Ость

Глава 4

Когда Стефа говорила: «Так не хочу домой!» — я всегда удивлялась. Ну как можно не хотеть туда, где ждёт личная комната с щеколдой?

Мне повезло меньше: год назад мама затеяла ремонт в детской, в которой Томек прожил двенадцать лет, а на тринадцатый год заартачился. Мол, обои с машинками — это позорище, друзья из футбольной команды на смех поднимут. С тех пор они с мамой объездили все строительные, и каждый раз Томек канючил: и квадраты на обоях слишком квадратные, и голубой цвет слишком детский, и у белого — странный девчачий отблеск на рассвете.

Так, в моей комнате появилась перегородка вроде той, что ставят в массажных кабинетах. От последней она отличалась тем, что доходила почти до потолка. Вечером я не видела, чем занимается брат, а если и видела непристойные тени — отворачивалась к стене и приглушала бра над кроватью. Не скажу, что Томек особо мешал. Чаще всего он вваливался в комнату поздно вечером, прямо в бутсах плюхался на кровать и скоро уже храпел.

Тогда я затыкала уши берушами, открывала книгу и до двух-трёх ночи, пока не прижмёт по-маленькому, слепла над страницами.И хоть зрение падало, а мама ругалась, я не умела засыпать по-другому.Как ты уже знаешь, творчество Кунца разочаровало меня, а старого доброго Кинга я выучила наизусть. Поэтому книга Руже пришлась как нельзя кстати.На обложке без названия плясали черти, в огненной тележке толпились черепа. Тележкой управляло некое зелёное существо с хвостом и рогами.

Ух ты! Руже угадал.Немного смущало, что книга обернута в бумажную обложку. Будто под ней спрятали то, что могло разочаровать. Например, «Грозовой Перевал» или «Джейн Эйр». Извини, ненавижу писанину сестер Бронте.Я сняла бумагу. Уставилась на красную книгу с золотистыми буквами.Данте Алигьери. Ад.

Расхохоталась и хлопнула книгой о тумбочку.Ну и хитрец ты, Руже!

Только мама умела так искусно дурить меня (конечно, суп без лука!). И хоть к концу тарелки я просекала, что лук маскировался под сельдерей, а все равно снова и снова верила маме.Коварный Руже превзошел ее.

Мда, я недооценила его потенциал. Что ж, этой мелкой шалостью он дал мне зеленый свет. Скоро я, пролистав книгу, узнала из форзаца, что настоящее имя Данте — Дуранте, и весело хихикнула. Настроение поднялось, книга легла в тумбу. А я поставила ноутбук на колени и кликнула мышкой по списку друзей.

115 человек. Последний добавленный: Руже Моро.Руже — что за странное имечко? Он его сам придумал?

По внешности он напоминал, скорее, итальянца или испанца, или вообще турка. Мелкие карие глаза, чересчур наивные для парня с бородой в пол-лица, и крупный нос — приплюснутый, в отличие от типичных с горбинкой. Это сбивало с толку.Честно говоря, меня мало заботила его национальность, его вера, семья и друзья. Всё, кроме Покаржевского.

Я рассчитывала найти в его профиле какую-нибудь связь с Яреком. Фотографии, выпускной альбом, совместных друзей, кроме лицейских или хотя бы какой-то поддерживающий комментарий.Ничего.

Да и смотреть было особо нечего. Парочка фото на лыжах, на мотоцикле, шоколадный торт со свечами 18, аттестат с красной полосой на имя Rouget Moreau (Господи, ну и имечко!). И всякое по мелочи. Полосатая кошка на коленях, Руже с тремя золотистыми ретриверами, которые облизывали его лицо, он же с томиком Донны Тартт и, наконец, в спортзале. Судя по выпирающему животу и полным ляжкам спортзал ему не помог.Ни намека на Ярека. Словно Руже стыдился этой дружбы.Моя страница, наоборот, пестрела фотографиями со Стефой. Вот мы на колесе обозрения в Кракове, обе с джелато, вот мы в парке на велосипедах, вот мы с сигаретами… Ой.Я удалила фотографию, обновила страницу и уставилась на нее.

Интересно, как люди видят меня со стороны? О чем они думают? Замечают ли, что один глаз у меня синий, а другой ближе к серому? Что на велосипеде я смотрюсь, как цирковой медведь? Что заметно проигрываю Стефе, напомаженной и на каблуках?

Я закрыла раскалённый ноутбук, поерзала на кровати и прижалась затылком к холодной подушке.Где-то за дверью цокали коготки старичка Рэя, мама подарила мне его на пять лет. Хлопали дверцы шкафчиков, шумела в трубах вода. Томек вернулся... Рановато, всего восемь. Может, тренировку отменили?Обняв подушку, я перевернулась на бок, начертила на стене невидимую полосу, как Ярек во время урока. Ещё одну и ещё, пока не затекла рука.Зачем он это сделал? Да ещё при всех? Зачем приказал танцевать? Почему не сказал Руже, как мы повздорили?Эти вопросы мучили не меньше, чем таинственная фраза Руже. Он сказал, в книге послание, или я додумала за него?Возможно, Ад — это предупреждение, но о чем? Или в книге была записка, и она выпала?

Теперь, когда я знала, какой он изобретательный, в голову лезли версии одна фантастичнее другой.

Потом фокус переключался на Ярека, возвращался к Руже, опять к Яреку. В голове вдруг заговорила пани Козак: мне очень не хочется контактировать с Вашей матерью…

Вспомнилось, что я обещала позвонить маме, но раньше одиннадцати она редко снимала трубку. Работы навалом. Да она и сама позвонила бы, стоило только пани Козак ей нажаловаться. Я сомневалась, что в пятницу вечером пани Козак сидела над расстрельным списком и тарабанила родителям.

От скуки рука потянулась за телефоном. Я машинально открыла страницу Руже. И сразу выключила экран.

Зачем, Аля?

Удивительно… Пока он докапывался до меня в кабинете, хотелось сбежать, но теперь я бы задержалась рядом подольше. Расспросила бы, чем провинилась перед Яреком или кто допёк его.

Хотя…

Мир ведь не рухнет, если я напишу ему и спрошу про Данте. А уж там переведу тему на Ярека и разузнаю всё: от любимой марки творога до имени матери.

Страшно хочется полюбоваться на женщину, воспитавшую этого самовлюбленного выскочку.

Глава 5

Литературные критики возмущаются, когда глава начинается с пробуждения героя. «Нельзя ли как-то оригинальнее, господа писатели?»

Хм, имею право, ведь я не претендую на звание великого писателя.

В субботу утром я проснулась от того, что Рэй скребся в дверь и скулил. Вернее, сначала так показалось. Затем я прислушалась: за перегородкой часто дышали и постанывали, а то, что я приняла за когти, оказалось шуршанием одеяла.

— Томек, блять!

— Что? — Шуршание резко оборвалось. Томек выглянул из-за перегородки, завёрнутый в одеяло по пояс и безобразно лохматый, будто у него на голове плясали кошки.

— Доброе утро, — буркнула я. И чего вызверилась спозаранку? Когда мне звонила Стефа, и мы обсуждали сочные сплетни, брат включал режим "слепоглухонемого". С другой стороны, до ванной три шага, мог бы уже пощадить мою разболтанную психику.

Все ещё лёжа в кровати, я мысленно заходила в кабинет покойной бабули и воображала, как вынимаю из сумки Данте, и в классе вдруг появляется Руже. Со шлемом и тетрадями наперевес.

— Я буду заменять пани профессора до конца года…

Я вздрогнула, ущипнула себя за запястье и с макушкой нырнула под одеяло. Ужас. Абсурд. Ну и белиберда же думается спросонья!

Пани Козак, при всей ее склочности и мстительности, отбирала сотрудников куда тщательнее, чем Золушка отделяла чечевицу от пепла. Ты спросишь, а как насчет дряхлого пана Козловского или сумасбродной бабули?

Ну, так и они родились не в семьдесят.

Наш лицей и правда хвалили за сильных преподавателей. А то, что с нами они ехали крышей, мало кого волновало.

Так что я могла спать спокойно. Наверное, со дня на день пришлют тётку лет пятидесяти, спокойную, в меру строгую, но справедливую. Все, как любит пани Козак.

Я протрепалась с внутренним голосом почти до десяти. Нехотя выползла из постели и, пока Томек искал носок, прошмыгнула в санузел. Там уединилась на унитазе, слепо пялилась на плитку с темнеющими от плесени швами. Потом в дверь заколотил Томек. Малой надоеда. Лень ему, видите ли, спускаться в туалет на первый.

Когда кулак Томека не на шутку разошелся, я прямо со спущенными штанами затянула песню, от которой его тошнило — «фу, попса дурацкая выключи!»

План не сработал. К половине одиннадцатого мы дважды поругались, помирились, и наконец сели завтракать.

После завтрака я собиралась записать его в парикмахерскую и свозить за школьными брюками. С осени Томек вытянулся на пять сантиметров.

— Маман сегодня приедет, — напомнил он, явно намекая, что пора расчехлять пылесос.

— Ты загадил дом — ты и убирай.

— Меня дома почти не было! — От возмущения он закашлялся.

— Кстати, а где ты был? Я звонила Бартеку, он сказал, что позавчера ты ушел от него в десять. А домой приперся в двенадцать. Мама очень обрадуется этой новости.

— Ха, а я скажу ей, что ты не выводила Рэя, и он насрал на ковер в гостиной.

— А я скажу, что ты дрочишь на плакат Билли Айлиш, и те белые пятна, якобы от пластилина, совсем не...

— А я... — перебил он.

— Что?

— А я... — Он победно вскинул палец и выкрикнул: — Скажу маме, что ты залипла на старшеклассника и таращишься ночью на его фотки! А ещё ты создала страничку на имя какой-то Юльки и пасешь с нее фотки Ярека. Вот!

В щеки бросилась горячая кровь, и в голове промелькнула вспышка, предвестница грозы в доме. Про Юльку не знал никто. Даже Стефа. Черт, я и Рэю не рассказывала. Знаю, звучит странно, но порой мы дискутировали с ним на злободневные темы. Прятались под вечер в беседке, и пока я с маминой сигаретой убеждала его, как тяжко быть человеком, он вздыхал у меня в ногах: бедная, бедная моя хозяйка.

Наваждение ушло так же резко, как наступило.

Я схватила Томека за шкирку, притянула его к себе через стол и прошипела ему в лицо:

— Откуда знаешь про Юльку, крысеныш?

— Ай! — Он скривился и, кажется, пустил слезу.

— На меня не работают дешевые трюки. Откуда?

— Стефа! — прокряхтел он, пытаясь отцепить мои пальцы от воротника пижамы.

— Не ври! Стефа ничего не… Ах она сука!

Хватка сама собой разжалась. Томек потерял равновесие, плюхнулся на пол как мешок с картошкой и захныкал.

Но мне было не до обиженного братца.

Вот значит как! Стефа! А я-то гадала, почему время от времени вижу на почте сообщения вроде «в ваш аккаунт зашли».

Я и правда не придавала этому значения. Мама часто брала мой ноутбук, и я наивно полагала, что, когда она запускает браузер, мои соцсети автоматически оживают. Так чаще всего и случалось. Мама искала цены на гладиолусы в Голландии, почта присылала предупреждение... Как, скажи мне, Стефа угадывала, во сколько мама войдёт в интернет?

Близкая к паранойе, я прошлась взглядом по углам кухни, заглянула в столовую. Затем подала Томеку руку и усадила его на стул. Брат хмурился и шмыгал носом.

— Извини, психанула.

— Как обычно — косячат другие, а я отдуваюсь, — пробубнил он.

Я попыталась обнять его, но он дернулся и скрестил руки на груди.

— Томек, я ужасно испугалась. Вот представь: вы с командой разрабатывали стратегию, а соперник подглядел ее и использовал против вас. Приятно?

— Хм, мгм. — Он зыркнул на меня исподлобья и пожал плечами.

— Будь другом, вспомни, когда она разболтала про Юльку?

— Не знаю. Не помню. В ноябре, что ли?

— Уверен? — Запахло неожиданным поворотом.

— Говорю же, не помню! Она написала. Первая. Я обалдел. Стефа такая, ну... Такая!

— Поняла, успокойся, продолжай.

— Мы переписывались, и она отправила ссылку на фейковую страницу. Типа, смотри, что Аля сделала.

— А дальше? — Внутри вовсю бушевала злость, но я по-прежнему говорила спокойно, почти ласково.

— А дальше она сбросила страницу Ярослава и сказала, что он тебе нравится, а ей жаль тебя, потому что Ярек другой.

— Какой другой?

— Типа, первоклассный самец, и ему нужна нормальная девушка, типа нее. А ты фре...фри...

— Фритюрница, — бестолково ляпнула я и отвернулась от брата.

Кажется, я действительно... фритюрница. Мозгов у меня явно как у нее.

Пазл сошёлся с чудовищной точностью.

Ноябрь. Дискотека. Ты помнишь, как Стефа попросила меня принести ликер. Но я так спешила, что сразу перешла ко дню самоуправления, а между тем среди этих событий затерялось кое-что важное.

Послушай и рассуди. За полчаса до дискотеки Стефа взяла мой телефон. Якобы ее разрядился, и, если она не наберёт родителям — ей свернут шею.

Я охотно поверила, имела дело с пани и паном Новак.

Стефа пропала в недрах лицея, через полчаса вернулась довольная, всучила мне телефон и опять упорхнула куда-то.

В списке вызовов первым шел номер ее матери, а дальше — отца. С обоими она говорила от силы минуты три.

Я не стала играть в детектива. Зачем? Главное, она предупредила родных, а чем занималась после — торчала в туалете, отчитывалась перед парнем или курила — меня не беспокоило.

Мама постоянно повторяла: настоящая дружба держится на доверии. Я доверяла Стефе и однажды показала бы ей страницу Юльки. Я создала ее как раз в ноябре, накануне дискотеки. С расчетом, что под видом симпатичной незнакомки выманю Ярека на крыльцо и там признаюсь в чувствах. Но все пошло не по плану. У Руже отобрали пиво и почему-то пропустили в актовый зал. Ярек вошёл следом. А меня развернули, и Стефа из солидарности ушла со мной. До вечера мы торчали в шоколаднице, воображали, как отомстить пани Козак. Я предлагала размазать масло по ее кабинету — от пола до потолка. Стефа — написать с чужого аккаунта мужу пани Козак и развести его на встречу, а потом скинуть ей доказательства. Я отлично запомнила, как Стефа спросила, найдется ли у меня запасной аккаунт. Тогда я соврала, и разговор незаметно переключился на Ярека.

Хуже всего было то, что Стефа скопировала мои пароли. И... О Боже!

— Томек! Черт... Где мой телефон?

Не дожидаясь ответа, я полезла в карманы, вывернула их наизнанку. Хрясь! — телефон брякнулся о плинтус, на экране расползлась трещина.

— Что ты делаешь? — Томек посмотрел на меня с опаской.

Я отмахнулась от него и загрузила фальшивую страницу. Из-за трещины лицо Юльки испещрили шрамы. Выдуманная девочка увлекалась модой, стилем, современными танцами и баскетболом. Его я вписала потому, что Юлька по легенде высокая, как и подобает модели.

Сообщения... Черт. Потные пальцы натыкались на сколы, телефон барахлил и выбрасывал на чужие профили. Я чуть не влепила лайк новому посту Ярека. Убрав телефон от греха подальше, понеслась за ноутбуком и там наконец зашла в профиль.

Пусто. Ноль друзей. Ноль переписок. Ноль фотографий, кроме главной, уже без шрамов. Будь я на месте Ярека — согласилась бы на кафе с этой милой блондинкой.

Мысль покружила вокруг словачки, чье фото после долгой обработки стало аватаром Юльки. Спасибо ей, здорово выручила. Жаль только, потеряла ссылку на ее настоящую страницу. Впрочем, сейчас следовало думать о других потерянных следах. Если кто-то залез в профиль и почистил его, он должен был наследить.

Сообщения любой дурак удалит. В отличие от цифровых хвостов.

Я открыла историю сессий. На экране тут же выстроились даты и время чужих визитов. Вчера 00:18. Позавчера 23:15. В это время мама колесила по Гданьску, а мой ноутбук, как помнишь, валялся дома. Томек близко не подходил к нему — ему купили собственный.

Оставался один человек — Стефа.

Моя лучшая подруга, с которой мы ходили в одну воскресную школу. Которая учила меня плавать, стоять на коньках и подстригать Рэю когти.

Стефа вела двойную игру?

Против меня?

Глава 6

Я сидела на кровати, прижимала к груди разбитый телефон. Экран ноутбука медленно заволакивала темнота. За ней еще слабо виднелись строки вчера 00:18, позавчера 23:15. Скоро экран стал сплошным черным зеркалом, но вместо отражения я видела там проклятые буквы и числа и перечитывала их по кругу. Словно они могли подсказать, что делать дальше. Звонить Стефе? Зачем?

Факт оставался фактом. Она открывала мой профиль, читала, смотрела, потом закрывала. Ложилась спать. А на следующий день гладила меня по плечу и подбадривала: «смелее, Аля, под лежачий камень...»

На моём месте Стефа уже позвонила бы всем друзьям, швырнула телефон о стену и рванула к предателю. Раньше я откровенно завидовала её смелости. Казалось бы, это так просто. Всего-то прижать телефон к уху и спросить: почему?

В голове бесконечно крутились фразы: «как ты могла», «я доверяла тебе», «ты же знала». Все они имели не больше смысла, чем стеклянная крошка под ногтями. И за ними, увы, скрывалось самое обидное: человек, которому я всегда звонила в таких ситуациях, был тем, кто заходил в 00:18 и 23:15.

... С каждым моим вдохом угол телефона всё больнее врезался в грудь. Я сжимала его крепче и крепче. Если выпустить, руки станут пустыми, а пустые руки — это самое страшное. Они требуют действия. Взять книгу или сигарету, но для этого нужно подняться, включить свет, подойти к тумбочке, наклониться, открыть ее.

Нет. Лучше просто лежать. Пока лежишь, ничего не случится. А если случится, то не со мной.

Я покорно закрыла глаза. Положила руку на сердце: удар-удар-удар, передышка. Так и должно быть?

И вдруг осознала так реально, будто кто-то позвал меня по имени. Если прямо сейчас я не встану, то сгнию в кровати, и меня тоже разденут догола, накроют простыней, увезут в морг, положат на ледяной стол, вскроют и набьют тряпками.

В ужасе я вскочила с кровати, заметалась под потолком. Добежала до стола, обратно, скомкала плед и швырнула его на пол. Туда же полетело одеяло, потом подушки. Я срывала с них наволочки, разбрасывала по комнате, они накрывали пол белыми лужами. На них шлепнулся огромный пододеяльник.

В состоянии, близком к помешательству, я схватила белье, бросилась в ванную и забила машинку доверху.

Потом прилетела в спальню, выдохнула и упала на голую кровать. С тумбочки красной лампочкой подмигивал ноутбук.

Надо встать. Нельзя валяться.

Иначе холодная каталка, скальпель, тряпки...

Я подползла к ноутбуку, зашла на свою страницу. И переместилась за стол. Из ста пятидесяти друзей половина была онлайн. Меня интересовал один. Руже.

Что ему написать? «Привет, как дела?» Детский сад.

Как могут идти дела у того, кто дружит с Яреком, обманом втюхивает мне «Ад» и носит волосатые штаны?

Нет, нужно что-нибудь посерьезнее, и в то же время, чтобы не оттолкнуть его. Память послушно выдвинула ящик с картотекой, где пылилось досье на Руже. Итак, он обожает питомцев и… Я поняла, что не знаю о нем ничего, ничегошеньки. Кроме того, что он почитает Данте. А я, в свою очередь, так и не прочла его.

Стул на колесах откатился к тумбочке, я выхватила оттуда книгу и покатилась обратно к столу. Божественная комедия. Почему она божественная? И почему комедия? Всеведущий интернет уточнил: раньше комедией называли любую книгу с хорошим финалом. Раньше? Это когда? За три минуты я узнала, что поэму (оказывается, это еще и поэма) написали семьсот лет назад. А божественной она стала потому, что какой-то умник впечатлился ее величием и глубоким смыслом.

С этими знаниями я вполне могла написать Руже, даже не открывая книгу. Но зачем-то открыла ее и пролистала. Наверное, еще надеялась, что между первым и девятым кругами Ада лежит послание.

Я слышала об этих кругах везде, кроме костела. Но если задуматься, не вникала в иерархию. Где-то томились некрещеные, где-то прелюбодеи, где-то лжепророки и насильники… Я долистала до девятого круга, круга предателей, по макушку увязших во льду. Перевернула книгу, потрясла ее — никакой бумажки. А когда собиралась закрыть, коснулась страницы — кто-то загнул ее угол. Пояс третий. Толомея. Предатели друзей и сотрапезников.

Предатели друзей. Не родителей, не детей, не супругов. Друзей!

Я быстро перелистнула назад, к предателям родины. Там угол не завернули. Потом вперёд. Тоже нетронутая страница.

Положила книгу на колени и повозила мышкой по пиксельному Руже.

Это он сделал?

Вот с чего стоило начать переписку. Сам того не подозревая, спустя семьсот лет Данте здорово услужил мне. Посидев с полминуты над фото Руже, я наконец открыла пустой диалог. И напечатала:

— Привет.

Для начала сгодится. Может, он занят или зубрит на понедельник, и проигнорирует сообщение. Через секунду рядом с его именем вспыхнула зелёная точка.

— Привет, Аля.

И все. Спросил бы ради приличия, как дела, что нового?

— Ты обманул меня, в курсе?

На экране появились серые точки. Печатает...

— Зато как искусно! Ты же прочитала, да?

— Нет. — Я нарочно поставила точку, и поставила бы ещё десять, если бы все имели одинаковый вес.

— Жаль. А я уже придумал отличную шутку про Вергилия.

— Что за хрен?

— Эй, да как ты смеешь?!

— Не поняла?

— Ну, я думал, ты прочитаешь и спросишь про Вергилия, а я скажу, что взял на себя его роль, ха-ха.

Брови поползли на лоб. «Вергилий» загуглила я. Древний поэт, почитаемый Данте. Провел его через ад.

— Извини, что испортила тонкую шутку. Она реально крутая.

— Честно? — Он добавил весёлый смайлик.

— Да. Тут такое дело... — Пальцы замерли над клавиатурой. Что писать? Съезди-ка к Стефе и врежь ей? Или пока что про Ад? — Ты сказал, там важное для меня. Нашла закладку в книге. Твоя?

— Моя. Рад, что ты её заметила. — Смайлик подмигнул.

— Что это значит? Ты Вергилий, я Данте? Почему мы в аду?

— А разве в раю? — Грустный смайл.

— Скорее, в чистилище. Ты когда-нибудь крепко ругался с Яреком?

Я сжалась на стуле, поднесла ладони к губам и сидела так, пока не увидела: печатает...

— Бывало. — Опять без подробностей.

— Из-за чего?

— Ну, всякое случалось. Почему ты спрашиваешь?

— Стефа, — ответила я. И замолчала.

Он тоже замолчал.

Какое-то время я таращилась на пустой диалог. Заносила пальцы над буквами. И неподвижно сидела.

Печатает...

— Аля.

Печатает...

— Давно хотел сказать.