Двадцать шестая ночь. Вечность после
- -
- 100%
- +
Господи, как же болит. Когда пройдет?
Когда я смогу нормально жить…
Я тоже хочу быть как ты…
Я тоже хочу выдавить всё, что скопилось в груди и связалось в порочный узел. Но сначала нужно развязать…
Не успеваю подойти к корпусу, как мой путь перегораживает тот самый Максим Ретушин. Я настолько отвыкла от людей, что чуть ли не подпрыгиваю, испуганно вздрогнув, а он, как всегда, нахально обхватывает за локоть и тормозит меня возле парковки. Парень он не маленький. Очень даже крупный. Всё же они с Гордеем оба нападающие в их футбольной команде.
– Приветик…Ты чего? Всё нормально? – спрашивает, когда я хмурюсь. Он не просто мне не нравится, после того раза, меня от него буквально тошнит.
«Ты и вправду целка, хочешь я это исправлю»…
– Не трогай… – пятясь, отхожу назад.
– Да релакс, – вскидывает он руки, а потом небрежно просовывает их в карманы джинсов. – Хотел спросить, как дела? Давно не общались. Ты что-то похудела совсем…
Какое ему вообще дело?
– Со мной всё нормально, – отрезаю грубо. Я совершенно не настроена с ним общаться. Плевать я на него хотела.
Мне кажется, у меня на лице всё написано. Отторжение, злость, отрицание.
– Да не воспринимай ты в штыки, – говорит он, пока я продолжаю стоять перед ним и недоумевать, какого вообще чёрта?
Заглядываю через его плечо и вижу, что Гордей неотрывно смотрит в нашу сторону. Не знаю, что значит этот взгляд, но по коже тут же пробегает ток, мучительными импульсами проникая в самое сердце. Будто чувствую электричество всем своим телом. И оно не щадит, а только нарастает. А Макс будто назло смотрит туда же. Словно мы с ним именно о Гордее разговариваем…Чтобы он это понял… Чтобы не Бог весть что подумал.
– Вы с ним типа в ссоре? Знал бы, подкатил к тебе раньше, – лыбится это ничтожество, пока я сверлю его взглядом. Неужели он реально думает, что хоть чуть-чуть мне интересен? После того, как я вытирала губы на стадионе и сплёвывала после него слюну…Это какое же нужно иметь самомнение, чёрт возьми…
– Мне некогда этим заниматься, извини, – огибаю Максима и мчусь прямиком в университет. Не хочу ни говорить, ни как-то иначе контактировать. Вообще ничего не хочу. Мне не нужен парень. Мне не нужна любовь. Она приносит только боль.
Отношения её приносят. А я достаточно настрадалась. Хватит.
Сажусь за парту и молча пытаюсь переварить то, что произошло, но потом вижу переполошенную Сашку, которая стремится поскорее занять своё место. Плюхаясь на соседнее, она громко надсадно дышит и пытается перевести дыхание.
– Боже, дурдом какой-то, – щебечет она, снимая с себя шапку и шарф. – Чуть не зашибли.
– Ты о чём, – практически равнодушно спрашиваю я, вырисовывая на полях тетради какие-то крестики.
– Да Ретушин и Яровой. Разодрались прямо на входе в корпус. Я мимо пробегала, чуть не снесли меня. Ужас какой-то…Не успел приехать, уже вносит раздрай в нашу среду… – она смотрит на мой удивленный взгляд и тут же хмурится. – Извини…Мне не стоило…
– Всё нормально…Значит, подрались? Сильно? – спрашиваю, но уже слышу гул девок, которые заходят в аудиторию. Чуть ли не с присвистываем обсуждают, что произошло. Конечно. Они те ещё любители посплетничать. А если касается Ярового, так порой ощущение, что они работают в Нью-Йорк Таймс и пишут о нём статьи.
– Гордей, как всегда, – выдаёт Валеева с неким восхищением. – Тронули его, вот и взбесился.
– Да? А что такое? – подключается Третьякова. Смотрит на подругу так, словно сейчас оближет ей лицо.
– Так к Кристинке же Макс клеился, – заявляет та восторженно. – Ну тогда, на вечеринке, помнишь?
– Так это когда было…
– Ну и что? Узнал, да втащил ему…Видела, как сильно? У Макса, похоже, сотрясение точно будет…
– Жеееесть, – выдаёт последняя.
Я же…Просто продолжаю выводить свои крестики. Кажется, что это почти кресты на моей вымышленной могиле. И меня втаптывают всё глубже в твёрдую промозглую землю.
Наивная дура. Этот Ретушин ведь реально ко всем подряд лезет. Наверное, Кристина рассказала Гордею и поэтому он его побил. А я-то тут начала думать…Боже мой…Как же стыдно.
Глупая. Глупая Милана. Ему плевать на тебя. Вообще плевать. И тебе должно быть плевать.
Когда начинается пара, я просто вспоминаю его взгляд. Это даже не злоба…А какое-то отчаяние…Или же… Ревность, но чем-то приправленная. Разочарование? Возможно…Боль?
Так ведь не смотрят, когда плевать. Нет, так определенно не смотрят…
Так себя не ведут…
Как ребёнок за раз удаляя все фотографии. Убирая меня из друзей…
Господи. Конечно нет…
Нет, я не могу это вытерпеть.
Я должна просто спросить у него…Просто хоть на секунду спросить, как у него дела. И что это было…
Это ведь не запрещено, верно?
Плевать. Мне на всё плевать. Я просто спрошу.
– Можно выйти? – тяну руку, игнорируя даже то, что преподаватель не в настроении.
– Жарова…Да сколько ж можно?! – возмущается он. Так получается, что я всё время отпрашиваюсь именно у него на паре. – Идите.
Пулей выбегаю из аудитории и несусь…Несусь навстречу ветру в сторону расписания. Смотреть, где там у Ярового сегодня проходят пары.
На всех скоростях влетаю в деканат и…
Вместо расписания врезаюсь в дверях прямо в его разгоряченное твёрдое тело… Гордей прихватывает руками за плечи, словно на автомате. Горячие ладони прожигают через одежду, пальцы чуть сжимают, демонстрируя власть. Он не даёт упасть. И смотрит прямо в глаза своими омутами…
Я перестаю дышать…
Разряд.
Остановка сердца…
Глава 3.
Зачем ты так?
Жар-птица
Он всё ещё смотрит. Не так как раньше, но…Всё равно особенно. В его взгляде я теряю все ориентиры. Чёрные, как смоль, глаза не щадят. Не лечат. На этот раз они меня живьём топят, словно маленького беззащитного котёнка.
– Яровой, надеюсь, ты всё понял!? – грубо твердит ректор, выходя из-за угла, на что он лишь выпускает меня из рук и поправляет лямку рюкзака на плече, глядя на неё жестоким беспринципным взором. Уверена, ему, как всегда, плевать на чужие нравоучения. – Свободен. Вам чего, Жарова?
Пока меня спрашивают, Гордей уже вылетает оттуда, проносясь мимо меня буйным вихрем, закручивающим в смертельную воронку. И я тут же выхожу из транса.
– Ничего, извините, – вылетаю следом за ним. И бегу…бегу на всех скоростях, потому что он ходит очень быстро. Он всегда так ходил. Импульсивный, шустрый, громкоголосый. Это всё о нём.
Нагоняю. Сердце разрывает от боли и страха.
Но я решила…
Я не могу больше молчать!
Настигаю его и незамедлительно вцепляюсь в правую руку, прихватывая за ткань чёрной толстовки.
– Что тебе от меня нужно?! – рявкает Яровой, пребывая в бешенстве. Смотрит так, словно сейчас растопчет. И меня, и моё сердце. Но я пока не готова сдаться. Нет.
– Поговорить, – шепчу, виновато на него глядя.
– Поговорить? – ухмыляется он с характерной усмешкой. – Ну уж нет, это не ко мне…
Он ещё раз обводит меня мажущим пренебрежительным взглядом. Словно выказывая мне своё превосходство и равнодушие. А внутри меня происходит извержение вулкана. Сейчас прорвёт…Точно…
Сейчас я снесу здесь всё этой огненной волной…
Он поправляет рюкзак на плече и снова разворачивается, а я всё не унимаюсь.
– Тогда что? – спрашиваю самонадеянно. Не знаю, что несёт в себе этот вопрос, но я подразумевала «Тогда что к тебе? На что я могу рассчитывать? Что ты готов мне дать?». Но естественно, я не произношу этого вслух.
– Что? – переспрашивает он в изумлении.
– Ты с ней…С Аносовой… – бормочу себе под нос, как бы жалко это не звучало. Но я не хочу скрывать боль от этого его поступка.
– Какое это имеет отношение к тебе? – грубо и скупо спрашивает с совершенно безэмоциональным выражением лица.
– Я просто хотела спросить, как ты…Как твои дела…Как… – мямлю, но он тут же перебивает:
– Жарова…Кончай ломать комедию. Я не настроен на мозгоёбства. Увы.
– Я вовсе не хотела этого, – хмурюсь и, слыша голоса сбоку, хватаю его за рукав, чтобы оттащить чуть подальше от чужих ушей. И, как не странно, он идёт со мной. Хоть и не уверена, что хочет этого.
– Тогда чего ты хотела? – спрашивает он грубым тоном, отдёргивая свою руку.
Я же…
Не знаю, что сказать. Выдыхаю. Чувствую, что внутри всё клокочет от этого разговора и того, что разрастается рядом с ним в моей грудной клетке. Ничего не прошло…Ничего не закончилось…
Я ведь вижу…Я ведь знаю.
А быть может, просто убеждаю себя в этом? Хочу в это верить, и разум выдаёт наиболее благоприятный исход…
– Зачем ты подрался с Ретушиным? – спрашиваю, глядя на него с вызовом, а он меняется в лице.
– Давай вот без этого, да? Не приплетай то, чего нет, – грубо осекает он меня, на что я фыркаю. – Он тебе даже не нравился. Помню, ты говорила так.
– Чего нет, значит…? Ладно. Видимо, только тебе можно таскаться с тем, кого ты сам же и обзывал последними словами, – припоминаю ему Аносову.
– Не нравится, что я ебу других? Это смущает? Говори прямо, – рявкает он, а я проглатываю язык. – Если так, предложи, что посущественнее и поговорим.
– О чём ты? – спрашиваю, нахмурившись.
– Брось, ты поняла меня, – с насмешкой выдаёт. Практически издевается.
– Нет, я не поняла, Гордей, объясни.
– Слушай, – отталкивается он от стены, и я вздрагиваю. А он плавной походкой приближается вплотную. – Хочешь, чтобы я трахал только тебя? Ок. Только намекни, малыш. Только скажи мне. Будем ебаться, как кролики, как ты любишь.
– Зачем ты так? – поднимаю на него взгляд, но только бешу его сильнее.
– Как? Как так?! Что опять, мать твою, не так?!
– Ты предлагаешь мне, что? Стать твоей шлюхой?! Как какая-то грязная подстилка Аносова?! Выходит, не так уж ты меня знаешь. Не такой уж ты мне друг был, раз так обо мне думаешь! – выплевываю я ему в лицо, пока вся кровь в жилах кипит. Я вся горю. От злости, от ярости, от всей этой грёбанной ситуации, в которой мы друг друга не слышим. Практически враги. Практически ненавидим. Практически убиваем, стреляя в упор.
– А всё, Жарова. Не друг, никто. Вообще, блядь, никто. И никогда больше не буду. Максимум – могу ебать тебя, если захочешь. И это всё, что я могу тебе дать. Это всё, что может быть между нами. Я больше в это болото нахуй не залезу. Ни по колено, ни по щиколотку, – заявляет он, вызвав у меня такую боль в грудной клетке, что я просто готова разрыдаться и упасть ему в ноги прямо сейчас.
Боже…
За что?
– Знаешь что… Да пошёл ты, Солнышко…Пошёл ты нахер… – бормочу себе под нос, ощущая, что кожу жжёт ядовитыми слезами.
– Сама туда пойдёшь, Жарова, – отвечает грубый баритон, и он уходит прочь, бросив меня стоять в коридоре и плакать…
***
Весь вечер я не могу уснуть. Вспоминая наш разговор. И больно, и неприятно, и даже страшно. Страшно, что никогда больше не почувствую ту любовь, о которой он мне буквально кричал. О которой пели птицы, о которой плакали небеса. О которой я сама каждый раз плачу…
Сжимаю в руках подушку. Боже…Как же хочется, чтобы просто обнял…
Чтобы прикоснулся как раньше…
Я бы за это всё отдала…
Всё-всё…
Лишь бы только почувствовать его тепло. Ощутить бархатный смех в своё ухо. Услышать хотя бы ещё одну историю…И не важно о чём она будет…
Мне не важно…
Я так хочу обратно.
К двум часам ночи я наконец засыпаю, но снится мне только он. Его тепло. Его неумолимая сила и взрывной характер. А потом…
Все кошмары начинаются заново…Как веретено, затягивают меня в свой круговорот.
Его отрывают от меня. Я говорю ему уйму убийственных слов, причиняя ужасную боль.
И он страдает…
Поэтому он стал таким…Поэтому…
Холодным, жестоким…Совершенно бесчувственным ко мне…
«Не друг, никто. Вообще, блядь, никто. И никогда больше не буду. Максимум – могу ебать тебя, если захочешь»…
Господи. Вынь из груди нож, прошу тебя. Больно.
Я снова в той могиле, но теперь тебя нет рядом.
Солнце моё…Мой Яр…Я буду с тобой нежнее. Буду тебе всем. Но не рви ты то оставшееся, что меня с тобой держит… Не уходи. Не бросай…
Не бросай меня!!!!
– Милана…Всё хорошо? – слышу звук открывшейся двери и встревоженный голос матери. – Ты кричала…
Боже…На теле тотчас же выступает испарина. Ощущение, что меня держали в Аду. Как хорошо, что проснулась…
Как же хорошо.
– Всё нормально, – отвечаю и отворачиваюсь, залезая с головой под одеяло. Слышу надрывный вздох и щелчок двери. Вылезаю обратно. На часах четыре сорок…
Мне так и не удаётся уснуть вновь.
***
Ресторан в субботу отменили из-за моего приступа, поэтому за завтраком мама сообщает мне, что мы отметим отцовский День Рождения позже. Будто для меня это имеет хоть какое-то значение. Похоже, что и для самого отца – тоже. Они давно перестали друг друга понимать. Только делают вид. Создают видимость семьи. Чёртовы лицемеры и притворщики…
Знают ли что такое любовь? Сомневаюсь…
Скупо благодарю за еду и ухожу из-за стола. Слава Богу после выхода из депрессии удалось вернуть хоть какой-то приличный вид. Хоть и не мои пятьдесят килограмм, но хотя бы сорок восемь. Я ем, как могу. Правда не всегда выходит…Вот и сейчас.
– Ты даже ничего не съела…
– Не хочу. Я выпила кофе. Всё нормально. Спасибо, – ухожу оттуда и знаю, что сегодня в четыре у меня приём у Ангелины. Вчера я не смогла пойти…Из-за встречи с Гордеем. Была слишком взвинчена и напряжена. Не хотелось случайно сболтнуть лишнего, и я сослалась на мигрень. Но сегодня всё же схожу. Для отвода глаз…
В университет привозит отец. Видит Гордея издалека и недовольно отворачивает лицо. Я же…
Медленно выскальзываю из салона и иду в сторону входа. Ловлю глазами какую-то блондинку, которую Яровой тут же прижимает к себе. Кажется, она с первого курса. Симпатичная. Ему только такие и нравятся…
Вот только когда она начинает нюхать его шею и целовать её, меня словно током бьёт и разрывает импульсами сожжённое вольтажом сердце.
Я тут же сворачиваю направление, решив, что обойти корпус несколько раз до того, как они исчезнут – не самая плохая моя идея. Так и делаю. Хрущу снегом, рассматриваю серое грузное небо, в котором не то, что нет успокоения, в нём нет даже жизни. Но всё меркнет на фоне того, что творится у меня в душе.
Когда возвращаюсь ко входу уже никого не вижу. Выдыхаю от этого ужасного волнительного чувства внутри.
Слава Богу не придётся больше наблюдать это…
Господи. Я бы не вынесла.
Бегом направляюсь в нужную аудиторию, где меня уже ждёт взволнованная Саша.
– Привет, опоздала сегодня? Препод тоже задерживается, – сообщает она, пока я раскладываю вещи.
– Угу.
– Тут в общем это…Тебе просили передать, – она протягивает мне какую-то небольшую коробочку в руке, а я недоверчиво на неё смотрю.
Сердце вдруг бьётся чаще. И сосёт под ложечкой.
– Что это? – не узнаю свой голос.
– Не знаю, я не открывала…
– Он? Гордей? – спрашиваю с надсадой, и она кивает.
Я же…Боюсь что-либо делать. Боюсь дышать. Смотреть тоже боюсь.
Словно с открытием этой коробки внутри случится полномасштабный взрыв.
Но я должна посмотреть.
Едва приоткрываю крышку, как понимаю, что там лежит второй лебедь. Второй лебедь, который принадлежал именно ему. Он даже не смог себе его оставить…Даже не смог передать мне лично…Просто толкнул через мою одногруппницу…
По щекам вдруг льются слёзы, а в горле образуется тугой удушливый ком. Не могу сглотнуть. Не могу даже взять силы в руки, чтобы закрыть злосчастную коробку, которая одним своим видом доводит меня до смертельных конвульсий.
Внутри не просто взрыв раздается, внутри техногенная катастрофа разворачивается...
Нет…Он точно решил меня уничтожить…
Ведь всё живое внутри умерло вместе с этим его грубым жестом…
Глава 4.
Ненавижу тебя.
Жар птица
Не знаю, сколько сил требуется, чтобы заставить себя встать и идти. Даже когда пара кончается, мои ноги меня не слушаются. Сашка что-то бормочет, а я словно нахожусь в вакууме. И как ей ещё не надоело со мной общаться?
Знаю только одно. Я должна высказать ему. Наконец собрать волю в кулак и высказать то, что сидит на подкорке. Потому как я не схаваю это дерьмо. Нет. Это трусость, это низость – вот так отдавать вещи, связывающие нас друг с другом. Исподтишка. Особенно после того, как мы с ним уже разговаривали. Это даже хуже, чем…
Чем предательство.
Считанные минуты проходят, прежде чем я вижу его в коридоре в толпе людей, которые чуть ли не задницу готовы ему лизать. Он спокойно живёт дальше. Общается с ними, обнимает ту девчонку. Бормочет ей что-то на ухо, а я иду к нему с видом палача. Ненавижу его. Так сильно ненавижу! Что хочу удушить.
Встречаемся взглядами, но не успевает он отреагировать, как я со всей дури начинаю бить его кулаками по грудной клетке. Вокруг сразу начинается гомон. Девчонки перешептываются, а парни присвистывают, когда он удерживает мои руки и сжимает челюсть от напряжения.
– Угомонись, блядь! – повышает на меня голос, а я продолжаю истерику.
– Какая же ты сволочь. Я тебя ненавижу! Ненавижу! – кричу на него, и он утягивает меня куда-то в конец коридора, после чего мы вваливаемся в пустой кабинет.
– Хрена ли ты там устроила?! У всех на глазах. Совсем дура?!
Подхожу к нему, вынимаю из рюкзака и показываю ту самую коробку, наткнувшись только на его равнодушие.
– Зачем ты это сделал? Зачем?! – начинаю снова бить его кулаками, а он просто стоит бесчувственной статуей, никак на меня не реагируя. Мне так тяжело на это смотреть, будто внутри острый наконечник, и он шевелится.
– Оно мне больше не нужно. Если и тебе нет, тогда выброси, – заявляет его холодный тон, и он снова спешит обойти меня, но я не позволяю, преграждая ему путь.
За что он так со мной? Не мог просто сам выбросить?
Нет…Он ведь специально это всё…
Хочет меня сломать. Хочет больнее. Жёстче. Чего он добивается???
– Гордей! Посмотри на меня! Посмотри, чёрт возьми! Что с тобой?! Это всё было! Всё было, как ни старайся – не вычеркнуть! Почему ты так себя ведешь?!
– Не вычеркнуть, говоришь? Ну, знаешь. Мне удалось. Я о тебе больше не думаю. Больше в голове нет одной единственной Миланы. И это злит, правда? Оооох, как это тебя злит…Ведь ты редкостная дрянь, которая не привыкла делиться…Ну, конечно… – он нервно смеётся, роняя взгляд на соседнюю стену, а потом снова смотрит прямо в душу. – Больше не подходи ко мне, Жарова. Больше не вздумай. Потому что в следующий раз я не буду так добр к тебе. Так снисходителен и так радушен. Могу и ляпнуть такое, что сломает раз и навсегда к херам. Осторожнее, Лана. С огнём играешь.
– Ты что ли пугать меня вздумал?! Думаешь, не сломана?! Думаешь, ты один здесь такой несчастный?! – во мне не просто буря начинается, а целый ураган Катрина. – Трус! Эгоист! Скотина! Ненавижу тебя! Думаешь, знаешь что такое боль?! – начинаю снова бить его, а потом на каком-то безумном адреналине хватаю эту коробку, вынимаю хрупкую статуэтку и швыряю её о кафельный пол, разбивая вдребезги. – Больно?! – кричу я, сжимая кулаки, пока он смотрит на меня, всячески стараясь спрятать эту свою боль. Но я её чувствую. Всем сердцем чувствую. Между рёбер её сминаю.
Я знаю, что она есть. Нельзя это просто выдумать…Нельзя…
Мне так горько оттого, что он давит это в себе. Так бесконечно плохо от этого.
Я прекращаю кричать. Сжимаю в тиски все эмоции. Внутри же меня через жернова мельницы перемалывает. На мелкие-мелкие крупицы разносит. А ради него я готова и на атомы разлететься. Пальцы въедаются в его толстовку сами. Нос втягивает запах, от которого тут же по всему телу волнами расходятся колючие мурашки.
Боже, я тебя люблю…Я так тебя люблю…
Обними меня…Обними…Пожалуйста, обними…
Но не успеваю я утонуть в нём, не успеваю сказать что-то ещё, как он грубо отрывает меня от себя и уходит прочь, словно действительно ничего ко мне больше не чувствует…
И это сбивает с ног. Это словно хлещет плетьми. Снова и снова по тем же ранам. В мясо. В кровь…
– Гордей! – задушено и хрипло кричу ему вслед, но он не оборачивается. Уходит. Просто уходит от меня, словно не понимает, как сильно я сожалею о том, что тогда случилось...
***
– И как ты себя чувствуешь? Твоя мама сказала, что тот парень вернулся…Есть за что беспокоиться? – спрашивает психолог на сеансе. Я же смотрю на неё волком. Внутри плещется ярость. Я ненавижу всех и вся после того, что они с нами сделали. С ужасом осознаю, что не доверяю людям. Вообще никому. Даже себе самой.
– Обсуждаете с мамой мои сеансы…Мило, – отвечаю, растягивая губы в недовольной усмешке. Я и не сомневалась, поэтому нихрена и не рассказывала.
– Нет, она лишь спрашивала о твоих успехах. Всё конфиденциально, – уверяет меня Ангелина, пока я пожимаю плечами.
– Вернулся да вернулся. Мне всё равно. Я ничего не чувствую.
И почему на каждом слове к горлу подкрадывается ком? Надеюсь по голосу это незаметно…
Но Ангелина смотрит так, будто знает, что я лгу. Да и пофиг. Почему я должна волноваться? В конце концов, они тоже мне обо всём лгут, я уверена.
Когда сеанс заканчивается я прихожу домой и просто торчу там до самого вечера. Сегодня пятница. И моя лента в социальной сети буквально разрывается. Конечно везде мелькает Яровой. Видео, фото. Кто-то хватает его за плечи, кричит: «С возвращением! Братка! Ты лучший!», кто-то целует в щеки, прижимается. Да и прочие неприятные вещи… Он просто нарасхват. Они все где-то отдыхают. И я понимаю, что я совсем выпала из жизни, когда мы с ним попрощались. Вообще. Напрочь.
На одной из фотографий вижу геолокацию с наименованием клуба. Долго смотрю и думаю. Сбежать через окно? Можно. Ведь на мнение родителей мне наплевать. Да и в целом на ситуацию. Раз он там развлекается, я тоже буду. Я тоже умею злить и показывать, как мне всё равно. Я тоже могу быть наглой.
Как он там сказал…
«Редкостная дрянь, которая не привыкла делиться…»
Хорошо, Гордей. Я буду такой. Раз ты считаешь, что мне идёт эта роль.
Хорошо…
Я сыграю для тебя. Отыграю так, что даже твоё каменное сердце раздавлю. Око за око, дорогой, как гласит Ветхий Завет.
Вынимаю из шкафа достаточно открытое трикотажное нежно-розовое платье. Короткое, обтягивающее. И когда облачаюсь в него, понимаю, что вроде бы всё на месте. Просто я в целом будто стала миниатюрнее. Казалось бы, куда ещё? Ярко крашусь, надевая чулки с ужасно пошлыми кружевными резинками, укладываю волосы, которые у меня лоснятся до самой поясницы. Сто лет не наряжалась. Да что уж там…Мне жить-то не хотелось, не то что наряжаться. А чувствовать себя красивой всё равно приятно. Значит, не так уж я умираю…Значит, что-то внутри ещё горит.
Вызываю такси. Выхожу из комнаты и прислушиваюсь.
В доме тишина, слышу только приглушенный звук телевизора из родительской комнаты, поэтому спокойно спускаюсь по лестнице. Убеждаюсь, что на пути никого нет, накидываю куртку, обуваюсь и пулей выбегаю оттуда, наплевав на всё остальное. Даже на то, что поеду в клуб одна. Плевать.
Убегать оттуда всё равно в слезах. Так какая разница с кем туда идти???
Естественно, в такой толпе пока никого не вижу, зато сразу натыкаюсь на голодные взгляды каких-то неприятных парней, которые сканируют меня своими жадными глазами, будто пропуская через рентген.
– Познакомимся?
– Не сейчас. Позже, – сообщаю, а сама иду к барной стойке. Зову девушку бармена. Я ведь на таблетках…Поэтому обдумываю…