Чайная церемония

Глава 1. Символ десяти точек

Дождь над Пиренеями не прекращался уже четверо суток. Он бил по лобовому стеклу служебного «Ситроена» ритмом, напоминавшим Симону Вернье что-то древнее и неотвратимое — как будто сама гора Монсегюр плакала, и её слёзы стекали по серпантину, размывая границу между Францией и Испанией.

Симону было сорок три, и он ненавидел дождь. Не потому, что промокал — он промокал редко, умея носить плащ так, чтобы вода скатывалась, не касаясь тела, — а потому, что дождь стирал границы. Границы между дорогой и обрывом, между следом и его отсутствием, между живым и мёртвым.

Телефон в кармане пиджака завибрировал в тот момент, когда машина преодолевала очередной вираж, и Симон, прижавшись лбом к стеклу, увидел внизу, в долине, оранжерею. Она светилась изнутри тусклым янтарным светом, словно фонарь, забытый на дне колодца.

— Вернье, — ответил он, не глядя на экран.

Голос из Европола был молод, слишком молод для таких новостей: «Жан-Люк Дюпре. Мёртв. Усадьба Тетрактис. Чайная церемония. Выездная бригада задерживается — оползень на RN116. Вы ближайший эксперт с допуском».

Симон замер. Имя Дюпре повисло в салоне, тяжелее влажного воздуха.

— Причина смерти?

— Предварительно — сердечная недостаточность. Но местный комиссар настоял на вас. Сказал: «Это не сердце. Это ритуал».

Симон отключил связь и посмотрел на оранжерею. Тетрактис. Десять точек Пифагора, священная геометрия, которую Дюпре выбрал в качестве эмблемы своего элитарного клуба. Десять точек, образующих треугольник: одна, две, три, четыре. Совершенное число. Симон знал, что в древности тетрактис был клятвой, данной пифагорейцами. «Клянусь тем, кто дал нам тетрактис».

Он знал и другое. Год назад, в этих же горах, в похожий дождливый вечер, погиб его коллега Антуан Бернар. Судебно-психиатрический эксперт, как и он сам. Расследовал арт-криминал, копался в теневых сделках Дюпре, звонил Симону за три дня до смерти: «Я нашёл что-то в его коллекции. Что-то, что не должно существовать». Потом — обрыв. Официальная версия: несчастный случай, падение со скалы. Симон не верил. Но доказать было нечего.

Теперь Дюпре мёртв. В усадьбе Тетрактис. Во время чайной церемонии.

Машина подъехала к воротам. Кованая решётка, стилизованная под десять точек, медленно открылась, не издавая звука — смазанная, подумал Симон, не для гостей, а для привидений.

Усадьба представляла собой каталонскую масию XVII века: толстые каменные стены, черепичная крыша, узкие окна-бойницы. Архитектура суровая, почти военная, словно дом строился не для жизни, а для осады. Но оранжерея — пристройка XIX века — была из стекла и чугуна, викторианская фантазия, выраставшая из каменного тела как гриб на пне.

Симон вышел из машины. Дождь тут же облепил его плащ, стекал по козырьку. У входа в оранжерею стоял жандарм в мокром плаще, лицо бледное, глаза — слишком широко раскрытые.

— Вернье, судебно-психиатрический эксперт, — представился Симон, показывая удостоверение.

— Внутри, монсье. Комиссар Дюбуа. Но… подготовьтесь. Это не похоже на место преступления.

— А на что похоже?

Жандарм помолчал.

— На церковь после службы.

Внутри пахло землёй, влагой и чем-то сладковатым, тёплым — запахом зелёного чая, застывшего в воздухе. Оранжерея была разделена на две части: ближняя — джунгли суккулентов, кактусов, бонсай под стеклянным куполом; дальняя — тясицу, чайная комната, отгороженная ширмой из бамбука и рисовой бумаги.

Симон прошёл мимо жандармов, стоящих среди кактусов. Их сапоги скрипели на мраморной плитке, и Симон подумал, что здесь, в этой оранжерее, звук был чужаком. Здесь должен был быть шёпот, плеск воды, треск древесного угля — но не скрип подошв.

За ширмой его ждал комиссар Дюбуа, невысокий, сухой мужчина с усами, похожими на две тонкие чёрные линии.

— Монсье Вернье. Спасибо, что прибыли так быстро. — Дюбуа говорил шёпотом, невольно подчиняясь акустике пространства.

— Где тело?

— Увезли полчаса назад. Но я приказал ничего не трогать. Фотографы закончили.

Симон оглядел чайную комнату. Тясицу было вымощено тёмными досками морёного дуба. В центре — чабань, низкий чайный стол из старого чёрного дерева, на нём стоял чайник из исинской глины, несколько пиал, чахай — сосуд справедливости, кувшин для справедливого разлива. Всё было расставлено с педантичной точностью, словно на сцене театра кабуки.

Но Дюбуа был прав: это было похоже на церковь после службы — в ту секунду, когда священник уже ушёл, а прихожане ещё не вошли.

— Расскажите, — сказал Симон.

— Жан-Люк Дюпре, семьдесят один год, коллекционер, основатель клуба «Тетрактис». Сегодня в четырнадцать ноль-ноль началась закрытая чайная церемония. Участники: четыре человека. Дюпре, Сибилла ван дер Бур — его ассистентка, Александр Лоран — эксперт-оценщик, Мейси Чэн — реставратор. Плюс Мастер Хань — чайный мастер, хранитель традиции. Церемония длилась уже около полутора часов. В пятнадцать тридцать Дюпре схватился за грудь, упал лицом на стол. К пятнадцати сорока пятому — смерть. Врач, прибывший с Руссильона, констатировал остановку сердца.

— Участники?

— Допрошены. Все утверждают: естественная смерть. Дюпре был стар, болел сердцем. Но…

— Но?

Дюбуа подвёл Симона к столу. Указал на осколки — тонкие, как чешуя рыбы, разбросанные на деревянной поверхности.

— Пиала Цзяньчжань. Сунская керамика, XII век. Разбита. По словам Мастера Ханя, Дюпре уронил её в агонии. Но смотрите.

Он включил фонарик. В свете луча на осколках мелькнули странные пятна — фиолетовые, едва заметные.

— И ещё, — Дюбуа отвёл Симона к краю тясицу, где стоял стул. — Следы на столе.

Симон наклонился. На лакированной поверхности чабаня, рядом с местом Дюпре, были едва заметные царапины — три параллельные линии, сделанные чем-то острым. Ногтем.

— Сибилла ван дер Бур сидела здесь, — сказал Дюбуа. — Она призналась, что нервно постукивала ногтями. Но эти царапины — глубокие. Как будто она царапала стол в панике.

Симон выпрямился. Его взгляд скользнул по комнате. Над чабанем, в углу, он заметил маленькую камеру — дискретную, почти невидимую.

— Есть запись?

— Да. Но… — Дюбуа помедлил. — Мастер Хань настаивает, чтобы её уничтожили. Говорит, что камера оскверняет церемонию.

— Мастер Хань. Где он?

Дюбуа кивнул на дальний угол оранжереи. Там, среди бонсай, стоял человек в сером льняном костюме. Ему было за шестьдесят, волосы седые, собраны в узел на затылке. Лицо — маска спокойствия, но глаза… Глаза были чёрными, слишком чёрными, и смотрели туда, куда не смотрят живые люди.

Симон подошёл. Мастер Хань не повернулся.

— Монсье Хань? — Симон говорил тихо, но отчётливо. — Я Симон Вернье, судебно-психиатрический эксперт. Мне нужно задать вам несколько вопросов.

Мастер Хань медленно повернул голову. Его взгляд встретился со взглядом Симона, и тот почувствовал что-то странное — как будто в эти чёрные глаза кто-то смотрел из глубины веков.

— Убийство, — сказал Хань. Голос был низким, с едва уловимым акцентом, — произошло не в чаше, монсье Вернье.

— Тогда где?

— В невербальном диалоге.

Симон моргнул.

— Объясните.

— Чайная церемония — это язык. Каждый жест, каждый пролив, каждая пауза — слово. Кто-то сказал то, что нельзя было говорить вслух. Кто-то ответил. И Дюпре… услышал.

Мастер Хань отвернулся, снова уставившись в бонсай.

— Я не знаю, кто убийца, монсье Вернье. Но я знаю: сегодня в этой комнате была смерть, задуманная как искусство.

Глава 2. Грамматика пара

Симон вернулся к чабаню. Он достал из портфеля инфракрасный термограф — компактный прибор, похожий на видеокамеру, и надел защитные очки.

— Что вы делаете? — спросил Дюбуа.

— Тепловой анализ. Если в пиале было что-то постороннее, оно могло оставить след. Не всегда. Но иногда.

Он начал с осколков ближе к центру. Экран засветился ровным, скучным зелёным — остаточное тепло от чая, ничего больше. Он передвинул прибор на следующий фрагмент. Снова зелёное марево. Дюбуа за спиной начал переминаться с ноги на ногу.

— Может, это пустая трата времени, — сказал комиссар.

— Может быть.

Он проверил ещё три осколка. Ничего. Потом взял четвёртый — маленький, почти незаметный на общем фоне, — и экран вдруг вспыхнул алым.

— Что это? — Дюбуа наклонился.

— Ещё не знаю, — сказал Симон. — Этот кусок нагрет сильнее остальных. Значительно сильнее. Может быть, случайность — лежал ближе к разлитому кипятку. Может быть, нет.

Он осторожно взял осколок пинцетом, поднёс к свету. На внутренней стороне, под слоем остатков чая, обнаружились крошечные поры — микроскопические, но заметные при боковом освещении. В порах застыло что-то беловатое.

— Похоже на воск, — сказал он. — Но это только предположение. Мне нужен химик, чтобы сказать точно.

— Зачем кому-то класть воск в пиалу?

— Если это воск — и если я прав насчёт температуры плавления… — Он не закончил фразу, вспомнив слова Мастера Ханя: «Кто-то сказал то, что нельзя было говорить вслух».

Симон осмотрел место Сибиллы. Три царапины на лаке. Он достал лупу. Под ногтем, если присмотреться, были застывшие частицы — чёрные, как смоль.

— Дюбуа, — сказал он, не отрываясь от осмотра, — вы говорили, Сибилла сидела слева от Дюпре?

— Да.

— А справа?

— Лоран. Александр Лоран.

Симон перешёл на место Лорана. Пиала стояла на блюдце, но… он наклонил голову. Пиала была сдвинута на полсантиметра от центра блюдца. Незначительно, но заметно для глаза, привыкшего к симметрии.

— Лоран двигал пиалу?

— Возможно. Но зачем?

— Чтобы не пить. Или чтобы пить из определённого места. — Симон встал. — Мне нужна видеозапись. И мне нужно поговорить со всеми. Отдельно.

Дюбуа кивнул.

— Мейси Чэн в реставрационной мастерской. Лоран — в малой библиотеке. Сибилла… — он помедлил, — она не выходит из оранжереи. Сидит среди суккулентов.

Симон посмотрел на чабань. Чайник из исинской глины стоял неподвижно, словно древний идол. Чахай — сосуд справедливости — пуст. Справедливость, подумал Симон, тоже бывает пуста.

Он вышел из тясицу в основную часть оранжереи. Дождь стучал по стеклянному куполу, и свет, проходя сквозь капли, дрожал на стенах призрачными бликами. Среди кактусов, на скамейке из кованого железа, сидела женщина.

Сибилла ван дер Бур была моложе, чем он ожидал — лет тридцати пяти, не больше. Высокая, сухая, с лицом, когда-то, видимо, красивым, а теперь похожим на выцветшую фреску. Она смотрела на кактус в горшке. Руки у неё были длинные, ногти — покрыты тёмным лаком. Она сжимала подлокотники скамьи так сильно, что костяшки пальцев побелели.

— Мадемуазель ван дер Бур? — Симон подошёл, не садясь.

Она медленно подняла глаза. В них не было слёз. Было что-то хуже — пустота, как будто кто-то вынул из неё всё живое, оставив только оболочку.

— Вы пришли арестовать меня?

— Почему вы так думаете?

— Потому что я молчала. — Он увидел, как дрогнули её губы. — Я сидела рядом. Я видела. И я молчала.

Симон не ответил. Он ждал.

— Он умирал, — прошептала Сибилла. — Я видела, как он схватился за грудь. Я видела, как его лицо побагровело. И я… я сделала вот так.

Она подняла руку и трижды ударила ногтями по металлическому подлокотнику скамьи — треск, треск, треск. Звук был резким, неуместным в этой тишине.

— Три раза, — сказала она. — Я всегда так делаю, когда паникую. Три раза. Остановись. Остановись. Остановись. Но он не остановился. И я… я не хотела, чтобы он остановился.

Симон молчал. Дождь гремел над головой.

— Где вы были год назад, мадемуазель? — спросил он тихо. — В ночь с семнадцатого на восемнадцатое октября?

Она вздрогнула, как будто он ударил её.

— Как вы…?

— Антуан Бернар был моим другом. Он расследовал Дюпре. И он умер.

Сибилла закрыла глаза.

— Я была здесь. В Тетрактисе. На той же церемонии. Дюпре… он тогда говорил о «чистке коллекции». О «ненужных свидетелях».

Она открыла глаза, и в них впервые мелькнуло что-то похожее на жизнь — или на ненависть.

— Я не убивала его, монсье Вернье. Но я не жалею, что он мёртв. Это всё, что я могу вам сказать.

Глава 3. Первичная заварка

Симон вернулся в тясицу. Дюбуа ждал у входа, держа в руках планшет.

— Запись с камеры, — сказал он. — Качество плохое. Камера старая, ИК-подсветка. Но…

— Покажите.

Они сели на корточки у стены, и Дюбуа включил видео. Чёрно-белая картинка, зернистая, с рывками. Чабань сверху. Пять фигур, сидящих вокруг. Лица не различить — только силуэты, движения, жесты.

— Это начало церемонии, — объяснил Дюбуа. — Мастер Хань заваривает первый пролив. Белый чай, Бай Хао Инь Чжэнь.

На экране Хань двигался с плавностью жреца. Поднял чайник, полил воду в чахай, разлил по пиалам. Жесты были точны, ритуализированы. Потом — пиалы передвинулись к участникам. Симон заметил: Дюпре взял свою левой рукой, остальные — правой.

— Кэцзи, — сказал Симон.

— Что?

— Жест благодарности. Когда младший или гость благодарит старшего, он постукивает двумя пальцами по столу. Смотрите.

На экране, после того как все отпили, четыре пары пальцев постучали по дереву. Но Симон заметил разницу: Сибилла постучала одним пальцем, быстро, нервно. Лоран — двумя, чётко, как по нотам. Мейси Чэн — тремя, медленно, словно в задумчивости. Дюпре не постучал вообще.

— Он не ответил, — прошептал Симон.

— На что?

— На приветствие. В языке чайной церемонии это оскорбление. Или… испытание.

Видео продолжалось. Второй пролив — Утёсный улун, Да Хун Пао. Вода темнее, движения увереннее. Симон смотрел, ничего не находя. Третий пролив прошёл на экране за несколько секунд — обычный жест, обычная пауза.

— Прокрутите ещё раз.

Дюбуа перемотал. Второй просмотр не дал ничего нового. Симон нахмурился, вглядываясь в зернистую картинку. Что-то здесь было не так. Он не мог сказать, что именно.