Воспоминания. Из жизни богатейшего просвещенного российского купечества XIX—XX веков

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2026

Часть первая

Я родился в Москве 18 февраля 1853 года. Отец мой Иван Васильевич Щукин, из купеческого звания, занимался торговлей. Род отца идет из г. Боровска. Был он женат на Екатерине Петровне Боткиной. У меня сохранилось следующее печатное приглашение, относящееся к помолвке моей матери: «Петр Кононович Боткин извещает о помолвке дочери своей Екатерины Петровны за Ивана Васильевича Щукина и покорнейше Вас просит пожаловать к нему на бал сего января 27 дня 1849 года».

4 февраля того же года состоялась свадьба моих родителей в приходе Риз Положения, за Калужскими воротами.

Всех детей у моих родителей было одиннадцать; перечислю их по старшинству: Николай (умерший в младенчестве), Александра, Николай, я, Сергей, Дмитрий, Надежда, Антонина, Ольга, Владимир, Иван.

В 50-х и 60-х годах мои родители жили на Мясницкой, в приходе Архидьякона Евпла, в Милютинском переулке, в доме Херодинова. Этот дом с двумя отдельными флигелями существует и поныне и принадлежит господину Фульда. Не знаю, как внутри, а снаружи он почти не изменился. Дом двухэтажный, каменный, с двумя двухэтажными же каменными флигелями. Передним фасадом дом выходит в Милютинский переулок, от которого отделяется садом, обнесенным каменной оградой с железной решеткой. Ограда, решетка, а также и ворота с барельефными орнаментами в стиле Империи остались все такими же, какими помню их в детстве. У ворот была сторожка и при ней огород, где росли подсолнухи и разные овощи. Ни прежней сторожки, ни огорода давно уже нет. Мои родители нанимали главный дом-особняк. В одном флигеле жило семейство Блюмберга, а в другом – сам домовладелец Херодинов. Двор был обширный. Иногда зимой из деревни приезжали херодиновские крепостные, и тогда двор наполнялся множеством крестьянских саней. Из окон детской, выходившей на задний двор, виден был сад гостиницы «Венеция», находившейся на Мясницкой и теперь не существующей. Летом в этом старом тенистом саду устраивались гулянья; на горе в беседке играл военный оркестр; в деревянном театре давались представления; в палатках, разбитых по саду, были накрыты столы для публики.

Лучшим военным духовым оркестром считался в Москве в то время Карабинерного полка, под управлением капельмейстера Гадельванда; лучшим струнным – Сакса. Летом оркестр Сакса обыкновенно играл в саду «Эрмитаж», который содержал тогда Морель. Об этом оркестре упоминает Д.Т. Ленский в своем четверостишии по случаю приглашения на Щепкинский юбилейный обед: «Заиграет оркестр Сакса, / И заискрится Аи, / И заплачет старый плакса, /А с ним – денежки мои». У Мореля также пел знаменитый цыганский хор Петра Соколова.

Близ горы с беседкой, где играла музыка, была поставлена высокая, гладкая мачта, намазанная салом, на вершину которой, к горизонтально прикрепленному обручу, привешивались рубахи, сапоги, платки и другие вещи. Желающие карабкались вверх по мачте, но редко кому удавалось снять что-нибудь из этих призовых вещей; большей частью съезжали с мачты с пустыми руками, не добравшись до ее вершины.

Зимой ежедневно к вечеру слетались стаи ворон и галок и садились на самое большое в саду дерево, и потом эти стаи птиц вдруг поднимались и куда-то улетали. Все это было отлично видно из окон детской.

В детской мы не знали другого освещения, кроме сальных свечей, для снятия копоти с коих употреблялись съемцы. Даже тогда, когда я подрос и меня стали брать на Нижегородскую ярмарку, употребление сальных свечей было еще довольно распространено. На ярмарке мальчишки продавали в разноску сальные свечи, причем пели: «Свечи, свечи сальные, светильники бумажные, горят они ясно, очень прекрасно». А купцы подпевали: «Горят они, ноют, ничего не стоят».

В то время Москва вообще плохо освещалась. М.П. Погодин, будучи гласным Московской городской думы, был того мнения, что ночью не нужно освещать улиц, так как порядочные люди сидят дома, а для гуляк не стоит. Уличные фонари горели очень тускло. Пожарные исполняли также обязанности фонарщиков, и конопляное масло, служившее для освещения уличных фонарей, они часто воровали, чтобы потом есть его с кашей. Поэтому в масло стали прибавлять скипидар. Впоследствии вошло в употребление освещение домов светильным газом, называвшимся переносным, потому что его развозили по городу. Часто можно было видеть на улице большой, длинный железный фургон и выходящую из него каучуковую кишку, которая лежала поперек тротуара и наполняла газом домовой резервуар; причем газ давал себя знать прохожим своим неприятным запахом.

Со времени моего детства многое изменилось, многое исчезло безвозвратно. Московские дома были преимущественно одно– или двухэтажные, редко трехэтажные, и более скромной архитектуры, чем теперь. При прежних низких домах, несмотря на узкие улицы, днем было светлее; в настоящее же время при постройке высоких домов стало темнее, так как улицы не расширили. Число садов весьма поубавилось: одни значительно уменьшены, другие совсем уничтожены.

Когда не было санного пути, извозчики возили седоков на неудобных дрожках, называвшихся «калибрами», на которые мужчины садились верхом, а женщины боком. В наше время извозчичий калибр, подобно алебарде будочника, можно причислить к музейным редкостям.

Под сводчатыми воротами некоторых домов, выходивших на улицу, обыкновенно торговали книгами, литографиями и лубочными картинками, что придавало мрачным воротам веселый вид. Это были своего рода уличные картинные галереи. А какие забавные картинки встречались иногда под воротами! Вот, например, одна, о которой не упоминает Ровинский[1]: на англизированной белой лошади сидит верхом рыцарь в шлеме и кольчуге, с Андреевской лентой через плечо; подпись: «Государь и царь Иван Васильевич Грозный, человек справедливый, но сурьезный».

Иногда под воротами можно было купить и редкую книжку.

Вывески парикмахерских особенно бросались в глаза своими изображениями банок с пиявками и невест, убранных к венцу. На вывеске одной пивной была изображена бутылка, из которой вылетает вместе с пивом пробка, и написано: «Эко пиво!» На входных дверях одного трактира красовалась надпись: «Милости просим!», на выходных: «До свидания!» В Охотном ряду на трактирной вывеске была изображена ворона, держащая в клюве блин, и написано: «Здесь Воронины блины». В Кускове у цирюльника была вывеска с такой надписью: «Здесь бреют и стригут козлов из Москвы».

Табачные лавочки назывались «музыкальными», потому что кроме табака в них продавались гармонии, гитары, струны, а также маски.

Пассаж в Москве был всего один, и назывался он «Голицынской галереей» или просто «галереей» (нынешний Голофтьевский пассаж). Самый большой магазин был «Магазин русских изделий», помещавшийся на Кузнецком мосту, в доме князя Гагарина. Этот магазин состоял собственно из нескольких магазинов, расположенных в анфиладе зал. Из более крупных торговцев в «Магазине русских изделий» были братья Сапожниковы и Павел Иванович Гучков.

На Никольской, в кондитерской Савицкого, продавалось отличное сухое варенье. Большой популярностью пользовались шоколад и пряники из кондитерской Педотти. После взятия в плен Шамиля в кондитерских появился пирог в виде белой черкесской папахи, носившей название «Шамилевой шапки». Греки торговали на улицах халвой и рахат-лукумом. На улицах же продавали петушков из леденцов красного цвета, по копейке за штуку, до которых мы, дети, были большие охотники. Около торговых бань, на улице, продавали четырехугольные конфеты в бумажках с раскрашенными картинками; в состав этих конфет входило больше муки, чем сахару, и называли их «банными». У прислуги было обыкновение наклеивать такие конфетные картинки и вообще картинки на внутреннюю сторону крышки своих сундуков. Бывало, какое удовольствие испытывали мы, когда кто-нибудь из прислуги открывал свой сундук и мы могли любоваться картинками. Существовала яблочная пастила, называвшаяся «муфтовой», потому что имела форму муфты и продавалась в картонных коробках, в какие укладывают муфты.

Один из первых московских фотографов был Мебиус на Лубянке, но в домах встречалось еще много дагеротипных портретов.

Входные двери даже в первоклассных трактирах и торговых банях имели блок с веревкой, к которой привязывался обыкновенный кирпич, отчего, когда отворяли или затворяли дверь, слышался скрип как бы вертящегося колеса. Необходимой принадлежностью всякого порядочного трактира был музыкальный орган, называвшийся «машиной». Великим постом в трактирах было запрещено играть на органах. Мой дядя, доктор П.Л. Никулин, все же ухитрялся, чтобы Великим постом в трактирах заводили орган, так как заставлял играть «Боже, царя храни», в чем ему отказать не смели.

О благоустроенных торговых банях, вроде нынешних Сандуновских и Центральных, в то время и понятия не имели. Так, в прежних Сандуновских банях мужское «дворянское» отделение, куда мы ездили с отцом, состояло всего из трех небольших комнат: раздевальной, предбанника и парильни. В раздевальную вел с улицы нетопленый коридор, вследствие чего в зимнее время при открытии двери из коридора в раздевальную врывался столбом холодный пар. Диваны в раздевальной были покрыты простынями сомнительной чистоты. Висящая посредине потолка лампа немилосердно коптила. Для общего пользования на подоконнике стояла помадная банка без крышки, и можно было видеть, как мальчишка-слуга грязными руками напомаживал голову какому-нибудь купцу. Персияне в банях красили себе хной бороды и ногти в красный цвет. Зато в отдельных номерах Сандуновских бань московскому генерал-губернатору князю В.А. Долгорукову, Козьме Терентьевичу Солдатёнкову и богатым невестам подавали серебряные тазы и шайки.

Из московских уличных типов совершенно исчез тип подростка-подмастерья; в полосатом халате, без шапки, стриженый, босиком, он часто встречался на улицах, обыкновенно неся красный глиняный кувшин и прыгая с одной тумбы на другую.

Нет более и похоронных факельщиков, которые в своих черных, круглых, с широкими полями шляпах и черных мантиях, с горящими факелами, казались нам страшными. Нас водили в соседний польский костел, когда там бывали какие-нибудь богатые похороны. Однажды один из моих братьев, рассказывая о виденных им похоронах какого-то генерала, в коих участвовали войска с музыкой и пушками, в заключение добавил: «А сам покойник сидел на козлах и правил лошадьми». Брат, очевидно, принял кучера, сидевшего на козлах погребальной колесницы и одетого, по обыкновению, в костюм факельщика, за самого покойника.

Ночью будочники, стоявшие с алебардами у своих будок, окликали прохожих, и на вопрос «Кто идет?» надо было отвечать: «Обыватель». Иначе забирали в часть.

Я хорошо помню чрезвычайно яркую, с громадным хвостом комету (Донати), бывшую в 1858 году.

Из времени последнего Польского восстания сохранилась в моей памяти отправка повстанцев из Тверской части в Сибирь. Видел я эту отправку, стоя у ворот части. Ссылаемые поляки были все молодые люди, в полушубках и ножных кандалах. Они курили папиросы, и их сажали в сани жандармы-конвоиры. К тому же времени относится памятный мне большой проход войск через Москву: полки, тянувшиеся по Садовой; солдаты в серых шинелях и фуражках без козырька, в виде блина; привал солдат в Милютинском переулке, поставивших свои ружья в козлы.

Вижу, как теперь, сидящего в кабинете отца за ломберным столиком и играющего с другими гостями в карты одного из севастопольских героев – Михаила Федоровича Белкина, который тогда был уже в отставке, носил партикулярное платье, а в петлице Георгиевский крест. (М.Ф. Белкин в 1857 году по болезни вследствие полученных ран и контузий вышел в отставку. Через 23 года он вновь поступил на службу. Белкин умер в 1909 году, в чине контр-адмирала, на 84-м году своей жизни. Он имел за Синопское сражение Владимира 4-й степени с мечами и бантом, а за оборону Севастополя – Георгия 4-й степени. Во время осады Севастополя Белкин командовал люнетом, который назывался «Белкиным».) Другой воин, прославившийся более своими стихами, чем на поле брани, Афанасий Афанасьевич Фет, приходился мне дядей. Сестра моей матери, Мария Петровна, была за ним замужем. Он тоже бывал у нас, и когда вышел в отставку в 1858 году, то подарил мне свои серебряные с бахромой штаб-ротмистрские эполеты и уланский кивер с белым султаном.

Иногда приезжал из Петербурга приятель отца, Михаил Тимофеевич Лавров (в Петербурге на Островах были его известные дачи), который всегда останавливался у нас. Михаил Тимофеевич был большой чудак и очень веселого нрава. Однажды он повел нас, детей, в галерею; там в игрушечном магазине он купил нам по барабану, а для себя скрипку; затем, поставив нас в ряд, заставил идти вдоль всей галереи и бить в барабаны, сам же шел впереди, играя на скрипке; понятно, что приказчики выбегали из магазинов смотреть на это шествие. Впоследствии дела Лаврова расстроились. В конце 60-х годов я встретил его в Петербурге, где он жил и имел в Демидовом переулке магазин мануфактурных и галантерейных товаров под названием «Бузенто». Из Демидова переулка Лавров переехал потом со своим магазином на Пески.

Часто бывал у моих родителей швейцарский консул, старик, Осип Николаевич Геер, который жил в своем доме близ Алексеевского монастыря, где имел прекрасный сад-парк и водочный завод. В саду созревали груши дюшесы, а гееровские водки и наливки пользовались заслуженной славой. (Однажды отец, стоя у закусочного стола, представил О.Н. Геера какому-то гостю. «Пивал», – сказал гость, вероятно вспомнив об гееровских водках.) Геер был женат на нашей родственнице Наталье Петровне Постниковой, довольно чопорной даме. К нам на вечера Осип Николаевич являлся так рано, что ему приходилось обыкновенно ходить одному по комнатам.

Ходил к моему отцу армянин Соломон Степанович Мирзоев, который умел хорошо приготовлять армянские кушанья, но не знал ни чтения, ни письма – ни по-русски, ни по-армянски. Обыкновенно Мирзоев поутру вставал рано, отправлялся в Охотный ряд за провизией, сам готовил обед, а вечера проводил в Купеческом клубе, где славился уксус его приготовления, называвшийся «соломоновским». Соломон Степанович посещал и моего дядю, доктора П.Л. Пикулина. Бывало, придет он к дяде, которого застанет за чтением газеты. «Что пишут новенького?» – спросит Мирзоев. Тогда Пикулин в шутку, зная, что тот не умеет читать, передает ему газету и говорит: «На, прочти». Вообще над Мирзоевым немало трунили. В приятельском кружке его называли просто Соломон. Н.Х. Кетчер в лицо говорил Мирзоеву: «Хотя тебя и зовут Соломон, но ты все же дурак». Неофициальное занятие Мирзоева было давать взаймы деньги под большие проценты, причем Мирзоев принуждал должника покупать у него же чубук.

Изредка нас возили в Большой театр, где, сидя в ложе и имея с собой запас яблок, мятных пряников и разных сластей, смотрели балеты: «Наяда и рыбак», «Аладдинова лампа, или Багдадский пирожник», «Вот так пилюли, что в рот, то спасибо», «Роберт и Бертрам, или Два вора», «Корсар», «Сатанилла», «Мельники» и оперы: «Жизнь за царя», «Громовой» и «Аскольдова могила». (В то время опера «Вильгельм Телль» шла под названием «Карл Смелый», опера «Гугеноты» – «Гвельфы и гибеллины», опера «Немая из Портичи» – «Фенелла».) Величественная зрительная зала Большого театра, а в особенности писанный профессором Дузи в 50-х годах XIX столетия и до сих пор сохранившийся художественный занавес, изображающий въезд князя Пожарского в Московский Кремль (в 1612 году), производили на меня чарующее впечатление.

Из других зрелищ сохранился в моей памяти театр-балаган Лаврентия Казанова на Лубянской площади, где давали «Взятие крепости Гаэты» и другие пьесы, в которых главными действующими лицами были обезьяны. Для нас были интересны, не говоря уже о самих представлениях, даже афиши с лубочными картинками, изображавшими наряженных обезьян, сидящих за обеденным столом с подвязанными салфетками, или обезьян в костюмах бедуинов, верхом на лошадях выезжавших из ворот крепости. Театр Казанова просуществовал недолго, сгорел дотла со всеми животными. Знаменитую Юлию Пастрану[2] я не видел, но хорошо помню афиши с ее портретами. Потом, не помню уже где именно, показывали панораму реки Миссисипи. В темной зале, в которой была освещена лишь сцена, тянули картину-декорацию, писанную на бесконечно длинном холсте, причем какой-то господин давал объяснения картины. На Рождественке показывали в виде редкостей верблюда и пуделя, играющего в домино.

На Мясницкой, в Кривом переулке, в доме Борхгардта (приятеля отца), мы бывали на елке, получали там подарки от радушного хозяина и смотрели туманные картины, которые показывали в зале на простыне, посредством волшебного фонаря. Елка бывала и у нас.

По заведенному обычаю, на Масленице катались под Новинским, на Вербной неделе – на Красной площади, а 1 мая – в Сокольниках. Не пропускали также иллюминаций в торжественные дни. Дома играли мы в бирюльки, в лото и в другие игры и пускали волчок. Между уличными мальчишками была тогда очень распространена игра в бабки, в которую играли обыкновенно на бульварах; впоследствии эту игру на бульварах запретили. Игрушки покупались для нас в галерее, в «Магазине русских изделий», во время дешевки, да еще в двух или трех игрушечных лавках. (На дешевке продавались игрушки большей частью сломанные.) Из автоматических игрушек к числу излюбленных принадлежали: заяц, играющий на барабане, и «Фомич-обжора», глотающий один кусок за другим. На Кузнецком мосту в окне одного магазина долго можно было видеть играющий автоматический оркестр из кукол-обезьян, в костюмах XVIII столетия. Покупались нам также деревянные раскрашенные солдаты, кухонная жестяная посуда, стадо, птичий двор, складные картинки, миниатюрные колониальные или кондитерские лавки, картонные театры и т. д. Вообще игрушки отличались простотой и дешевизной. Уже потом открылся на Кузнецком мосту магазин Триака с дорогими и изящными игрушками.

Книжки моего детства, которые в особенности остались мне памятны, были: иллюстрированные издания – «Сказка об Иване-царевиче и сером волке», сочинение В. Жуковского, с рисунками Н. Анненкова, издание М.О. Вольфа, «Робинзон Крузо» и «Степка-растрепка»; Новый Завет на французском языке (парижское издание 40-х годов Кюрмера с гравюрами, резанными на стали), иллюстрированное издание 1843 года того же Кюрмера «Сказок» Перро, «Басни» Крылова с литографированными картинками (издание 1847 года), «История Наполеона» с прекрасными картинками Horace Verriet, резанными на дереве, иллюстрированная «История Суворова» – Полевого (издание 1843 года), «Повести» Марко Вовчка, с хромолитографированными картинками, исторический роман для детей П. Фурмана «Александр Данилович Меншиков» с литографированными картинками (издание 1847 года) и «Приключения маленького барабанщика, или Гибель французов в России в 1812 году» (с восемью раскрашенными литографированными картинками). Все эти издания стали теперь библиографическими редкостями.

В «Повестях» Марко Вовчка нравилась мне в особенности повесть «Как поймать солнечный луч», в которой главным действующим лицом был сапожник Федотыч, живший в подвале, что было изображено на приложенной к повести картинке, вместе с солнечным лучом, проникающим через окно в подвал.

Первая глава «Приключений маленького барабанщика» начиналась так: «Дочь седельного мастера Бунша 18-месячная Эмилия лежала в жестокой лихорадке, грозившей положить конец ея нежной жизни…» О великой армии Наполеона в этой же книжке, между прочим, говорилось: «Там блистали разноцветные мундиры австрийцев, пруссаков, баварцев, вестфальцев, виртембергцев, саксонцев, голландцев и итальянцев…»

Так как я питал большую любовь ко всему военному, то мне дарили оловянных солдатиков, сабли, ружья, кивера, книжки с картинками военного содержания и т. и. Если по улице шли солдаты, то отец, указывая на них, всегда говорил мне: «Вот идут твои игрушки». В одном подаренном мне альбоме с раскрашенными изображениями русских войск имелось под каждой картинкой четверостишие – например, гусар, гарцующий на коне и замахивающийся саблей, со стихами:

О гренадерах в походе в двух последних строках четверостишия (двух первых не помню) говорилось:

После итальянской кампании 1859 года отец привез мне из Парижа превосходно исполненные цветные литографии сражений при Палестро, Манженте и Сольферино.

Учились мы дома, у гувернанток. Из них помню лишь Варвару Ардальоновну Эйнвальд, из смолянок. В качестве бонны жила у нас добродушная старушка немка, которая поила нас своим кофеем и читала нам немецкие рассказы Франца Гофмана. Звали ее Федосьей Егоровной. Муж ее был драпировщик и работал у нас, когда не был пьян. К моей матери ходила презлая старуха француженка Марья Ивановна Кандриян, которую мы очень боялись. У матери Кандриян занималась гаданием, спиритизмом и верчением столов, но, когда происходили эти сеансы, нас выгоняли из комнаты.

На уроки гимнастики ездили мы к французу Билье, содержавшему гимнастическую залу на Большой Дмитровке. Танцам учил нас танцмейстер Вишневский, приезжавший к нам в дом вместе со своим скрипачом. Выделывать под звуки скрипки разные па было для меня сущим наказанием; танцевать так я и не научился, несмотря на все старания Вишневского.

Летом жили мы на даче, сперва в Сокольниках, потом в Кунцеве. О жизни в Сокольниках помню смутно, потому что был тогда слишком мал. В Кунцеве мои родители жили подряд 25 лет, и все на одной и той же даче. Эта дача до сих пор цела и находится в той части Кунцева, которою владеют наследники Василия Ивановича Солдатёнкова. В первые годы, когда мы жили в Кунцеве, оно принадлежало Льву Кирилловичу Нарышкину, который сам в нем не жил, а имением управлял Павел Антонович Дейер. Мы нанимали первую дачу с левой стороны, если ехать от Кунцевской церкви к главному дому. Дача была деревянная, со старинной мебелью конца XVIII – начала XIX столетия. В столовой висели две большие бумажные обойные картины, очень недурной работы, начала XIX века, представлявшие охоту: лес, охотников на лошадях, с валторнами, своры собак, бегущих оленей и т. д. Эти картины потом куда-то исчезли, старинная мебель тоже, и заменилась более новой. Первоначальный вид дачи потом тоже изменился вследствие пристроек и надстроек.

В главном каменном доме с бельведером жил московский военный губернатор граф Сергей Григорьевич Строганов, старик, ходивший в генерал-адъютантском сюртуке и с костылем. (Граф С.Г. Строганов был московским военным губернатором с 1859 по 1860 год.) У дома стояли две полосатые будки с двумя часовыми, в киверах и с лошадиными хвостами.

Потом жили в главном доме: откупщик Иван Алексеевич Кононов, после него фабрикант Иван Иванович Бутиков, затем Козьма Терентьевич Солдатёнков, который в 1865 году купил Кунцево у Нарышкина за двести тысяч рублей. (Библиотекарь Румянцевского музея остряк Евгений Федорович Корш сказал об И.И. Бутикове: «Не тонкий знаток вин, а толстый». Бутиков был не из худеньких и любил хорошие вина.)

В 1861 году, вечером 26 мая, Кунцево посетила царская фамилия. На нижней площадке главного дома, откуда открывается вид на Москву-реку и дальние окрестности, был накрыт стол, и мы, дети, стоя на террасе главного дома, сверху смотрели, как их величества пили чай. В той части Кунцева, коей владели в то время два брата Солодовниковы, и поныне сохранилась беседка, снаружи которой прибита белая мраморная доска с надписью золотыми буквами: «Его Величество Государь Император Александр II и Ея Величество Государыня Императрица Мария Александровна изволили быть в сей беседке Майя 26 дня 1861 года».

Солодовниковы были скопцы. Часть Кунцева, принадлежавшая им, была менее красивой, чем солдатёнковская. Жили они вместе со своей сестрой, Анной Герасимовной. Впоследствии она умерла от ожогов, полученных во время пожара на даче в Кунцеве, от загоревшихся ночью в ее комнате занавесок. В Кунцеве братья Солодовниковы занимались главным образом ужением рыбы в собственном пруду, находившемся близ берега Москвы-реки под горой, куда вел особый спуск с запертой на ключ деревянной калиткой.

К.Т. Солдатёнков жил в Кунцеве весело: задавал лукулловские обеды и сжигал роскошные фейерверки с громадными щитами, снопами из ракет, бенгальскими огнями. Фейерверки эти привозились из артиллерийской лаборатории на нескольких возах, в сопровождении солдат-фейерверкеров, и пускались на берегу Москвы-реки, напротив главного дома. (Вместе с К.Т. Солдатёнковым жил сын его покойного брата Ивана Терентьевича, юноша, которого звали Васей. При Васе состоял немец-гувернер Рейман.)