Воспоминания. Из жизни богатейшего просвещенного российского купечества XIX—XX веков

От нарышкинского имущества сохранились в главном доме картины и мебель XVIII и начала XIX века. Из картин помню лишь гуашь, представлявшую императора Павла верхом на белой лошади, со свитой тоже верхами.

Кунцевским праздникам и украшению его парка немало способствовал живший у Солдатёнкова художник Иван Егорович Раев (ученик Ступинской рисовальной школы, бывшей в Арзамасе). Раев был человек восторженный и увлекающийся. Во время Раева в Кунцеве появились новые беседки, пьедесталы с вазами в древнегреческом стиле; каменную бабу, бывшую до тех пор в лесу, в так называемом «Проклятом месте», перевезли и поставили в саду при главном доме. К сожалению, во время того же Раева были куда-то убраны из Кунцевского парка старинные мраморные статуи.

У Солдатёнкова жил еще в качестве библиотекаря Иван Прокофьевич Филипченко, который был горбатый.

По воскресеньям и праздникам, до Петрова дня, перед главным домом, где возвышается колонна с вензелем императрицы Екатерины II, парни и девки из деревни Мазилова и села Крылатского водили хороводы, за что получали от Солдатёнкова платки, пряники, орехи и другие подарки.

Поблизости главного дома находились: фруктовый сад, большая оранжерея, парники и грунтовый сарай; в последнем росли шпанские вишни, персики и сливы. Во фруктовом саду созревали между прочим превосходные наливные яблоки (белый налив). В 60-х годах, вследствие сильных морозов, эти яблони погибли.

В липовой роще, называвшейся Чайниками, потому что в ней пила чай приезжавшая из Москвы публика, устраивались дачниками по подписке балы, для чего на площадке в роще разбивалась большая палатка. (Как-то случилось, что в липовой роще к К.Т. Солдатёнкову привязались какие-то пьяные гуляки, и с тех пор он запретил пить чай в этой роще. Самоварщицам пришлось перейти со своими столами в более отдаленный от главного парка лесок.) Иногда бывали балы и в оранжерее. В деревнях по ту сторону Москвы-реки, Мневниках и Терехове, квартировала конная артиллерия, офицеры которой являлись на эти балы и приводили с собой своих музыкантов. Устраивались также по подписке балы в Мазилове, Давыдкове, Волынском, на Филях и в других соседних деревнях и селах.

В детстве нашими большими друзьями были служившие у нас лакеи, повара и кучера. С их помощью мы строили себе шалаши, ловили рыбу и пускали фейерверки. Последние покупали у разносчиков, приходивших из Москвы, а иногда я сам ездил за Рогожскую заставу, в артиллерийскую лабораторию, и покупал в тамошнем складе ракеты, римские свечи, колеса, бураки, шутихи, бенгальские огни и т. п. До сих пор не постигаю, как мне, маленькому мальчику, отпускал этот не совсем безопасный товар офицер, заведовавший складом. Купленные фейерверки держал я обыкновенно под своей кроватью. Однажды это узнала моя родительница, за что мне порядком досталось. Пускали мы фейерверки у Кунцевского пруда, находящегося близ нашей дачи.

Карасей ловили мы в Мазиловском пруду, и довольно примитивным способом: посредством большой плетеной корзины. Раздевшись донага, с корзиной влезали в воду; корзину тащили под водой двое из нас, ухватя ее за края. Пруд изобиловал карасями, и иногда вытаскивали довольно крупную рыбу. У берегов Москвы-реки ставили верши, в которые заползали раки, а также попадали налимы, щуки, ерши, пескари и другая мелкая рыба.

Жить в Кунцеве было привольно, потому что было мало дач, не так как в других местах под Москвой, где множество дач делают впечатление города, выстроенного в лесу. В Кунцеве росли громадные дубы, липы, березы, сосны и ели, даже несколько сибирских кедров. В зной в тени вековых деревьев чувствовалась прохлада, и Москва-река, не загрязненная фабриками, делала купание в ней приятным удовольствием. В начале лета в Кунцевском парке благоухали ландыши и белая и лиловая сирень, а в середине лета воздух был напоен ароматом цветущих лип. В лесу мы собирали землянику, малину, костянику, бруснику, чернику, белые и березовые грибы и орехи. Певчих птичек было изобилие, по ночам пели соловьи, и даже кукование кукушек и лягушачьи концерты придавали своего рода прелесть Кунцеву.

В Кунцеве не было тропинки, которая не была бы нам известна. С отцом мы делали прогулки в ближайшую деревню Мазилово, где крестьяне занимались изготовлением деревянных птичьих клеток, в деревню Давыдково, крестьяне которой разводили много клубники, в более отдаленное село Крылатское, славившееся малиной, и в другие места.

На кунцевских дачах жили многие из наших родных и знакомых: две семьи Боткиных (Дмитрия и Петра Петровичей), семья И.А. Сусорова, Вл. Дм. Коншина, Фед. Ив. Буслаева, Абр. Абр. Морозова, академика Шумского, Керцелли и других. Дача Крестовниковых была напротив нашей и отделялась двумя лужайками и тремя проезжими дорогами. Потом на крестовниковской даче жила известная московская красавица Марья Семеновна Пустовалова. (Жили также в Кунцеве хорошенькие барышни Летковы; одна из них вышла замуж за Николая Владимировича Султанова.)

В конце лета 1863 года меня отдали в Бемскую школу (Behmsche Schule), находившуюся в городе Выборге, где учился мой старший брат и куда повез меня отец. Из Петербурга в Выборг отправились мы на пароходе Финляндского общества. В Кронштадте в первый раз увидал я стоящие на рейде деревянные двух–, трех– и четырехдечные военные корабли с множеством торчащих из люков пушек и с массой матросов в белых фуражках на верхних палубах. Миновав Транзунд, мы вошли в Выборгский порт. В Выборге остановились в самом центре города, недалеко от пристани, в гостинице «Або». Помнится, в занимаемом нами номере на камине стояли вазы с искусственными цветами под стеклянными колпаками и белая гипсовая кошка с качающейся головой. В гостинице в первый раз попробовал я мамуру и наливку из этой ароматической ягоды.

Бемская школа находилась не в самом городе, а вблизи Петербургского форштадта и помешалась в большом, выстроенном покоем одноэтажном бревенчатом, на гранитном фундаменте, доме, выкрашенном в светло-желтый цвет. Посреди дома под крышей возвышалась башня. Школа располагалась в малонаселенном предместье Папула. К ней, то есть к школе, примыкал с одной стороны сад с огородом, а с другой – разные службы: баня, сараи и амбары. С переднего фасада школа имела три крыльца; среднее, внутри небольшого двора, отделенное от шоссейной дороги деревянной решеткой, служило для учеников, и над входной дверью была прибита доска с надписью:

Unsem Fingang segne Gott,Unsem Ausgang gleichermassen[3].

Крыльцо, бывшее в левом флигеле, ближе ко двору со службами, вело в квартиру директора, а крыльцо в правом флигеле – в квартиры учителей. Имелось еще два боковых крыльца; одно вело из правого флигеля в сад с огородом, другое – из кухни, помещавшейся в левом флигеле, на двор со службами. Позади школы находился обширный рекреационный двор, в который спускались по лестнице заднего крыльца. Этот двор был отделен невысокой, из гранитных камней, оградой от усадьбы генерала Филиппеуса. Через ограду воспитанники тайком перелезали в старый парк Филиппеуса с хищническими целями: весной – для добывания сока из берез, а в конце лета – полакомиться крыжовником и малиной.

В Бемской школе все науки преподавались на немецком языке, и вообще весь школьный обиход был немецкий. (Всех классов было шесть: секста, квинта, кварта, тертиа, секунда и прима.) Меня, ученика низшего класса (сексты), как и прочих немцев и русских, заставляли учить немецкий катехизис, который преподавала госпожа Ида Бем, вдова основателя и владельца школы. Это была уже пожилая дама, ходившая всегда в трауре. На ней лежало все хозяйство школы, и у нее находились ключи от кладовой, где хранились: мука, хлеб, сахар, бочки с брусничным вареньем и разная другая провизия.

В своей небольшой, чрезвычайно опрятно содержавшейся комнате госпожа Бем учила нас немецкому катехизису, причем за невнимание или за неудовлетворительные ответы била по рукам четвероугольной линейкой. Русские, равно с немцами, обязаны были ходить на богослужение в лютеранскую церковь, находившуюся в городе. В школьной зале утром и вечером ученики пели немецкие молитвы. (Нередко после ужина кто-нибудь из учеников, чтобы поспать, тайком забирался в большой шкаф, стоявший в каждом классе, прося товарища разбудить его перед молитвой.) Некоторые из вечерних молитв как будто сейчас слышу. Стоишь, бывало, в зале, перед тем как идти ложиться спать; от утомления подкашиваются ноги, слипаются глаза, и усталые голоса учеников поют:

Komm, verschliess die KammerUnd lass alien JammerFeme von uns sein.Sei du Schloss und Riegel,Unter deine FlugelNimm dein Schaflein auf[4].

Или:

Miide bin ich, geh' zur Ruh,Schliesse beide Auglein zu;Vater, lass die Augen deinUber meinem Bette sein[5].

Перед обедом и ужином директор говорил краткую молитву: «Komm Herr Jesu, sei unser Gast und segne was du uns bescheret hast» и после: «Gott sei Dank fur Speise und Trank»[6].

Русские воспитанники, соблюдая немецкие праздники, праздновали также и свои. Последнему завидовали немцы, которые должны были учиться, когда русские гуляли. На Страстной неделе, во время говенья, русские тоже не учились. На говенье каждому давали по пяти рублей, из коих некоторые ученики клали на блюдо священнику за исповедь медный пятак, завернутый в бумагу; большая же часть денег проедалась и пропивалась. Ходили тайком в городскую кондитерскую, где ели пирожки и пили шоколад или ликеры; обедали в одной гостинице Петербургского форштадта, где давали обед с рюмкой ликера за 35 копеек; пили мед в чухонской пивной, находившейся на том же форштадте близ русской церкви. В Петербургском форштадте существовала харчевня, которую держал очухонившийся русский, прозывавшийся «дядей Андреем»; мы забирались в комнату самого хозяина, в которой едва можно было повернуться, так она была мала, и там ели пироги с гречневой кашей и грибами. В Пасхальную заутреню ходили в городской собор, переполненный солдатами, потом разговлялись в столовой школы пасхой, куличом, красными яйцами и ветчиной. Пасху приготовляли нам в казармах местного батальона.

День основания школы праздновался особенно торжественно. К этому дню приготовлялись за месяц. Под руководством немцев-учителей готовили к постановке «Лагерь Валленштейна» Шиллера или «Юлий Цезарь» Шекспира (в немецком переводе), разучивались роли и шились костюмы. Все роли, как мужские, так и женские, исполняли воспитанники. Так, например, Кальпурнию в «Юлии Цезаре» играл старший Гебауер (из Москвы), и играл притом весьма женственно. Учитель русского языка Дегло репетировал с воспитанниками «Лакейскую» Гоголя или сцену мальчиков, сидящих у костра, из рассказа Тургенева «Бежин луг»; эту сцену играли ученики младшего класса, между прочим, и я. Под наблюдением учителя рисования (прежде Шпренгеля, потом Хасельблата, затем Иогансона) ученики писали в зале на полу декорации. (У Шпренгеля, на его квартире, брал я частные уроки рисования.) Учитель пения и музыки Фальтин со школьным хором разучивал какую-нибудь кантату. За несколько дней до торжества в столовой устраивали сцену; стены убирали гирляндами из еловых веток; пекли вкусные пряники и т. д. На утренний акт и вечернее представление приезжали местные власти и родственники учеников.

Зимой, в свободное от учебных занятий время, нас водили кататься на коньках, на свой собственный или городской каток. Или, когда не было снегу, а лед относительно толст, катались по Выборгской бухте на пространстве нескольких верст[7]. При этом случалось иногда, что воспитанники проваливались в воду, хотя и без серьезных последствий. Катались также близ школы на лыжах. На дворе строили из снега укрепления, играли в снежки, а весной и осенью играли в лапту, катались на лодках под парусами или на веслах. У школы имелась собственная большая лодка, которую называли Kanonenboot, стояла она у Папуловского моста. У этого же моста ученики удили салаку, а зимой устраивался свой каток. Осенью ходили в лес собирать грибы, которые нам потом давали к ужину. В лесу же собирали бруснику, голубику и чернику, коими изобилует Финляндия. В Троицын день ученики с директором и учителями отправлялись пешком за 60 верст на водопад Иматру. Выступали из школы рано утром, с немецкими песнями. У самого водопада была тогда небольшая деревянная гостиница, где мы ужинали: ели лаке-форели из Иматры и пили пиво и мед с соседнего завода Лаурицаля. Ночевали в сарае на сене. С Иматры возвращались с натертыми мозолями и уже не пешком, а в двухколесных таратайках. Водили нас также в великолепный парк барона Николаи Monrepos и на ярмарку, которая бывала каждую осень на поле между городом и Выборгским форштадтом. На ярмарочные покупки выдавали нам каждому по рублю. Зимой иногда предпринимались поездки в санях верст за тридцать, на какую-нибудь почтовую станцию, где пили кофей. Изредка водили нас на концерты, даваемые заезжими артистами, и на любительские спектакли, устраиваемые гарнизонными офицерами и их женами в первой гостинице города «Socie-tetshus».

Помню приезд императора Александра II на открытие Сейма. Пароход, подходящий к пристани, и государь, стоящий на капитанском мостике, с блестящей свитой; государь и генералы с развевающимися перьями на касках, в эполетах, лентах, орденах и красных штанах. Потом – как при проезде государя по главной улице ученики Бемской, Фагестремской и других школ стояли шпалерами и пели гимн на финском языке. Затем – развод в присутствии государя на площади перед лютеранской церковью, участие в коем принимали местный батальон и донские казаки.

Часто мы ходили смотреть, как возводились земляные и гранитные укрепления близ Петербургского форштадта для защиты дороги в Петербург, причем взрывали порохом гранитные скалы, находящиеся около самых укреплений.

Недалеко от школы, где брали песок, было разрыто кладбище еще петровского времени, и из земли торчало множество черепов, костей и даже целых скелетов.

В Петербургском форштадте, вблизи русской церкви, находящейся на горе и окруженной кладбищем, летом разбивал свой лагерь местный батальон. В конце лета, после каникул, мы еще заставали этот лагерь; потом палатки снимались и солдаты уходили в городские казармы, оставляя после себя лишь канавки с тьмою блох.

Помню еще, как нас возили в Транзунд, где мы спускались в трюм парусного судна, наполненного белой как снег солью.

По субботам мы ходили с учителями в город, причем нам выдавались так называемые карманные деньги. Я получал 10 копеек, а брат, бывший в старшем классе, 25 копеек. На эти деньги обыкновенно покупались лакомства.

Директором Бемской школы был при мне сперва Ахиллес, которого ученики звали между собою Сапожником, потом Цейтлер, носивший прозвище Старика. Госпожу Бем звали Старой Кобылой. Учителя и ученики имели тоже свои прозвища. Из них помню только некоторые. Так, учителя латинского и греческого языков Шредера (Peter Schroder) называли Петькой; учителя немецкого языка Шрека звали Кананеркой; учителя русского языка Дегло – Дегляшкой. (Не могу не вспомнить без признательности о Шредере, всегда с любовью и заботливостью относившемся ко мне. Шредер был хороший преподаватель латинского и греческого языков, хотя строгий и вспыльчивый, но, в сущности, добрый и сердечный. Часто во время прогулок он заходил с нами в какой-нибудь загородный ресторан, где, несмотря на свои скудные средства, угощал нас кофеем, медом и сладкими пирожками. Шрек, злой и раздражительный, был нелюбим всеми учениками.) Ученика Дружинина, из Фридрихсгама, звали Der grosse Laban[8]; Миллера, из Москвы, – Милоркой; москвича Острита – Устрицей; москвича Борисовского-старшего – Головастиком; меня и брата – Щучкой, если говорили ласково, и Щукой – если ругались.

Историю преподавал Рульман, который лицом напоминал Шиллера. Учителем французского языка был швейцарец Фавр; физики и математики – Пагель. Раньше Шрека преподавал немецкий язык Альтмансбергер, уехавший потом в Москву и поступивший в Петропавловскую школу. Шпренгель тоже оставил впоследствии Бемскую школу и перешел в Ревельскую гимназию.

Бемская школа была настолько поместительна, что все учителя, за исключением Фавра, квартировавшего в городе, жили в ней, и некоторые даже с женами (Шпренгель и Фальтин).

У школьного врача, старика Хольциуса, жившего в городе, была молоденькая хорошенькая дочка по имени Молли. Некоторые ученики из старших классов были в нее влюблены, и имя Молли кто-то из них высек на гранитной скале, имеющей форму сахарной головы и находившейся недалеко от школы, на противоположной стороне Папуловского моста. (В школе называли эту скалу Zuckerhut.) Когда старик Хольциус умер, его хоронила вся школа. Это было зимой. Как теперь вижу стоящую перед вырытой могилой, в которую опускали гроб, плачущую Молли.

У воспитанников Бемской школы не было формы, носили лишь синюю фуражку с белым и красным околышком, вроде немецкой студенческой. В школе имелась на дворе собственная баня, куда раз в неделю ученики-пансионеры ходили мыться; зимой многие ученики выбегали из бани голые на двор, чтобы поваляться в снегу. Зимой же играли в снежки, катались на коньках или на лыжах, без теплой одежды, в фуражках, в длинных кожаных сапогах, и надевали лишь на шею шерстяной шарф. Школьные ретирады[9] не отапливались. Несмотря на все это, ученики не простужались и хворали редко; ложились в лазарет чаще по лености и быстро из него выходили, ибо сидеть на пище святого Антония (давали одну лишь овсянку) скоро надоедало.

Освещалась школа газом, проведенным из города. Кухня отличалась образцовой чистотой; деревянные некрашеные полы, бывшие во всей школе, часто мыли. Прислуга была чухонская и преимущественно женская. Женщины прислуживали за столом и вне его, только сапоги чистили чухонцы-мужчины. Все служанки, за исключением одной, были некрасивы; за этой одной ухаживали некоторые холостые учителя и волочились ученики старших классов, не давая ей покоя, пока она не вышла замуж за какого-то чухонца. Какие иногда обязанности исполняла в школе женская прислуга, можно судить по тому, что одной чухонке было поручено вычесать частым гребнем головы учеников меньшего класса, каковую операцию она производила в спальне, нагнув голову мальчика под струю холодной воды, вытекавшей из крана рукомойника. Будучи вместе с другими подвержен этой ческе, до сих пор не могу забыть, как немилосердно больно драла гребнем наши головы эта чухонка.

Почти все овощи для стола были свои, из школьного огорода. Свои были телята и свиньи, для закалывания коих приглашался мясник; когда убивали свинью, то мясник тут же приготовлял ветчину и колбасу. Телятину давали нам только в праздники. Еще реже ели мы мясо северного оленя, глухарей, тетеревов, куропаток и другую дичь. В будни по утрам служанки приносили в классные комнаты подносы со стаканами молока и ломтями ситного хлеба; молоко давали по желанию – сырое холодное или кипяченое теплое. По праздникам по утрам получали мы по стакану кофея с молоком. Обедали и ужинали всегда в столовой. Кроме того, в 4 часа дня приносили в классы ломти ситного хлеба, намазанного вареньем, или черного – с маслом, колбасой, говядиной, ветчиной или сыром. Иногда ученики-именинники угощали свой класс или все классы шоколадом и выборгскими кренделями. Первыми пекарями выборгских кренделей в то время считались Вайти 1-й и Вайти 2-й. Их пекарни помещались в простых деревянных избах, в Петербургском форштадте, недалеко от бойни. В той же комнате, где пекли кренделя, их и продавали. У каждого Вайти одна комната была занята большою печью; на досках лежали кренделя еще из сырого теста, а в сундуках хранились уже испеченные. Кренделя мы возили с собой в Москву родителям. Раз как-то зимой, когда мы ехали домой на рождественские каникулы, на почтовых лошадях, где-то между Выборгом и Петербургом, к нашему немалому горю, украли у нас из корзины почти все кренделя.

В Петербургском форштадте, кроме кренделей, мы покупали ливерную колбасу, сладкие пирожки из песочного теста и другие съедобные предметы, и покупали их обыкновенно не входя в лавку, а через оконную форточку, выходящую на улицу.

Учение в Бемской школе скорее можно было назвать зубрением, потому что все большей частью заучивалось наизусть. Так, учитель рисования Шпренгель, кроме своего специального предмета, преподавал еще географию и зоологию, и как преподавал! Например, преподавание зоологии состояло в том, что Шпренгель показывал ученикам раскрашенные изображения разных животных, называя их, и нужно было ученикам запомнить эти названия и потом самим их называть учителю. Это было все. Вообще естественные науки находились в загоне. Школьная библиотека была бедна книгами. Еще беднее был обставлен физический кабинет. Собственно, физического кабинета вовсе не существовало, а в библиотеке находилось небольшое собрание физических приборов. Химической лаборатории совсем не было. Зато латынью и греческим занимались усердно, в особенности в старших классах, ибо знание этих языков требовалось при поступлении в Дерптский университет, куда преимущественно и приготовляла Бемская школа своих учеников. Русским ученикам преподавал Закон Божий соборный священник. Приходил также из города обучать переплетному ремеслу какой-то старичок-немец, фамилию коего не помню и у которого был в городе свой магазин письменных принадлежностей. В этом магазине наш директор покупал для школьного обихода тетради, линейки, стальные перья, карандаши, перочинные ножи и т. и. По желанию обучали также шведскому языку. Гимнастика была обязательна.

За маловажные проступки провинившихся заставляли выучивать наизусть немецкие стихи или оставляли без обеда и ужина; за более важные – сажали в карцер, на хлеб и на воду, или даже подвергали наказанию палкой, что исполнял сам директор. Случалось, что разъяренные учителя за дерзкие ответы награждали учеников пощечинами.

Между учениками было в обычае «мыть снегом» новичков. Фискальства не терпели, и фискалов били. (С учениками шведской Фагестремской школы мы были в постоянной вражде и при случае с ними дрались.) Многие учителя курили в длинных трубках табак. Когда учитель отлучался хотя бы ненадолго из класса и оставлял свою трубку, ученики пользовались этим случаем, чтобы курить из его трубки. То же делалось и с кофеем, и со сливками, которые подавали в класс учителю: ученики отпивали часть кофея со сливками. В Бемской школе мы были ближе к природе, так как школа находилась за городом, недалеко от воды и леса. Пробуждение природы от зимнего сна нам было хорошо наблюдать: мы видели прилет уток, гусей, лебедей и других пернатых; видели, как бегают по лужам, образовавшимся от растаявшего снега, водяные жуки; ловили саламандр и т. п. Весна была нам очень приятна еще тем, что в начале ее появлялись русские разносчики мороженого. Взяв незаметно из буфетного шкафа стаканы, ученики тайком убегали из школы за большой гранитный камень, находившийся поблизости, где уже поджидали расположившиеся со своими кадками разносчики и за 20 копеек наполняли стакан сливочным или шоколадным мороженым.

В Бемской школе мы с братом пробыли до лета 1867 года, приезжая в Москву на рождественские и летние каникулы. Ездили мы из Москвы до Петербурга, туда и обратно, с другими товарищами-москвичами, зимой, в нетопленом вагоне третьего класса. В дорогу надевали бараньи шубы и валенки. Вагон промерзал насквозь, и часто случалось, что к скамье или полу примерзали наши вещи. Билеты Никольской железной дороги были тогда в виде длинной бумажной ленты, с перечнем всех станций. В Петербурге мы останавливались на Васильевском острове, в 18-й линии, в гостинице Кайзера, где хранилась наша кибитка, в которой отправлялись в Выборг, ибо железная дорога еще не существовала. Надо было проехать на почтовых 140 верст, с переменой лошадей на каждой станции, для чего имели подорожную. Первая станция от Петербурга была Парголово, вторая – Белоостров, затем – первая финляндская станция Раиоки и другие станции с чухонскими наименованиями. Между этими последними, состоящими из нескольких избушек с сараями, как оазис в пустыне, встречалось большое русское село, называвшееся Красным Селом, с каменными церковью и острогом и порядочным станционным домом. Последняя станция перед Выборгом называлась Лильперо. На чухонских станциях, кроме самовара, ничего нельзя было достать, потому мы брали с собою вино, чай, колбасу, сыр, сардинки, хлеб и разную другую провизию. В Белоострове был русский станционный дом, хорошо меблированный, и находилась русская таможня, где спрашивали паспорта и происходил таможенный осмотр. Так как учеников Бемской школы не осматривали, то чухонцы провозили в наших санях контрабанду: табак, сахарные головы и т. п.

Помню, как раз, перед рассветом, не доезжая Петербурга, мы подъехали к освещенному довольно большому двухэтажному дому. Это был какой-то трактир, у которого стояло множество крестьянских саней. В нижнем этаже трактира толпились хозяева этих саней, слышался говор на русском и чухонском языках, было сильно накурено табаком и пахло спиртными напитками. Мы поднялись во второй этаж, где находилось чистое отделение, с диванами и зеркалами, и где нам подали бифштекс с картофелем и луком.