предложенного вопроса, а именно, что рассмотрение всех причин относится к одной и той же науке, [и] не [следует], если одна относится к одной, а другая к другой, сомневаться, какую из них следует называть именем мудрости, поскольку все они кажутся достойными этого имени, как было доказано немного выше. Здесь отсутствуют примеры, которые мы выше привели, и частица ἢ, и следующее за ней утверждение в этом смысле (Ita fit, ut ad aliam, atque aliam, &c.). Но Александр предпочитает наше чтение, и само [содержание] достаточно указывает, что следует читать отрицательно.