Воспоминания. Из жизни богатейшего просвещенного российского купечества XIX—XX веков

140-верстное зимнее путешествие, иногда в сильную стужу, закаливало учеников, хотя эти путешествия не всегда благополучно сходили с рук. Так, однажды мой брат, его товарищ по классу Острит и я возвращались в своей кибитке в Выборг. Дело было к вечеру; стемнело; мы приближались уже к школе: ехали Петербургским форштадтом. Как вдруг, недалеко от общественного колодца, налетела на нас мчавшаяся водовозная бочка и сшибла сидящего, свесив ноги из саней, Острита. Наши лошади испугались и понеслись, но их удалось остановить. Острита, выброшенного из саней, подняли с облитым кровью лицом и стонавшего. Доставленный в школу, он несколько месяцев пролежал в лазарете, пока не поправился. (В последнюю турецкую войну Острит служил артиллерийским офицером и участвовал в осаде и взятии крепости Карса, за что получил Георгиевский крест. К сожалению, жизнь свою он кончил самоубийством.)

На летние каникулы мы отправлялись из Выборга в Петербург на пароходе Финляндского общества и тем же путем возвращались опять в Выборг.

Вот некоторые из учеников, которые остались в моей памяти: Дружинин (из Фридрихсгама), Фриц Вааль (первые коммерческие дома в Выборге были: Вааль, Хакман, Диппель и Роте), Баклунд, Седов и Зеземан (все из Выборга), Лихонин, два брата Зуевы, Петерка, Бострам и Серке (все из Петербурга), два брата Гебауер, два брата Борисовские, Острит и Миллер (все из Москвы), два брата Кронгельм (из Тифлиса), барон Унгерн-Штернберг (из Остзейского края), Меляр-Топеус, Хасельблат, Паляндр и два брата Кемпе.

Дружинин был большого роста и довольно туповатый, почему его и прозвали Der grosse Laban. От своих родителей из Фридрихсгама он получал довольно часто разную провизию, между прочим, миноги, которыми нас угощал. Отец Баклунда жил близ школы и был горшечник; мы ходили смотреть, как он делал на станке глиняные горшки. Зуевы принадлежали к семье, в которой насчитывалось двадцать два сына. Старший из братьев Борисовских, прозванный Головастиком за странную форму головы, отлично рисовал, а младший искусно показывал фокусы. Братья Кронгельм ходили зимой в папахах и бурках. Седов памятен мне тем, что украл у меня из пульта коллекцию серебряных монет и продал ее в городе одному часовщику, где она была отыскана вся в целости и мне возвращена. (Монеты дарил мне отец. Воспитанники в Бемской школе собирали преимущественно стальные перья разных фабрик и почтовые марки разных государств, и у некоторых учеников были значительные собрания.)

По смерти госпожи Бем владельцем школы стал директор Цейтлер. В 1873 году Бемская школа праздновала 25-летие своего существования, а в 1883-м Цейтлер принужден был школу закрыть вследствие малочисленности учеников.

Через 30 лет (в 1897 году) я посетил Выборг. С проведением железной дороги форштадты значительно разрослись, но сам город мало изменился. Предместье Папула прежде состояло лишь из небольшого числа деревянных домиков (огородника Седова, горшечника Баклунда и др.), а перед Бемской школой местность была покрыта большими гранитными камнями. Теперь все это застроилось. Здания школы я не мог сразу найти, хотя оно и уцелело; нет только школьной башни, на которой развевался русский флаг. В квартире директора поместилась колониальная лавка. Среднее крыльцо, над дверью коего была доска с немецкой надписью, сохранилось. Заглянул я на задний двор, где играли в былое время воспитанники: ограда, сложенная из гранитных камней, во многих местах поразвалилась; в соседнем парке, принадлежавшем генералу Филиппеусу, теперь выстроены домики для солдат; самый парк большей частью вырублен. За Папуловским мостом стоит еще гранитная скала (Zucherhut), но имя хорошенькой Молли, когда-то высеченное на этой скале, стерлось. Существует ли в настоящее время здание Бемской школы, не знаю.

Весной 1867 года меня и брата взяли из Бемской школы, а осенью того же года я был отдан в пансион Гирста в Петербурге. (В 1867 году отец купил дом у Ватсона в Колпачном переулке, на Покровке, куда мы и переселились из дома Херодинова. В 1874 году отец продал этот дом и купил другой, двухэтажный, каменный, у Толмачевой, на углу Пречистенки и Лопухинского переулка. В настоящее время на месте этих двух домов выстроены новые: в Колпачном переулке – 4-этажный (надстроено два этажа), а в Лопухинском – 7-этажный.)

Пансион Гирста, теперь не существующий, находился на Васильевском острове, в 5-й линии, и помещался в доме, в котором, по преданию, родился Аракчеев. Дом был немецкий, двухэтажный и имел форму буквы Г; на дворе был еще отдельный небольшой двухэтажный каменный флигель.

Владелец и директор пансиона – Дмитрий Фомич Гирст – был очень добрый, образованный человек, превосходно знавший русский, английский, французский и немецкий языки. Некрасивый и рябой, с длинным носом, средних лет, болезненный и флегматичный, он ходил всегда щегольски одетым; выражение его лица было обыкновенно грустное, я никогда не видал его веселым. В обращении со всеми Дмитрий Фомич был чрезвычайно вежлив.

Русский язык преподавал Василий Петрович Геннинг, математику и физику – Ростислав Николаевич Гришин, географию – Петр Федорович Обломков (все трое из 7-й гимназии), всеобщую историю – Анонимов (переводчик Герберштейна «Renan Moscovitarum»), коммерческие счисления – Рейнбот (из коммерческого училища), товароведение – Лесгафт, ботанику – Мелиоранский, английский язык – мистер Harrisson (из Морского корпуса) и др.

При пансионе было особое приготовительное отделение для поступающих в Морской корпус. При мне в этом отделении учились: Бутаков, Мофет, Шкотт и др. Преподавали преимущественно учителя из Морского корпуса: Божерянов, Рождественский и др. Будущие моряки уже в пансионе Гирста носили голландки, которые заказывали в швальне[10] Морского корпуса; а по вступлении в корпус навещали нас в полной кадетской форме, при палашах. Так как родственники учившихся в этом отделении занимали большей частью высшие должности во флоте, то в пансион Гирста приезжали разные контр–, вице– и полные адмиралы. Один контр-адмирал, фамилию которого я позабыл, преподавал в отделении географию, и его почему-то прозвали Каретой.

Как видно из писем ко мне Р.Н. Гришина, сам Д.Ф. Гирст был о своем морском классе (в 1872 и 1873 гг.) плохого мнения. Так, 12 мая 1872 года Гришин пишет мне: «Пансион Гирста все существует на прежнем основании, только высших классов (с ничтожными знаниями) не существует; зато открыт все еще знаменитый морской с прежними матросскими рубахами и ничегонеделанием».

10 сентября того же года: «От моряков он (Гирст) не знает, как отделаться. Более буйных поместил в известный Вам флигель (старшие классы – V и VI – закрыты: боится держать взрослых)».

10 июня 1873 года: «Бедняга (Гирст) жалуется на заметно расстроившееся здоровье; а между тем отлучиться ему на лето, говорит, нельзя: в доме остаются 40 человек головорезов, готовящихся в морское училище. Поручить же их чужому надзору будто невозможно».

Примечания