Ость

Глава 7

Все понедельники, кроме тех, что выпадали на каникулы, я представляла одинаково: огромная грязная лужа, где солнцу противно свое отражение.

Сегодня солнцем и не пахло. По крышам и стеклам настойчиво барабанил ливень; серое небо резала молния, вдалеке гремело, и дерево у окна угрожающе гнулось и стонало под стать моему настроению.

Я и до того неохотно училась по понедельникам, а в этот и вовсе решила, что прогуляю. Решение созрело ещё до будильника. Много ли радости тащиться под ливнем на остановку, толкаться с зевающими незнакомцами и их мокрыми зонтами. Понедельник обычно начинался со сдвоенного урока польского, но найти нового преподавателя за два дня было невозможно. Даже для пани Козак. Вероятно, она попросила химика или математика заменить урок, что делало мой прогул законным. Жаль, что только в моей голове.

Сначала я спорила со здравым смыслом: прогуляю, учитель отметит, донесет пани Козак, а она позвонит матери… Мама только из командировки, значит напьется (дай матери расслабиться, Аля!). После бокала вина она обычно переходила на виски, а где виски — там и долгая лекция. То про контрацепцию, то про девственность, то про экономический кризис.

Признаться, я бы охотнее послушала про девальвацию, чем про свидание Стефы. К первому уроку, уверена, об этом узнали бы все.

Так я решила, что останусь дома. Все равно в выходной мама спала до двух.

Когда проснется — совру, что меня отметили по ошибке или пан Козловский заболел. К счастью для меня, его часто забирали в больницу.

А, может, сегодня вообще не отметят прогульщиков. Я слышала краем уха, что один из старшеклассников здорово накосячил на дне самоуправления, и в понедельник его и учителей ждала выволочка на ковре. Хорошо бы их замучили до беспамятства…

Я запретила себе думать об этом. Хотя бы, пока не проснется мама. Свободное пространство тут же заняли Стефа и Юлька.

В субботу Стефа гуляла с Яреком, дай-ка вспомнить… в «Светляке». В 21:18 выложила оттуда фото. Я же заходила на страницу Юльки около восьми и минут через пять переключилась на основную. В субботу почта молчала.

Я проверила на всякий случай папки с рассылками и спамом. Убедилась, что, кроме меня в субботу профилем Юльки не пользовались. Ну, естественно, Стефа занималась паном Покаржевским! Как именно — легко догадаться. Всех, абсолютно всех парней она после первого свидания тащила домой. Ах, но как же суровые пан и пани Новак? Ты плохо знаешь Стефу. Она соглашалась на свидания исключительно в те вечера, когда ее родители уезжали за город, в один из «спокойных домиков» где-нибудь за сто километров от города; величественный лес с комарами (если не повезет — с кабанами), и комнатушка с двухъярусной кроватью и столиком. Они работали писателями. Впрочем, это лишняя информация. Обычно они уезжали на выходные, и Стефа планировала свидания тоже на вечер пятницы или субботы. Она могла постелить Яреку или любому другому парню отдельно, но — ой, надо же! — постельное вдруг исчезало из шкафа или сохло после стирки. Как понимаешь, звонить родителям и спрашивать про запасное — отвратительная идея.

Поэтому давай смотреть правде в глаза: Ярек ночевал у Стефы. Со Стефой. В воскресенье утром она его выперла, он поехал… Куда? Да какая разница! Стефа видела, что я смотрела ее истории, и отмолчалась. И не написала мне сегодня, к какому уроку придет.

Она уже вычеркнула меня из жизни. Еще в ноябре, когда скопировала пароли.

С этими мыслями я до двух провалялась в кровати. И если ты думаешь, что это было ленивое валяние с книжкой и какао, то нет. Я лежала, натянув одеяло до подбородка, и таращилась в потолок, где с прошлого лета расплывалось пятно от протечки, похожее на профиль пани Козак в миниатюре. Пятно смотрело на меня, я на него, мы обе молчали. За окном дождь долбил с тем же упрямством, с каким Томек стучался в ванную, а Рэй скребся в дверь и периодически вздыхал, будто его тоже тошнило от понедельников.

Телефон я брала раза четыре. Заходила на страницу Юльки, убеждалась, что там по-прежнему ноль друзей и ноль переписок, выходила. Открывала основную страницу, смотрела на фото со Стефой, закрывала. Стефа так и не появилась в сети, и Ярек тоже. Это молчание злило больше, чем если бы они выложили совместное селфи с подписью «спасибо за вечер».

Лежи и жди, Аля. Очень продуктивно.

В половине третьего я решила, что если не встану сейчас, то пролежу до вечера, а вечером войдёт мама, и придётся врать про головную боль. Мама будет щупать мой лоб ладонью, пахнущей сигаретами и кремом для рук, и говорить, что я вру, как врал он, человек на букву Д. Умоляю, потерпи до середины, там ему посвящена целая глава.

Я всё-таки встала, механически натянула форму и вышла из комнаты. Рэй поднял голову, зевнул и отвернулся, всем своим видом показывая, что я его разочаровала.

— И ты туда же, — буркнула я.

В конце концов, если пани Козак позвонит, и мама спросит, почему я прогуляла, я скажу, что заболела, а форму надела, чтобы мама не расстраивалась.

Скоро я спустилась в столовую, где уже кипела жизнь. Пахло солёными огурцами и остывшим кофе. Чашка Томека стояла с недопитым чаем, повсюду валялись крошки от печенья, разбросанные с той щедростью, с которой он обычно разбрасывал носки по всей комнате. Сам Томек ещё не вернулся. Зато за столом обосновалась мама в очках и с журналом, и вид ее говорил, что пахнет разборкой.

— Аля? Где ты была?

— В лицее. — Я наивно заморгала и натянула ангельскую улыбку.

— Точно? Я не слышала, как ты уходила.

— Потому что ты спала?

— Ладно... — Мама отхлебнула из кружки, посмотрела на меня, будто видела впервые. И снова пристала:

— Кто ходил с Рэем?

— Томек. Сегодня его очередь.

— Но я не...

— Ты спала! — уже раздражённо сказала я. — Мама, хватит уличать нас в тупости. Мы спокойно сходили на рынок, купили штаны и ни разу не подрались.

— Ладно, — повторила она с недоверием.

Присев рядом с ней, я подперла подбородок кулаком, уставилась в окно. Двор превратился в одну большую лужу. Наша любимая с Рэем беседка намокла и выглядела жалко. И забор потемнел. Где-то там, за этим забором, жил своей жизнью лицей, и Пани Козак, возможно, уже набирала номер моей мамы, и Ярек искал меня, чтобы извиниться...

Хотя, чушь это все.

Скорее, он женился бы на пани Козак, чем извинился передо мной.

Но одну штуку стоило проверить, причем как можно быстрее.

Увлеченная Юлькой и Яреком, я упустила из виду главное: личную страницу, откуда переписывалась с Руже. Она хранила в себе больше секретов, чем ватиканская библиотека и ежедневно пополнялась новыми. Там, в сообщениях самой себе, я вела личный дневник.

Пароль от этой страницы я сменила сразу, как расколола Томека. Страницу Юльки не трогала; пусть хакер думает, что контролирует ситуацию, но вот позже, когда расслабится...

Последнюю запись в цифровом дневнике я сделала в пятницу, после дня самоуправления.

«Мудак». — Начиналась она. «Ну почему именно он, Господи? Почему не Анджей или Куба? Они хотя бы дарили цветы и звали в кино. Блять, я бы и с Руже переспала назло Яреку, лишь бы сработало. Руже, конечно, та ещё горилла и пахнет от него дешёвым порошком и маминым сырником. Даю Яреку последний шанс — пусть извинится передо мной в понедельник, а иначе я реально подойду к Руже и приглашу его в койку".

Я крепко зажмурилась и хлопнула ладонью по лбу.

— Ужас... Позорище...

— Что? — немедленно обернулась мама. Она переместилась к раковине и мыла посуду.

— Покаржевский.

Эту фамилию знали благодаря тому, что когда-то дед Ярека отстоял в суде честь маньяка-душителя, который, как оказалось, в cвоей жизни задушил только петуха, и то случайно.

Я сказала:

— Ярек наехал на меня в пятницу. Я пошутила перед ним, а не над ним, это существенная разница.

— Как пошутила?

Пришлось рассказать без утайки. Мама всего-то пожала плечами и снова отвернулась к раковине.

— Нашла с кем якшаться. Толковый дед не сделал Ярека мудрецом.

— О чем ты?

— Я много слышала о старшем пане Покаржевском, дай Бог ему здоровья. И кое-что об его сыне, отце Ярослава.

По спине побежали мурашки.

— Что он сделал?

— Всего-то создал преступную группировку, — фыркнула мама. — Отсидел за это десять лет и осел где-то в стране.

— И давно это было? — я вспомнила, как Майя утверждала, что отец лупил Ярека в детстве.

Мама опять пожала плечами.

— В любом случае, аккуратнее с ним, Алуся. Я не верю, что у преступников вырастают хорошие дети.

Тут я могла и хотела поспорить.

— Как вышло, что у хорошего деда получился сын-отморозок?

— А вот это как раз очень частая история. — Мама вздохнула, выключила кран и пошла в гостиную.

Я направилась за ней. Концы не сходились. Если дед Ярека талантливый адвокат, то почему позволил сыну сесть аж на десять лет?

Хотелось уточнить еще и об этом, но мама и так сказала достаточно. Да и откуда ей знать, что творилось в голове у деда Ярека? Может, узнай я, что мой родственник криминальный авторитет, сама бы помчалась в полицию. Удивительно, как при всей знаменитости пана адвоката я никогда не слышала о преступном синдикате?..

Я смотрела на дверь, за которой исчезла мама, и чувствовала, как внутри разрастается необъяснимая тревога, сравнимая с той, когда я нашла закладку Руже. Дед – адвокат, отец — бывший зек, Ярек... Кто он? Если бы все было так просто: «отец — преступник и сын — преступник», полиция бы давно торговала помидорами на базаре.

Словно подслушав мысли, Рэй тяжело вздохнул, задрал голову и ткнулся носом в мою ладонь.

— Знаешь, — сказала я ему шёпотом, — кажется, начинаю понимать, почему Ярек ведет себя как король.

Глава 8

Во вторник я решила не испытывать судьбу. То, что мама прозевала отметку в электронном дневнике, — редкая удача, дважды так не повезет. Тем более, мне. Как и вчера, небо затянули грозовые тучи, но вместо ливня до лицея сопровождала противная морось. Когда я подошла к крыльцу и остановилась встряхнуть зонт, из главного входа выпорхнула Стефа, и я слабо верила, что это случайность.

Секунду мы молча смотрели друг на друга. Затем она приветливо улыбнулась и помахала мне рукой.

— Куда ты вчера делась? Хотела написать, но расквасила телефон. Прикинь? Живу как в каменном веке.

— Какая трагедия. Надеюсь, ты справишься, — сказала я, плохо понимая, как общаться со Стефой. Вчера я убеждала тебя, что притворюсь глупой овечкой. Но сегодня еле сдерживалась, чтобы не ударить ее. Впереди ждали семь часов за одной партой. Я могла поменяться местами с Касей — она часто жаловалась, что соседство с Агнежкой ее раздражает. Но боялась, что в придачу к Стефе покалечу Агнежку.

Признаться, в этом здании почти не осталось друзей. Разве что Кася, но она на моем веку запятнала себя дружбой с Агнежкой.

В полном молчании мы со Стефой вошли в холл и, не сговариваясь, посмотрели на часы у входа: несколько лет назад наш лицей втянули в эксперимент. Министерство образования отменило звонки, якобы это травмировало психику детей и преподавателей. Меня куда больше травмировала неопределенность. В холле 7:53, на телефоне 7:49, а часы учителей достойны отдельной книги.

Поэтому пришлось ускориться. Стефа зачем-то провела меня до школьных шкафчиков, раньше она сразу шла в класс. И спросила, как бы невзначай, пока я ковырялась в замке:

— Как выходные?

— Нормально.

Я подергала ключ в замке. Чертов шкафчик. Опять заело.

— Какая-то ты злая сегодня.

— Неужели?! — Внутри замка что-то щелкнуло, но дверца застряла на месте. Я врезала ей со злостью, накопленной с пятницы, и острый железный угол прилетел прямо мне в лоб. Боль пришла не сразу: сначала в ушах зазвенело и по коже потекло что-то тёплое и липкое; я поняла, что это кровь раньше, чем увидела её на пальцах. Потом во лбу закололо, и боль пронзила от висков до корней зубов, так, что перед глазами поплыло.

— Кровь! У тебя кровь! — выкрикнула Стефа.

Я перевела взгляд на дверцу со следами крови, потрогала липкий лоб и отдернула ладонь. Красное. Похоже, сильно рассекло.

— Надо промыть и заклеить! У меня есть пластырь, сейчас, не трогай. Иначе в рану попадут микробы, начнется заражение, это ужасно, Аля!

— Не ужаснее, чем моя жизнь.

Пропустив слова мимо ушей, Стефа захлопнула проклятую дверцу, схватила меня под локоть и потащила вглубь коридора.

— Пойдем в туалет и к медсестре, она пришла, я видела.

— Зачем? Может, я хочу умереть.

— В смысле?

— Ничего не хочешь сказать?

— Аля… — Стефа отпустила меня, и попятилась, будто боялась заразиться сумасшествием. — С тобой все в порядке?

— А с тобой?

— Да что случилось?! Мозг повредился?

— Кажется, это по твоей части.

С обиженным лицом и упаковкой пластыря в руках Стефа застыла посреди коридора. Вокруг лязгали двери, шаркали подошвы, гудели недовольные голоса: — А ну, свалите с порога! Какой-то любопытный парень притормозил рядом с нами, поглазел на мой лоб и охнул, а другой нарочно задел Стефу груженым рюкзаком. С минуты на минуту нас ждали в классе немецкого, но заходить туда с ней, садиться за одну парту, терпеть ее до лета я просто не могла. Да, овечка из меня вышла паршивая, не лучше, чем из Стефы — подруга. Исправляться нам было поздно, да и смысл? Как бы Стефа ни извинялась, я знала, что в Толомее каждому предателю отведена своя прорубь.

Я развернулась и, не оборачиваясь, пошла к кабинету немецкого. Во лбу слабо побаливало. Я бы выдержала до конца дня, вернулась домой и поехала с мамой в больницу. Но раз медсестра пришла раньше, и до урока оставалась минута, я ещё успевала отпроситься.

— Пан профессор?

Наш учитель, пан Зелинский, сидел за столом и листал тетради с таким выражением, точно каждый ее хозяин лично испортил ему утро. Я постучала о дверной косяк и вошла в класс.

— Пани Квятковская? — Пан Зелинский оторвался от работы, взглянул на рассеченный лоб и выронил ручку. — У вас кровь! Что произошло? Вы ходили в медпункт?

— Шкафчик, — сказала я и пошатнулась, чтобы впечатлить его на шесть баллов. — Пока не дошла...

— Идите, — перебил он. — Но после урока обязательно подойдите ко мне, хорошо?

— Хорошо. Спасибо, пан профессор, извините.

— Вы дойдете?

Кивнув ему, отчего пол угрожающе закачался, я наощупь добрела до двери, а там свернула к лестнице.

Чтобы добраться до медпункта, нужно было пройти мимо кабинетов химии и физики, мимо вечно запертой двери спортзала и мимо тех самых шкафчиков, которые уже успели отметиться на моём лбу.

Я почти дошла до лестницы, как услышала издалека знакомый голос.

— Аля?

У подоконника стоял Руже со стаканчиком кофе. Увидев меня, он выпрямился, стаканчик покачнулся, и кофе плеснул на куртку.

— Ох, блин.

В черной кожанке с шипами на плечах он смотрелся... э-э-э… весьма органично. Под ней виднелся серый пуловер с эмблемой лицея, но вместо брюк Руже натянул кожаные штаны, в этот раз без бахромы, зато с шипованным поясом. Всегда поражало, как он, безупречный зубрила, регулярно плевал на устав и до последней крови отстаивал любимые штаны. Ох, черт возьми, кровь!

Он посмотрел куда-то в район моего лба и раскрыл рот.

— У тебя…

— Да-да, вот шла... — начала я и осеклась. Коридор почему-то расплылся и закружился, ноги задрожали, и дышать стало трудно. Что со мной?

— Может, лучше к врачу? — недоверчиво протянул он и подошёл ближе. — Хочешь, позову дежурного учителя?

— Нет, спасибо.

— Точно?

— Руже, у тебя, кажется, урок?

Я машинально кивнула на класс и сделала шаг к подоконнику. А дальше…

— Ой!

Колени предательски подогнулись. Я почувствовала, что, если не сяду или не обопрусь, — потеряю сознание, и ухватилась за стену, но опора оказалась иллюзией. Стена поплыла вместе со мной, вниз, к линолеуму, исчерканному черными полосками от подошв. Я почти приготовилась встретиться с ним, как вдруг сильные руки выдернули меня из падения. Руже среагировал моментально: отбросив стаканчик, он поймал меня в охапку и притянул к своей груди. От неожиданности я схватилась за лацканы его кожанки, смяла пальцами воротник. Остро наточенные шипы на его плечах замерли в паре сантиметров от моего бедного лба. Теперь лицо Руже было так близко, что я видела расширенные зрачки и крошечные золотистые крапинки в карих глазах.

— Нам нужен врач, — прошептал он мне в губы.

Клянусь, его сердце ходило ходуном, я слышала даже через шерстяной пуловер и рубашку, и это было совсем не вовремя. Голова уже не кружилась, зато пространство вокруг исчезло. Остался только Руже, и он держал меня так крепко, будто я коллекционное издание Библии. Его лицо пылало ярче факела.

— Ты странно на меня смотришь, — прошептала я, цепляясь за кожаный воротник.

— Ты только что чуть не грохнулась, — тоже шепотом ответил Руже.

— Уже все в порядке.

— И поэтому держишься за меня?

— Ру, — я впервые назвала его так, как называл Ярек. В моем исполнении имя прозвучало чересчур мягко, почти интимно. Взгляд Руже прикоснулся к моим губам. В пустом коридоре повисла неловкая тишина, в которую ворвался голос диктора из кабинета немецкого: Was willst du wirklich, mein Schatz?*

На мгновение мной овладел какой-то странный, мстительный порыв. А что, если в одной из аудиторий Ярек? И ему приспичит в туалет, и он выйдет… Увидит нас. Поймет, что мне вообще-то плевать на него. Мысль казалась шальной и злой, но я не могла противостоять ей. Если Ярек появится, я ведь могу назло ему взять и поцеловать Руже. Это же не переспать ради мести, а так... легкий щелчок по носу.

Фу! В следующий миг меня передернуло от отвращения к самой себе. Господи, какой бред. От удара извилины закоротило, Руже прав, надо к врачу.

— Пусти, — буркнула я уже нормальным голосом и уперлась ладонями в его грудь. — Я сама стою, честно.

Он помедлил, глядя мне прямо в глаза. Медленно разжал руки и отступил к подоконнику. В пустоту между нашими телами нагло ворвался сквозняк, и коридор, только что принадлежавший мне и Руже, снова стал пыльным, чужим и тоскливым. У серого плинтуса растекалась кофейная лужа, а пластиковый стаканчик сиротливо валялся на боку. Вот и всё, никакой магии.

Руки, которые только что держали меня, теперь расстегивали рюкзак. А сам Руже стал отрешенным и помрачнел, как случилось бы на его месте с любым, кто понял, что его подпустили к себе по ошибке.

— Ладно, — буркнул он и кивнул в сторону лестницы. — Пойдем, раз стоишь. Не хочу опять отскребать тебя от плинтуса.

*Was willst du wirklich, mein Schatz?* — Чего ты на самом деле хочешь, моя дорогая?

***

Ты когда-нибудь слышал про корабль Тесея? Это философский парадокс. Предположим, есть дряхлый корабль, и по пути он разваливается на части, и его ремонтируют. Он ходит по морю десятки лет, и все это время его чинят и чинят. Сначала заменяют одну доску, потом целую палубу, и так, пока в корабле не останется ни одной старой детали. Скажи, это новый корабль или старый?

Я всегда агитировала за старый. Ведь если вместо корабля условный пан Матеуш, и ему пересадили чужое лицо и сердце, а заодно все органы, он все равно остался паном Матеушем. Так почему после того, как медсестра обработала рану, я почувствовала себя совершенно другим человеком? Важную роль тут сыграли Руже, Стефа и Ярек.

Давай по порядку.

С первым я увиделась сразу после медпункта. Он ждал меня в коридоре. Со Стефой — на истории.

К тому моменту все в классе обсуждали, как я «рехнулась и подралась с подругой».

К счастью, ровно к девяти пришла пани Козак, и сплетники умолкли. Впервые я обрадовалась, что историю ведёт директриса.

— Пани Алиция, зайдите ко мне после трёх, пожалуйста, — сказала она.

— Зачем? — напряглась я.

— Насчёт шкафчика.

Я облегчённо выдохнула. Хорошо, что она пропустила, как мы с Руже обжимались. Он, кстати, ушел практически сразу, как убедился, что столбняк миновал, а головокружение из-за паники. Именно из-за этого (не из-за столбняка, из-за качелей Руже) я полдня сидела как на иголках. К последнему уроку наконец устаканилось. Я опрометчиво понадеялась, что щедрый на потрясения день устал. От меня всего-навсего требовалось дойти до кабинета пани Козак и высидеть там. Возможно, подождать маму, сесть в ее машину и доехать до дома. Спокойно, без сюрпризов.

Но едва я очутилась у кабинета пани Козак и занесла кулак над дверью, из холла окликнули:

— Аля!

Я вздрогнула — кричал Ярек.

— Аля, — снова позвал он, рассекая холл широкими шагами. — На минутку. Сможешь?

— М-м-м... Ну... Э-э-э...

— Сможешь, — сказал он за меня и поманил за собой, к столовой.

Там я давно заприметила уютное местечко. Правда, до этой поры считала его тайным и приводила туда только Стефу. За столовой тянулся длинный коридор. С сентября там красили, штробили, молотили; двери сняли с петель, а пленку то ли пропили, то ли украли. Поэтому за редкими прохожими из полумрака следили черные прямоугольные зрачки. Стефа признавалась, что ей там жутко. Мне наоборот нравилось. Тихо, мало народу. Всяко лучше, чем отдыхать в туалете.

Ярек провел меня мимо столовой, к пустым кабинетам. Юркнул в самый дальний и позвал уже оттуда. Шепотом.

— Аля? Быстрее. Мало времени.

— Ты меня пугаешь. — Я шмыгнула в кабинет вслед за ним.

— У меня физика. Отпустили на пятнадцать минут.

Он стряхнул пыль с единственного стола, наверное, там отдыхали рабочие, и уселся туда. А потом похлопал по столешнице.

— Иди сюда. Быстрее.

Застыв на пороге, я впилась зубами в ноготь и откусила его до мяса. Что происходит? Ярека тоже контузило шкафчиком?

— Математика, — сказал он с парты. — Которую меня заставили провести. Помнишь?

Такое вряд ли забудешь.

Я осторожно кивнула и всё-таки присела рядом. Голова опять закружилась, и сердце ответило кувырком.

— Я хотел извиниться, — продолжил он. После близости с его другом это пугало вдвойне.

— Тебя Руже подослал?

— Причем здесь Руже, — отмахнулся Ярек. Вдруг осекся. И повернулся ко мне с победной ухмылкой. — Подожди, вы с Ру обсуждали меня?

— Нет.

— Да лааааадно! Девчонки лезут к нему в штаны, чтобы подобраться ко мне.

— Не знала, что ты бываешь в его штанах, — вырвалось изо рта.

Оцепенев, Ярек вылупился на меня. Потом оглушительно расхохотался и хлопнул меня по спине.

— А ты забавная девчонка. На уроке померещилось, что ебнутая, без обид. Я хреново разбираюсь в людях. Вот твоя подружка реально сука, уж извини. Корчила из себя богатую недотрогу, а сама...

— Раз ебнутая, зачем подошёл извиняться? — перебила я.

— Не поверишь, совесть замучила. В тот день, как бы сказать...

Он замялся и потеребил красную нить на запястье. Повисло молчание, перебиваемое криками поварих из столовой и далёкими шагами. Пятнадцать минут подходили к концу, но он, похоже, забыл об этом и гипнотизировал взглядом свои шнурки. Внезапно его рука легла на мою. Мы одновременно переглянулись, моргнули и открыли рты.

— Ярек...

— Аля...

— Давай ты первая, — прошептал он, сжимая мою ладонь.

— Нет, давай ты. Пожалуйста. — От того, что он скажет без преувеличения зависела вся моя жизнь.

— Ладно... В тот день у меня умерла бабушка. Вот. Я предупредил пани Козак, но она настояла провести сраную математику. Я был... В каком-то анабиозе. Понимаешь?

Я не знала, что такое анабиоз, но кивнула. Его признание окончательно выбило из колеи. Нормальные люди обычно находили правильные, а, главное, искренние слова. Все, что пришло мне на ум — это подольше выдержать паузу и выдать ее за минуту молчания. Наверное, его бабушка была замечательной, у справедливого адвоката не может быть плохой жены. Я прокрутила в голове ту пятницу, от математики до вечера, и среди ссор и бытового мусора нашла важную зацепку.

— Подожди, Ярек. Твоя бабушка вела у нас польский?

— Да, — глухо ответил он.

Черт...