- -
- 100%
- +
Быстрая симпато-адреналовая система работает в T₀ и рассчитана на секунды. Медленная кортизоловая система легко захватывается сценариями T₊₁ и может работать месяцами.
Тело исполняет прогноз, а не реальность. Затем мозг принимает телесный ответ за доказательство угрозы, и круг замыкается.
Вопросы к себе
Когда я последний раз испытывал сильный страх, где находилась угроза — в комнате вокруг меня или в сценарии, который я проигрывал?
Какие телесные сигналы я привык считать доказательством того, что «всё плохо»?
Сколько моих вчерашних тревожных прогнозов сегодня сбылось?
Глава 2. Детектор дыма
Подгоревший тост
В любой квартире есть прибор, который ошибается чаще всех остальных, и никто не требует его починить. Это пожарный извещатель. Он взвизгивает от подгоревшего тоста, от пара из душевой, от свечи на праздничном торте. Хозяева морщатся, машут полотенцем под потолком и через минуту забывают о происшествии. Но попробуйте предложить им извещатель, который никогда не срабатывает зря, а взамен иногда пропускает настоящий пожар. Никто не согласится.
Этот простой выбор объясняет устройство человеческого страха лучше, чем многие учебники. Американский психиатр и один из основателей эволюционной медицины Рэндольф Несси назвал его «принципом детектора дыма» [19]. Если ложная тревога стоит дёшево, а пропущенная опасность смертельна, естественный отбор неизбежно настроит защитную систему на избыточную чувствительность. Большинство срабатываний окажутся ложными — и это нормальная работа, а не поломка.
Несси приводил примеры за пределами психологии. Рвота, кашель, лихорадка и жидкий стул запускаются гораздо чаще, чем реально нужно. Организм извергает съеденное при малейшем подозрении на токсин, потому что лишний раз опустошённый желудок обходится дешевле, чем отравление. Страх устроен по той же логике. Он создан для того, чтобы ошибаться в безопасную сторону.
Две ошибки
Статистики различают два рода ошибок. Ошибка первого рода — ложная тревога: система сказала «опасно», а опасности не было. Ошибка второго рода — пропуск: система промолчала, а опасность была. Идеального детектора, не совершающего ни той ни другой, не существует. Любой порог срабатывания выбирает, какую ошибку делать чаще.
Представьте нашего далёкого предка на краю африканской саванны. Сумерки, высокая трава, и в ней что-то шевельнулось. Может быть, ветер. Может быть, леопард.
Выбор леопарда в этой сцене не случаен. В южноафриканской пещере Сварткранс палеонтолог Чарльз Кимберлин Брейн нашёл череп детёныша парантропа — одного из наших дальних родственников, жившего более миллиона лет назад [20]. В затылочной части черепа зияют два круглых отверстия. Расстояние между ними точно совпадает с расстоянием между нижними клыками леопарда. Книгу о своих находках Брейн назвал вопросом: «Охотники или добыча?» Для большей части нашей эволюционной истории ответ был неутешительным.
Вернёмся к шороху в траве. Если предок решит, что там леопард, а там ветер, он потратит немного сил на бегство и немного адреналина на испуг. Если решит, что там ветер, а там леопард, он умрёт и не оставит потомства. Цены двух ошибок несоизмеримы. Отбор тысячи поколений подряд отсеивал беспечных и сохранял мнительных. Мы — потомки тех, кто вздрагивал зря.
Цена бдительности
Принцип детектора дыма не означает, что ложные тревоги ничего не стоят. Они стоят дешевле пропуска, но их цена вовсе не нулевая. Это хорошо видно в дикой природе, где за каждый испуг приходится платить временем, пищей и потомством.
В 1995 году в Йеллоустонский национальный парк в США вернули волков, истреблённых там за семьдесят лет до этого. Экологи Джон Лаундре, Люсина Эрнандес и Келли Альтендорф наблюдали за поведением оленей-вапити до и после возвращения хищников [21]. Волков было немного, и большинство оленей никогда с ними не сталкивались. Но олени изменили поведение. Самки с оленятами стали тратить на осматривание окрестностей гораздо больше времени, чем раньше, а на еду — меньше. Они начали избегать открытых мест, где хорошо кормиться, но трудно заметить приближение хищника. Исследователи назвали это «ландшафтом страха»: карта местности в голове животного разделилась на безопасные и опасные зоны, и эта карта стала управлять его жизнью сильнее, чем сами волки.
Ещё нагляднее цену страха показал эксперимент канадского биолога Лианы Занетт и её коллег [22]. На нескольких небольших островах у побережья Британской Колумбии они окружили гнёзда певчих воробьёв сетками и электрическими ограждениями, чтобы ни один хищник не мог до них добраться. Затем на части территорий в течение всего сезона размножения включали записи голосов хищников — енотов, ворон, ястребов, сов. На других территориях звучали голоса безобидных животных. Реальных хищников не было нигде. Птицы на «страшных» участках откладывали меньше яиц, реже высиживали их, реже кормили птенцов. В итоге за год они вырастили примерно на 40% меньше потомства. Ни одного воробья не съели. Их потомство сократил один только страх.
Это исследование можно считать моделью фантома в природе. Хищника нет, есть только звук. Но детектор дыма работает, мобилизация происходит, ресурсы уходят на бдительность вместо жизни. У птиц нет возможности проверить, реален ли хищник за записью. У людей такая возможность есть, и об этом вся эта книга.
Психологи Мартье Хасельтон и Дэвид Басс развили эту мысль в теорию управления ошибками [23]. По их расчётам, когда цены ошибок асимметричны, отбор создаёт систематические когнитивные искажения — и они оказываются не дефектами мышления, а его настройками. Позже Хасельтон и Дэниел Неттл назвали человека «параноидальным оптимистом» [24]. Мы склонны переоценивать опасности там, где пропуск дорог, и одновременно переоценивать свои шансы там, где попытка почти ничего не стоит.
Страхи, которые мы получаем в подарок
Если страх так важен для выживания, почему бы не встроить некоторые его формы заранее, не дожидаясь горького опыта? Эволюция так и поступила — хотя и тоньше, чем кажется.
В 1989 году психологи Майкл Кук и Сьюзен Минека провели эксперимент с макаками-резусами, выращенными в лаборатории [25]. Эти обезьяны никогда не видели змей и не боялись их. Им показывали видеозаписи, где другие макаки в ужасе отшатываются от предмета. С помощью монтажа исследователи подменяли предмет: в одних записях сородичи пугались игрушечной змеи, в других — букета цветов. Обезьяны, смотревшие «змеиные» записи, быстро начинали бояться змей. Обезьяны, смотревшие «цветочные», цветов бояться не начинали. Реакция сородичей была одинаковой. Разной была готовность мозга её усвоить.
Арне Эман и Сьюзен Минека обобщили эти и многие другие данные в концепцию «подготовленного научения» [26]. Мы рождаемся без страха перед змеями, пауками, высотой и тёмными замкнутыми пространствами. Но наш мозг заранее готов выучить эти страхи с первого раза и удерживать их очень прочно. Приматолог Линн Исбелл пошла дальше и предположила, что сама острота зрения приматов во многом сформировалась под давлением змей: тот, кто раньше замечал чешуйчатый узор в траве, чаще выживал [27].
Отсюда любопытная закономерность клинической практики. Самые распространённые фобии связаны со змеями, высотой, водой, закрытыми пространствами. Автомобилей мы боимся гораздо реже, хотя они убивают несравнимо больше людей. Эволюция готовила нас к опасностям плейстоцена, и мозг до сих пор держит для них подготовленные гнёзда.
Один укус длиною в сорок лет
Джейн сорок пять лет. Она работает библиотекарем в Бристоле и никогда не ходит в парки. Когда подруги зовут её на прогулку вдоль реки, она придумывает отговорки. Когда на улице навстречу идёт человек с собакой, она переходит на другую сторону, даже если собака крошечная и на поводке. Когда в гостях появляется хозяйский пёс, она замирает, её лицо бледнеет, и через несколько минут она находит повод уйти.
В шесть лет Джейн укусила соседская овчарка. Укус был неглубоким, потребовалось два шва на предплечье. Шрам почти не виден. Но с того дня прошло почти сорок лет, и за это время Джейн ни разу не погладила собаку.
История Джейн хорошо иллюстрирует то, о чём говорилось выше. Страх перед крупными хищными зверями относится к «подготовленным»: мозг готов выучить его с первого раза и удерживать очень прочно. Одного эпизода в раннем детстве хватило, чтобы сформировать модель «собака — это опасность», которая пережила десятилетия.
Но почему модель не пересмотрелась? За сорок лет Джейн прошла мимо тысяч собак, и ни одна её не укусила. Казалось бы, мозг должен был собрать достаточно данных, чтобы обновить прогноз. Однако Джейн каждый раз уходила от встречи, и мозг делал другой вывод: «Я не пострадала, потому что вовремя ушла». Избегание, о котором подробно пойдёт речь в следующей главе, не позволяло модели встретиться с опровержением.
В сорок пять лет Джейн решилась пройти курс терапии. Работа шла медленно и постепенно, как описано в четырнадцатой главе: сначала фотографии собак, потом видеозаписи, потом наблюдение за спокойной собакой через окно, потом встреча со старым лабрадором терапевта в одной комнате. На восьмой встрече Джейн протянула руку и дотронулась до его головы. Лабрадор зевнул и положил морду ей на колени. Она заплакала — не от страха, а, как она сама сказала, от того, сколько лет потратила на то, чтобы бояться.
Два пути к миндалине
Как именно детектор дыма устроен в мозге? Классический ответ дал американский нейробиолог Джозеф Леду в книге «Эмоциональный мозг» [28]. Он описал два пути, по которым сигнал об опасности достигает миндалевидного тела — небольшой структуры в глубине височной доли.
Короткий путь идёт от таламуса прямо к миндалине, минуя кору. Он быстрый и грубый: извилистая палка в траве для него уже змея. Длинный путь проходит через зрительную кору, где образ рассматривается подробно. Он медленнее, зато точнее: через мгновение кора сообщает, что это всё-таки палка. К этому моменту сердце уже заколотилось, а тело отпрянуло. Короткий путь выигрывает время ценой точности. Это и есть детектор дыма, воплощённый в проводке мозга.
В более поздних работах Леду внёс уточнение, крайне важное для нашей книги [29]. Миндалина, по его мнению, отвечает за обнаружение угрозы и запуск защитных реакций тела. Но само чувство страха — то, что мы переживаем и называем словом «страшно», — рождается позже и выше, в корковых системах, которые собирают воедино сигналы тела, память и толкование ситуации. Страх как переживание — уже конструкция. Миндалина подаёт сигнал тревоги, а историю об опасности пишет кора.
Плохое сильнее хорошего
Детектор дыма настроен не только на хищников. Он окрашивает всё наше восприятие. В 2001 году Рой Баумайстер с соавторами собрал данные сотен исследований и пришёл к выводу, который вынес в название статьи: «Плохое сильнее хорошего» [30].
Одно оскорбление запоминается дольше десяти комплиментов. Потеря ста евро огорчает сильнее, чем радует находка той же суммы. Негативная информация о человеке меняет наше мнение о нём быстрее и надёжнее позитивной. Одна плохая новость способна испортить день, в котором было пять хороших. Эта асимметрия видна в памяти, во внимании, в оценке людей и в принятии решений.
Для предка в саванне такая настройка была разумна. Пропущенное вкусное яблоко означало лишь чуть меньше еды сегодня. Пропущенная угроза означала конец всех будущих яблок. Но для современного человека, окружённого бесконечным потоком информации, негативный крен превращается в линзу, искажающую весь мир. Среди сотни событий дня мозг выбирает для пересказа самое тревожное.
Неизвестность как угроза
Есть ещё одно свойство детектора, которое делает его особенно склонным к фантомам. Он реагирует не только на опасность, но и на неясность.
В 2016 году группа исследователей из Университетского колледжа Лондона провела эксперимент, похожий на компьютерную игру [31]. Участники переворачивали виртуальные камни. Под некоторыми пряталась змея, и тогда испытуемый получал болезненный, хотя и безвредный, удар током. Вероятность змеи менялась по ходу игры. Учёные измеряли потоотделение, диаметр зрачков и субъективный стресс. Оказалось, что сильнее всего люди напрягались не тогда, когда удар был почти неизбежен, а тогда, когда исход был максимально неопределённым. Знать, что будет больно, легче, чем не знать.
Канадский психолог Николас Карлтон, изучив обширную литературу, предположил, что страх перед неизвестным может быть одним из фундаментальных страхов, на котором строятся многие другие [32]. Для прогностического мозга из первой главы это вполне логично. Неизвестность означает, что модель не может сделать уверенный прогноз, а значит, не может подготовить тело. В такой ситуации детектор дыма выбирает худший вариант — просто на всякий случай.
Отсюда один из самых характерных механизмов фантома: мозг путает неизвестное с опасным. Ещё не пришедшие анализы, ещё не прочитанное письмо, ещё не состоявшийся разговор превращаются в угрозу не потому, что в них есть что-то плохое, а потому, что в них пока нет ничего определённого.
Прибор из другого мира
Теперь мы можем ответить на вопрос, заданный во введении. Почему защитная система, созданная эволюцией для спасения жизни, так часто превращается в источник страдания?
Потому что изменились цены ошибок, а настройка осталась прежней. В саванне ложная тревога стоила нескольких минут бега. Пропуск стоил жизни. Сегодня пропуски редко бывают смертельными: вокруг нас нет леопардов, а большинство реальных опасностей, от болезней до финансовых проблем, развивается достаточно медленно, чтобы их заметить без паники. Зато ложные тревоги подорожали. Каждая из них оплачивается кортизолом, бессонницей, упущенными возможностями и решениями, которые так и не были приняты. Биологи называют это эволюционным несоответствием: признак сложился в одной среде, а работает в другой.
Ночь на командном пункте
Есть история, которая хорошо показывает, как устроена работа с любым детектором дыма, будь то прибор или мозг.
В ночь на 26 сентября 1983 года подполковник Станислав Петров дежурил на командном пункте советской системы предупреждения о ракетном нападении под Москвой [33]. Это было время одного из самых острых периодов холодной войны. За три недели до того советский истребитель сбил южнокорейский пассажирский самолёт. Напряжение между сверхдержавами было огромным.
После полуночи система сообщила о запуске межконтинентальной баллистической ракеты с территории США. Затем ещё одной. Затем — о пяти ракетах. На экране горело слово «старт». Инструкция требовала немедленно доложить наверх, и такой доклад мог запустить цепочку решений об ответном ударе.
Петров доложил о ложном срабатывании. Позже он объяснял свои рассуждения. Если бы США действительно начали ядерную войну, они запустили бы сотни ракет, а не пять. Наземные радары не подтверждали запуск. Система была новой, и он не доверял ей полностью. Как потом выяснилось, спутники приняли за ракетные двигатели отблеск солнечного света на высоких облаках.
Эта история не о том, что тревогу нужно игнорировать. Детектор, который сообщил о ракетах, был необходим, и в другую ночь он мог сообщить правду. Она о том, что сигнал детектора — это начало проверки, а не её конец. Петров не отключил систему и не отмахнулся от неё. Он сопоставил её сигнал с другими данными и с тем, что знал о мире. Именно этого навыка — проверять сигнал тревоги, а не исполнять его немедленно — и не хватает нашему внутреннему детектору. Его приходится добавлять сознательно.
Детектор дыма в нашей голове не сломан. Он безупречно выполняет задачу, поставленную ему в мире, которого больше нет. Именно поэтому бороться с ним бесполезно, а переубеждать его лозунгами вроде «не бойся» — наивно. С ним можно только научиться работать: отличать дым от пара из душа, прежде чем эвакуировать весь дом.
Но чтобы это стало возможным, нужно понять, как сигнал детектора превращается в устойчивую конструкцию, способную жить годами. Об этом следующая глава.
Главное в этой главе
Защитные системы организма подчиняются «принципу детектора дыма»: если ложная тревога дешёвая, а пропуск смертелен, отбор настраивает систему на избыточную чувствительность.
Мы — потомки тех, кто пугался зря. Склонность к ложной тревоге работает как эволюционная настройка, а не поломка.
Мозг заранее готов выучить древние страхи — змей, высоты, темноты, — но не новые, хотя новые опасности сегодня реальнее.
Миндалина подаёт сигнал угрозы, но переживание страха собирается позже, в коре, из сигналов тела, памяти и толкования.
Неизвестность стрессирует сильнее, чем известная неприятность. Мозг путает неизвестное с опасным.
Цены ошибок изменились, а настройка осталась прежней. В этом эволюционном несоответствии и рождается большинство фантомов.
Вопросы к себе
Какие мои страхи похожи на срабатывание пожарного извещателя от подгоревшего тоста?
Где в моей жизни я принимаю неизвестность за угрозу?
Что мне стоили за последний год мои ложные тревоги — во времени, в здоровье, в несделанном?
Глава 3. Анатомия конструкта
Утро перед презентацией
Даниэлю тридцать восемь. Он архитектор в небольшом бюро в Утрехте, и через два часа ему предстоит представить проект городскому совету. Проект хороший, он работал над ним полгода. Он выспался, позавтракал и выпил вторую чашку кофе. В поезде, где-то между станциями, сердце вдруг делает лишний удар и пускается вскачь.
Даниэль замечает это. Замечает и то, что ладони стали влажными. Мысль появляется сама: «Что-то не так». Сердце отвечает новым ускорением. Вторая мысль: «А если я прямо на заседании потеряю голос? Или сознание?» Он вспоминает, как на третьем курсе запнулся на защите курсового и услышал смешок из заднего ряда. Грудь сжимается. Дыхание становится коротким, и от этого начинает кружиться голова. Третья мысль приходит уже с оттенком ужаса: «С сердцем что-то серьёзное».
На следующей станции Даниэль выходит из поезда, садится на скамейку и звонит в бюро сказать, что заболел. Через сорок минут ему уже почти хорошо. К вечеру становится стыдно. А на следующее утро, в том же поезде, он уже прислушивается к сердцу с самой первой станции.
В этой истории нет ни одной реальной опасности. Сердце Даниэля здорово, голос в порядке, члены совета настроены доброжелательно. Но за сорок минут в вагоне был построен и испытан полноценный фантом. Разберём его на детали.
Три опоры
Любой устойчивый страх в T₊₁ держится на трёх опорах. Каждая из них по отдельности безобидна. Опасна их сцепка.
Первая опора — мысль. Словесная гипотеза об угрозе: «Я не справлюсь», «Все увидят», «С сердцем что-то не так». Такие мысли появляются мгновенно, без усилия и без ощущения, что их кто-то придумал. Американский психиатр Аарон Бек, основатель когнитивной терапии, назвал их автоматическими [34]. Они не выглядят гипотезами. Они выглядят как констатация факта.
Вторая опора — тело. Учащённое сердцебиение, поверхностное дыхание, влажные ладони, напряжённые плечи, сжатие в груди, спазм в желудке. Как мы видели в первой главе, тело исполняет прогноз мозга. Стоит мысли об угрозе появиться, симпатическая нервная система уже готовит организм к отпору.
Третья опора — биография, то есть материал из T₋₁. Смешок на третьем курсе, отец, повышавший голос за ошибку в дневнике, давний обморок в жаркой очереди. Память поставляет доказательства: «Так уже было, значит, будет снова». Здесь есть тонкость. Воспоминание не хранится в мозге как видеозапись. Каждый раз оно собирается заново, и при этом его можно изменить. Исследования Карима Надера и его коллег показали, что даже закреплённые воспоминания о страхе при извлечении снова становятся податливыми, прежде чем сохраниться опять [35]. Прошлое, на которое опирается фантом, само отчасти реконструкция.
Память, которая сочиняет
Мысль о том, что воспоминание собирается заново при каждом обращении к нему, настолько важна для понимания фантома, что стоит задержаться на ней подробнее.
В 1974 году американские психологи Элизабет Лофтус и Джон Палмер показали студентам короткие видеозаписи дорожных аварий [36]. Затем участникам задавали вопрос о скорости автомобилей. Всех спрашивали одно и то же, менялся лишь один глагол. Одних спрашивали, с какой скоростью ехали машины, когда они «соприкоснулись». Других — когда они «ударились». Третьих — когда они «врезались». Люди, услышавшие слово «врезались», оценивали скорость в среднем почти на девять миль в час выше, чем те, кто услышал «соприкоснулись».
Но самое интересное произошло через неделю. Участников снова пригласили и спросили, видели ли они на записи разбитое стекло. Никакого разбитого стекла на записи не было. Среди тех, кто неделей раньше услышал слово «врезались», утвердительно ответили примерно вдвое больше людей, чем среди остальных. Одно слово, произнесённое после события, изменило само воспоминание о событии.
Элизабет Лофтус посвятила следующие десятилетия изучению того, насколько податлива человеческая память. Её работы показали, что люди могут вполне искренне помнить детали, которых никогда не было, если эти детали были подсказаны позже. Память не архив, а мастерская. Каждый раз, извлекая воспоминание, мозг заново собирает его из фрагментов, и на эту сборку влияет всё: нынешнее настроение, чужие слова, прочитанные истории, собственные страхи.
Для фантома это имеет двойное значение. С одной стороны, материал T₋₁, на который опирается страх, менее надёжен, чем кажется. Даниэль помнил смешок из заднего ряда на защите курсового как громкий и презрительный. Возможно, он был именно таким. А возможно, это был тихий кашель, который двадцать лет пересказа превратили в издёвку. Мы не можем это проверить, и в этом суть: воспоминание, на котором держится фантом, само может быть отчасти его продуктом.
С другой стороны, податливость памяти открывает возможность. Если воспоминание собирается заново каждый раз, его можно собрать иначе. Не выдумать заново, а пересмотреть с позиции взрослого человека, обладающего знаниями и опытом, которых не было у ребёнка или студента. Многие психотерапевтические методы работают именно так: они не стирают прошлое, а помогают человеку заново его прочитать.
Кольцо
По отдельности эти три опоры не страшны. Каждый человек время от времени думает «не справлюсь», чувствует лишний удар сердца и помнит свои неудачи. Фантом возникает, когда опоры сцепляются в кольцо и начинают подпитывать друг друга.
Британский психолог Дэвид Кларк в 1986 году описал это кольцо на примере панических атак, и его модель до сих пор остаётся одной из самых влиятельных в клинической психологии [37]. Всё начинается с безобидного телесного ощущения: лишний удар сердца после кофе, лёгкое головокружение после резкого подъёма. Мозг толкует это ощущение катастрофически: «Инфаркт», «Схожу с ума», «Сейчас упаду». Катастрофическое толкование вызывает тревогу. Тревога усиливает телесные ощущения: сердце бьётся чаще, дыхание сбивается. Усилившиеся ощущения подтверждают толкование. Круг замыкается и раскручивается за минуты.
Именно это и произошло с Даниэлем в поезде. Лишний удар сердца — вероятно, кофеин плюс волнение перед выступлением — получил толкование «что-то не так». Толкование усилило ощущения. Память добавила доказательство. Учащённое дыхание вызвало головокружение, и оно стало новым аргументом. Ни на одном этапе не было опасности. На каждом этапе была убедительность.
«Если мне страшно, значит, опасно»
В кольце Кларка есть звено, которое заслуживает отдельного внимания. Оно кажется настолько естественным, что его обычно никто не замечает.
В 1995 году нидерландские исследователи Арнуд Арнц, Мэрик Раунер и Марсель ван ден Хаут провели остроумный эксперимент [38]. Людям с тревожными расстройствами и людям без них предлагали короткие описания ситуаций. В одних версиях объективная опасность была, в других её не было. Кроме того, в одних версиях герой испытывал тревогу, а в других был спокоен. Участников просили оценить, насколько ситуация опасна.
Люди без тревожных расстройств судили об опасности по фактам. Люди с тревожными расстройствами тоже учитывали факты, но делали и дополнительный вывод: если герой тревожится, значит, ситуация опасна. Даже когда объективной опасности в описании не было вовсе. Авторы назвали статью фразой, которая точно описывает этот механизм: «Если я тревожусь, значит, есть опасность».