Как все работает

Как все работает

Введение

Лето стояло в Москве необыкновенное. Оно пахло не сахарной ватой из парковых ларьков, как полагалось бы по календарю, а расплавленным асфальтом и тихой, какой-то ветхозаветной нежностью ко всему живому. В конференц-зале головного офиса корпорации, носившей гордое имя, достойное покорителей вселенной, но занимавшейся, по существу, покорением бюджета, царила та духота, которую метеорологи назвали бы «аномальной», а корпоративные психологи — «сплочённостью коллектива перед лицом неизбежного».

Заседание же было посвящено вопросу поистине галактической важности, а именно: «Разработка комплекса технических мероприятий по защите врачебной тайны для лиц с ампутациями верхних и нижних конечностей при создании бионических протезов с микропроцессорным управлением». Выражаясь проще, корпорация создавала суперсовременные руки и ноги, до такой степени напичканные электроникой, что любой мало-мальски грамотный хакер мог бы угнать чужой протез в цифровое рабство, и теперь лучшие умы собрались, дабы это решительно предотвратить. Ирония же заключалась в том, что сам факт отсутствия конечности у пациента, обёрнутый в три слоя грифа «совершенно секретно», был виден невооружённым глазом любому прохожему на расстоянии ста метров. Но корпоративная этика, как известно, дама строгая и не терпящая возражений, требовала: если у человека нет ноги, это ещё не повод отказывать ему в священном праве на бюрократическую тайну отсутствия этой самой ноги. И попробуйте возразить.

Кондиционер, разумеется, закапризничал. Впоследствии главный инженер, мужчина с печальными глазами и манерами человека, привыкшего объяснять необъяснимое, глубокомысленно заметил, что у сплит-систем данной модели существует уникальная технологическая особенность, а именно: безотказно работать при минусовых температурах за бортом, нагоняя в помещение арктический холод, и трагически, со стоном, умирать ровно в тот момент, когда столбик термометра за окном пересекает отметку в плюс тридцать. Это не поломка, заверил он, подняв вверх указательный палец, а «термодинамический протест против лета». Посему окна были распахнуты настежь, впуская в зал не только звуки большого города, но и его фауну.

Фауна не заставила себя ждать, явившись в образе жирной, наглой, августовской мухи. Она вплыла в помещение с грацией многоцелевого истребителя и, окинув собрание оценивающим взглядом, решила, что наилучшее место для акустического террора — зона прямо над головой заместителя генерального директора по производству. Заместитель, мужчина с военной выправкой и лицом человека, который производственный план даже в гробу выполнит, вооружился длинной металлической линейкой и начал священнодействие, напоминавшее древний ритуал изгнания бесов. Он выслеживал муху с упорством снайпера, делал молниеносные выпады, рассекал раскалённый воздух, пару раз чуть не сбил очки с директора по логистике, но насекомое, казалось, подписало сепаратный контракт с конкурентами. Каждый промах заместитель по производству сопровождал таким концентрированным взглядом, будто хотел немедленно внедрить в производство новую систему ПВО, специально заточенную под двукрылых.

Параллельно этому безмолвному экшну директор Департамента координации производства предприятий и диверсификации пытался бороться с зевотой. Получалось у него из рук вон скверно. Он зевал так, словно хотел одним махом заглотить и муху, и заместителя с линейкой, и добрую половину повестки дня. И тут внезапно зевок перешёл в критическую, я бы даже сказал, катастрофическую фазу — челюсть у директора свело.

Лицо его застыло в гримасе безмолвного крика, рот открылся на ширину, достаточную для демонстрации всех пломб он мычал и вращал глазами, пытаясь вправить сустав обратно, пока сидящий рядом юрисконсульт с каменным лицом, не отрываясь от протокола, шептал ему: «Давайте я вызову охрану, это выглядит как несанкционированная диверсификация челюстно-лицевого аппарата». В зале повисла та пауза, которую можно было бы назвать драматической, если бы она не была столь откровенно стоматологической.

На этом фоне монотонный доклад заместителя генерального директора по безопасности звучал как колыбельная для смертников. Речь его лилась ровным, заунывным потоком: «...в соответствии с пунктом четыре дробь семнадцать приказа о межведомственном взаимодействии по неразглашению визуально очевидных, но юридически скрытых признаков бионизации конечностей...» Он говорил о «криптографической защите культи», о «токенах анонимности для голеностопных шарниров» и о том, что каждое колено с микропроцессором должно иметь такой уровень секретности, будто это вовсе не колено пенсионера Петровича, а чертежи ядерного чемоданчика. Венчал же эту канцелярскую симфонию анонс единого комплекса защитных мер, которому зам по безопасности, напустив на себя вид стратегического гения, присвоил кодовое имя «Египет». Едва слово сорвалось с его губ, подчинённые, прошедшие суровую школу корпоративного выживания, разразились тем самым одобрительным гулом, который включается у них на уровне спинного мозга, опережая любую попытку осмысления. «Масштабно…», — выдавил один. «Символично…», — поддакнул второй, мысленно уже прикидывая, не пора ли обновить резюме. На большее их фантазии не хватило, но для соблюдения ритуала этого было вполне достаточно.

Заместитель по безопасности благосклонно внимал, принимая жиденький фимиам исключительно на свой счёт, хотя любой сторонний наблюдатель немедленно распознал бы в его отстранённо-мечтательном взгляде не прозорливость стратега, а банальную хронику отпускных грёз. Ибо когда он придумывал название «Египет», мысли его пребывали не среди пирамид и не в душных архивах древних жрецов, а в горизонтальной плоскости. Точнее — на лежаке у бассейна с морской водой дорогого закрытого пансионата, который не имел вывески и в ведомостях значился как «Объект размещения № такой-то», но среди постояльцев — бывших и действующих носителей погон, при погонах же и оставленных, — звался просто «Место». Место это было укрыто от посторонних глаз так же тщательно, как его личное дело от отдела кадров: высокий бетонный забор, шлагбаум и полное отсутствие названия, ибо настоящая элита не нуждается в брендировании. Название «Египет» родилось исключительно в его голове и, как всё, что рождалось в этой голове, было обращено в прошлое — в те благословенные, подёрнутые сизой ностальгической дымкой времена, когда он служил не в корпоративной безопасности, а в органах внутренних дел и когда оплата за билеты на отдых «туда и обратно» компенсировалась в полном объеме, причём «туда» легко могло означать и Хургаду, и Шарм, потому что выезд за границу был не привилегией, а само собой разумеющимся приложением к удостоверению.

Теперь же, когда зарплата позволяла купить пару тройку подобных пансионатов, а допуск к государственной тайне перечеркнул само понятие «загранпаспорт», вся география его личного Египта ужалась до отрезка между Архипо-Осиповкой и Джубгой, где море пахло не кораллами, а шашлыком, а единственной заграницей был забор соседнего «Объекта размещения № такой-то плюс один». Именно туда, в этот безымянный эдем, стилизованный под конспиративную явку с полотенцами «хаммам» и кондиционерами, работающими от одного его взгляда, он через неделю планировал сбежать от абсурда, который сам же возглавлял в части режима секретности.

О любовнице стоит сказать отдельно, ибо департамент по связям с общественностью в лице этой особы демонстрировал поистине образцовое целеполагание. С общественностью она связывалась постольку-поскольку, зато внутренние коммуникации с руководством выстроила на таком стратегическом уровне, что любой пресс-релиз бледнел и уходил в архив невостребованным. Её профессиональный профиль был столь же бесспорен, сколь и узок: она блестяще пиарила лично себя в глазах одного-единственного представителя топ-менеджмента, и надо признать, PR-кампания имела оглушительный успех. Зам по безопасности, мысленно перебирая не параграфы устава, а предметы её пляжного гардероба, уже представлял, как застегнёт на безупречной лодыжке браслет Cartier — не подделку из телеграм-канала, а настоящий, купленный в бутике с той самой кроваво-красной коробочкой, которая сама по себе служила пропуском в вечность. Браслет этот был не просто украшением: он был портативным алтарём их порочной связи, тонким золотым змеем, впивающимся в щиколотку с негромким, инфернальным щелчком фирменного замка — звук этот отдавал одновременно взводом курка и защёлкиванием наручника. На внутренней стороне браслета, там, где у обычных смертных гравируют банальное «Love», у этого экземпляра по специальному заказу было выбито готическим шрифтом: «Memento quod es homo» — «Помни, что ты человек», — что в контексте их отношений читалось не как философское напоминание, а как издевательская резолюция на приговоре. Ибо, как человек его профессии, он превыше всего ценил контроль, а настоящий Cartier — в отличие от любовницы — имел серийный номер, и в случае форс-мажора его можно было отследить, заблокировать или предъявить в качестве вещественного доказательства. Так что «Египет» был для него не ребусом древней цивилизации, а всего лишь кодовым обозначением грядущего отпуска, где в закрытом баре под названием «Без названия» он будет потягивать виски, купленный на сэкономленные фонды оплаты труда, чувствовать на своей шее не гриф «совершенно секретно», а горячий шёпот любовницы и слушать, как на её лодыжке тихонько позвякивает золотой кандал, отбрасывающий зайчики на бетонный забор, — и в этих зайчиках, если приглядеться, можно было прочесть один и тот же вердикт: «Возврату не подлежит». Поддакивания подчинённых он пропускал мимо ушей, мысленно уже представляя хватит ли представительских, чтобы превратить номер «люкс» в персональный филиал загробного мира с охлаждённым шампанским, видом на море и полным отсутствием надежды на Исход.

И вот тут-то и произошло то, что в корпоративных анналах позже запишут сухим канцелярским языком как «инцидент с энтузиастом». Конструктор-изобретатель, на чьих чертежах держалась вся линейка коленных модулей, медленно поднялся со своего места. В его глазах плескалась не ярость, нет, а вселенская усталость творца, потратившего годы на то, чтобы научить протез шифровать свою суставную тайну. Он резким, каким-то пророческим движением сгрёб кипу бумаг — «Регламент конфиденциальности отсутствия правой стопы», «Акт о неразглашении пустоты в рукаве» — и швырнул их вверх. Белые листы взметнулись искусственной метелью, на мгновение скрыв и муху, и заместителя с линейкой, и директора с вправленной челюстью, словно сама канцелярия решила устроить маленький апокалипсис.

Конструктор шумно выдохнул, словно кит, которому надоело бороздить пучину корпоративного безумия, и проорал в сторону президиума голосом, в котором смешались трубный глас Иисуса Навина и интонации уставшего сантехника:

- Задолбали! Всё! Я увольняюсь! Выводите меня из этого Египта!

Случилось то, чего не смог бы предвидеть ни один учебник по антикризисному управлению. Сперва в зале повисла та тишина, какая бывает, когда брошенное слово ещё звенит в воздухе, а мозг отказывается складывать из него что-либо внятное. «Выводите меня из этого Египта» — мысленно повторил про себя руководитель отдела стратегического планирования, мужчина, привыкший из всего извлекать KPI, и вдруг замер. Он посмотрел на кодовое имя проекта, выведенное на экране жирным шрифтом, затем перевёл взгляд на свои наручные часы (подарок отдела на сорокалетие), и в его голове, словно бракованная презентация, зациклились два образа: исход евреев из фараонова плена и бесконечная цепочка согласования заявки на закупку скрепок. Сосед его, начальник департамента логистики, только что чуть не лишившийся очков от размахиваний заместителя по производству, тихо хмыкнул и прошептал в усы: «А ведь и верно… сорок лет по пустыне согласований…». Этого оказалось достаточно. Шёпот, точно вирус, пополз по рядам, обрастая смешками и недоумёнными переглядываниями. Ещё минуту назад «Египет» был гордым, чуть ли не сакральным именем проекта, завёрнутым в одобрительный гул подчинённых. Теперь же, выкрикнутое с интонацией Моисея, узревшего золотого тельца, оно предстало перед собранием в своей первозданной, убийственно нелепой наготе — не как код, а как точнейшая, доведённая до абсурда метафора бюрократического рабства, из которого самый талантливый сотрудник корпорации только что устроил публичный Исход, по дороге великодушно отказавшись от сорокалетнего блуждания по пустыне регламентов. И осознание это накрыло зал не грозной волной, а тихим, ядовитым туманом, в котором слова «масштабно» и «символично» сворачивались в трубочку и умирали, так и не достигнув губ.

В наступившей тишине, той самой, какая воцаряется, когда целая корпорация пытается осознать, что весь её стратегический ребрендинг абсурда только что назвали по имени, — было слышно, как муха, до того внимательно следившая за дискуссией, внезапно потеряла всякую ориентацию в пространстве. То ли от того, что библейский пафос достиг в конференц-зале критической массы, то ли от осознания, что даже ей, мухе, не выдержать градуса этого театра, она трагически, с коротким стуком, впечаталась в оконное стекло. Звук был характерный, напоминающий юридический казус, на всём лету разбившийся о суровую реальность.

Конструктор же развернулся и чеканным шагом, который сделал бы честь любому армейскому протезу, направился к выходу. Заместитель по безопасности замер с открытым ртом, видимо, тщетно пытаясь подобрать пункт регламента, описывающий действия при несанкционированном богохульстве в адрес кодового названия проекта. А где-то вдалеке, за стеной, кондиционер, почуяв, что драма достигла апогея, тихо и издевательски щёлкнул, запуская режим обогрева. Да, именно обогрева. И это было прекрасно.

Покидая конференц-зал, конструктор испытывал странное чувство, которое, если бы он был процессуалистом, назвал бы «прекращением дела за отсутствием состава преступления». Корпоративный Египет остался позади, и все его пункты, подпункты и грифа «совершенно секретно» превратились в пустой звук – не потому, что исчезли, а потому, что утратили над ним юрисдикцию.

Дорога домой длилась ровно столько, сколько нужно, чтобы выветрился запах казённых чернил и кондиционерной горечи, и чтобы в сознании начал проступать иной регламент – тот, что не утверждён приказом, но исполняется неукоснительнее любого устава. Этот регламент как выяснилось чуть позже, существовал в виде папки с бантиком, которая дожидалась его под диваном.

Когда он перешагнул порог квартиры, смена процессуального кодекса произошла мгновенно. Секунду назад он был свидетелем по делу о защите врачебной тайны, а теперь стал ответчиком по делу о посягательстве на кондитерскую святыню. И если в корпорации он выбрал Исход, то здесь его ждал не суд, а немедленное приведение приговора в исполнение.

Глава 1. Сто пятьдесят восемь из четырёхсот тринадцати

Итак, конструктор вернулся домой. В прихожей пахло не ужином, не пирогами и даже не банальной яичницей — в прихожей пахло эфирными маслами, которые, согласно наклейке на бутылочке, «гармонизировали пространство и способствовали течению женской энергии». Женская энергия, надо полагать, в данный момент пребывала в состоянии абсолютного стазиса, потому что супруга конструктора восседала на диване в позе, которую антропологи будущего назвали бы «органическим срастанием с мягкой мебелью». Она была облачена в шёлковое кимоно, на лице покоилась тканевая маска с экстрактом чего-то крайне редкого и дорогого, а на журнальном столике лежал томик под названием «Магия внутренней богини: как принимать, ничего не делая». Рядом стояла аромалампа, издававшая запах пачули — аромат, при котором у конструктора начинала дёргаться левая бровь и просыпалась глубокая, иррациональная тоска по заводской смазке и запаху канифоли.

Она не работала. Даже не так: само слово «работа» в её присутствии считалось дурным тоном, чем-то вроде немытой вилки на званом ужине. Она говорила, что «Вселенная должна изобиловать через неё», а муж, как главный проводник этой Вселенной, обязан был это изобилие обеспечивать, желательно в твёрдой валюте и без дурацких вопросов. Дом она не вела, потому что «быт блокирует чакру самовыражения», а готовку рассматривала как пережиток патриархального насилия, который, кстати, можно легко компенсировать доставкой суши за его счёт.

- Дорогая, - произнёс конструктор с порога, испытывая странную смесь гордости и лёгкого мандража, - у меня новость. Я сегодня эффектно хлопнул дверью. В фигуральном смысле дверью в конференц-зале. Представляешь, я им сказал: «Выводите меня из этого Египта», — и ушёл в закат. То есть на улицу. Я уволился.

Супруга не шевельнулась. Только ресницы, выглядывающие из прорезей маски, совершили медленное, величественное движение, так бабочка взмахивает крыльями, сидя на цветке, перед тем как решить, лететь ей на нектар или послать пчелу куда подальше. Она отложила «Магию внутренней богини» и сняла маску, явив миру лицо, которое, казалось, всю предыдущую ночь провело не на аудиенции у Клеопатры, а в цеху по отливке пластиковых манекенов — настолько оно лоснилось от гиалуроновой кислоты и выглядело пугающе-безмятежным, будто его накачали силиконом вместе со спокойствием.

- Милый, - сказала она тоном, которым обычно беседуют с ребёнком, притащившим с улицы бродячего кота в надежде, что это пони, — это, безусловно, очень эффектный жест. Только знаешь, в чём нюанс? У нас есть система.

- Какая система? — не понял конструктор.

- Наша с тобой система, — она изящным движением извлекла из-под дивана увесистую папку, перевязанную розовой лентой. На обложке значилось: «СВОД ПРАВИЛ ДЛЯ НАСТОЯЩЕГО МУЖЧИНЫ. Утверждено Высшим Советом Осознанных Женщин. Внутренний документ, не подлежащий разглашению, оспариванию и даже поверхностной критике».

И тут конструктор впервые почувствовал себя персонажем, которого сейчас будут зачитывать по реестру.

- Вот смотри, — она открыла папку, и страницы зашелестели с тем сухим, деловым звуком, с каким шелестят бумаги в суде перед вынесением обвинительного приговора.

- В этом своде четыреста тринадцать пунктов. Это не я придумала, это универсальные законы о том каким должен быть настоящий мужчина, выведенные эмпирическим путём лучшими умами… ну, ладно, мной и Кариной из фитнес-клуба. Так вот, за время нашего брака ты умудрился стабильно выполнять лишь сто пятьдесят восемь из них. Понимаешь? Сто пятьдесят восемь. Это даже не средний балл. Это, знаешь ли, чуть выше плинтуса.

Она начала зачитывать, водя пальчиком с идеальным маникюром по строчкам.

- Пункт первый: «Настоящий мужчина обязан обеспечивать финансовый поток, сопоставимый с потребностями своей женщины, умноженными на коэффициент её спонтанных желаний». Пункт двенадцатый: «Настоящий мужчина каждое утро должен восторгаться внешностью своей избранницы, даже если она проснулась с причёской, напоминающей последствия небольшого торнадо». Пункт сорок седьмой: «Настоящий мужчина обязан помнить годовщины всех событий и точное содержание фразы, сказанной ею третьего марта в два часа ночи». Пункт двести тринадцатый: «Настоящий мужчина должен предугадывать её желания до того, как она их осознала, и реализовывать их в течение суток, не требуя благодарности».

Здесь она сделала паузу, чтобы перевернуть страницу, и посмотрела на мужа с выражением глубокого сожаления.

- И таких пунктов, милый мой человек, — ещё двести пятьдесят пять, которые ты систематически саботируешь. Но это ладно. В конце концов, никто не совершенен. Мы, женщины, терпеливы. Мы умеем ждать. Однако есть вещи, которые не прощает даже моя широкая богинная душа.

Она отложила папку и перешла к вопросу, который, очевидно, был главным пунктом повестки дня.

- Вчера ты совершил акт, который классифицируется как «умышленное причинение тяжких психологических страданий при помощи кондитерского изделия». Проще говоря, абьюз. Ты съел кусок моего торта. Священного ритуального торта «Прага», посвящённого исключительно моей внутренней богине.

Конструктор открыл было рот, чтобы возразить, что речь шла о куске, а не о целом торте, и что внутренняя богиня, судя по её внешним проявлениям, явно не голодает, но супруга жестом остановила его.

- Давай разложим это на правовые элементы. Гипотеза: в холодильнике, в зоне досягаемости мужа, находился объект высшей кондитерской категории, имевший особый сакральный статус «мой торт, и точка». Диспозиция: ты, как законопослушный супруг, обязан был провести идентификацию объекта, признать его неприкосновенность и воздержаться от любых действий, направленных на его поглощение, даже если тебя мучил голос, стучал зубами и умолял о последнем кусочке. Санкция: ты признаёшься нарушителем Статьи о Доверительном Партнёрстве и получаешь соответствующую метку - «абьюзер».

Она снова взяла паузу, томно вздохнула и отпила глоток матчи из чашки, расписанной иероглифами, означавшими, как она когда-то объяснила, «женщина, которая не стирает носки, — проводник ци».

- И вот теперь, — продолжала она, — когда ты, совершив этот акт морального унижения, ещё и пришёл с новостью, что отныне наши доходы будут складываться из твоей гордо поднятой головы и пачки заявлений на биржу труда, я просто вынуждена сообщить тебе то, что зрело уже год. Я встретила Настоящего Мужчину. С большой буквы. С такого крупного шрифта, что он заслоняет собой горизонт.

Конструктор на мгновение ощутил, как его сердце совершило кульбит, но внешне остался спокоен. А супруга, войдя во вкус, продолжила живописать образ этого удивительного человека.

— Он — Директор Крупного Строительного Холдинга. Да-да, тот самый масштаб, та самая энергия созидания, те самые эскизы небоскрёбов на салфетках во время романтического ужина. Правда, — она чуть понизила голос и сделала лёгкое движение рукой, словно отгоняя несущественный дымок, — сейчас у холдинга такой период… Как бы это сказать… Сезонный кэш-флоу-детокс. Гармонизация финансовых потоков. Короче, временный кассовый разрыв, который Вселенная обязательно закроет, потому что он — лидер, а не какой-то там исполнитель. И чтобы переждать этот разрыв, он временно, исключительно из стратегических соображений, подрабатывает в такси. Но ты не подумай ничего плохого — это не просто такси, это бизнес-класс, у него в машине есть салфетки и леденец для пассажиров. Он говорит, что так он ближе к народу и лучше понимает рынок городской мобильности.

Она прервалась, чтобы проверить телефон — как раз пришло уведомление от банка. И она, слегка нахмурившись, пробормотала:

- Кстати, о финансовых потоках… Он на днях попросил у меня небольшой бридж-кредит на апгрейд таксопарка. Двенадцать тысяч. Ну, то есть на чехол для руля из экокожи и ароматизатор с запахом премиального бизнес-джета. Я, разумеется, одолжила ему из твоих коленно-модульных отчислений, потому что, что для семьи важнее — чей-то там коленный модуль или психоэмоциональное равновесие моей новой жизни? Тут и думать нечего.

Конструктор сидел, впитывая эту симфонию, как заворожённый. Перед ним развернули удивительный механизм, где каждая шестерёнка цеплялась за другую с почти музыкальной точностью. «Как ловко, — думал он,— Где их только такому учат? На курсах повышения квалификации?»

Вот она, Гипотеза о Настоящем Мужчине: если в зоне досягаемости возникает субъект, способный без запинки выговорить слово «холдинг» и не бледнеть, управляя такси бизнес-класса, — то…

Диспозиция, элегантная как формула: женщина обязана считать данный субъект живым воплощением всех четырёхсот тринадцати пунктов технического задания на идеал. А то, что он временно пользуется её финансовыми ресурсами, — не баг, а тщательно выверенная фича. Именуемая «инвестиции в совместное будущее и духовную близость». Муж же переводится в разряд «устаревшей модели мужа (УММ)», подлежащей списанию по акту о моральном износе.

Санкция — финал: муж остаётся один в квартире. Зато с бесценным опытом. И с полным, кристально ясным пониманием того, как гипотеза, диспозиция и санкция работают не только в затхлых учебниках, но и на живой, трепещущей практике.

Конструктор моргнул. Внутри его черепной коробки щёлкнул какой-то тумблер. Он прокрутил цепочку ещё раз. Гипотеза: появляется субъект, который не падает в обморок от управления чужим дорогим авто. Диспозиция: женщина обязана. Кому обязана? Логике? Обществу? Санкция: страдает муж. Муж. Который в гипотезе вообще не появлялся, как тень отца Гамлета, которую забыли позвать на репетицию. В гипотезе — холдинг-субъект и женщина. В диспозиции — её обязанность по обожествлению. В санкции — списание мужа. Где третий лишний? Почему правовое последствие наступает для того, кто не является ни субъектом условия, ни адресатом правила? Это как если бы за превышение скорости штраф выписывали не водителю, а его велосипеду, оставленному в гараже.